Часть 8

      Как только утром она открыла магазин и вошла внутрь, позади послышались торопливые шаги.       Нина потянулась к выключателю, но свет включить не успела, кто-то перехватил её руку. Женщина взвизгнула, дёрнулась, но тут же ощутила настойчивое прикосновение губ к запястью.       — Что вы делаете? Пустите! — испуганно пропищала она, с трудом угадывая в темноте силуэт мужчины.       — Прости меня, Ниночка! — Яростный шёпот у лица посеял панику. Она прижалась к стене, а мужчина отпустил её руку, отступил назад.       — Кирилл, это вы? — простонала она. — Что вы вытворяете?       — Я спать не мог. Будто кожу содрали. Прости, милая. Напугал я тебя вчера.       — Ещё и сегодня! — воскликнула она. — Вы что, преследовать меня решили? Побойтесь Бога! Вы же женаты…       — Бес попутал. Ты простишь?       — Слушайте, сейчас хлеб привезут, шли бы вы уже.       — Прости. Хочешь, на колени встану?       Она в ужасе наблюдала, как тёмный силуэт становится ниже.       — Вы обалдели? Перестаньте! — зашипела она. — Я прощаю! Всё? Довольны? Уходите!       — Ты мне нравишься, Нинок. Сложно объяснить.       — Пре-кра-ти-те! — по слогам строго произнесла она. — С женатым мужчиной у меня никогда ничего не будет. Никогда! Катя вас любит, и вы её! Не тратьте на меня время — грех это!       — Трое вон вьётся вокруг тебя, если захочешь, все твои будут… — словно одержимый прошептал он.       — Вам лечиться надо! — психанула Нина и повернулась к выключателю. Быстрые шаги. Она включила свет, Кирилла уже не было.       Сердце рвалось наружу. Она еле дышала, пытаясь уразуметь его слова. Какие все? С чего он это взял? Что за одержимость вообще? Было страшно. Почему-то было страшно. Она поняла, что Кирилл человек импульсивный и предсказать его невозможно. Может, у него с головой не всё в порядке? Семьянин, казалось, порядочный человек, но… Нет, с ним точно что-то не так.       Рабочий день начался и она успокоилась, отвлеклась. Думать о своей странной жизни было решительно некогда. Но к вечеру, когда наплыв покупателей спал, Нина ощутила ужасное тягостное желание. Курить.       Только не это! Она боролась с этим столько лет, и в одночасье все её старания рухнули, стоило жизни повернуться не так. Она испытывала эту страшную тягу со дня гибели Паши, но сорвалась только сейчас. Этому есть объяснение — должно быть.       Её снова отвлекли покупатели, и Нина была благодарна.       Когда она еле-еле поднялась к своей пациентке, душевных сил не осталось совсем. Александр был угрюм, смерив её долгим взглядом, ушёл с пути. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене и сунув руки в карманы спортивных штанов. Нине он показался особенно огромным сейчас. Огромным, ленивым, сытым медведем. Его взгляд, как всегда, был прямым и внимательным. Что-то было в нём еле уловимое — тревога или тоска — у Нины не было сил разбираться.       Она медленно вводила лекарство, стараясь быть особенно внимательной, ведь усталость и душевная, и физическая сильно её подкосили. Нине хотелось упасть и уснуть, не думать больше.       Уже выйдя в прихожую и собираясь обуваться, она обнаружила Александра на прежнем месте у стены.       — Не торопись, Золушка, — устало усмехнулся он. — До полуночи далеко.       — В каком смысле? — насторожились она.       — Думал раньше напомнить, но вижу, удобного момента не дождусь. Покажешь свою проблему?       — Мне кажется, не надо, — вздохнула Нина. — Не на что там смотреть.       — Перед смертью не надышишься. Идём.       — Говорят, многим после операции хуже становится. А у меня дети. Я не могу так рисковать, — покачала она головой.       — Я не настолько плохой специалист, — скривился Александр, — хоть меня и называют живодёром.       — Я вовсе не это хотела сказать, — смутилась Нина.       — Идём. — Он кивнул в сторону своей спальни. — Это всего лишь осмотр, прям там я тебя не зарежу.       В его глазах заплясали те самые озорные огоньки, которые так ей нравились. Нина вздохнула и сдалась. Он открыл перед ней дверь.       — Колготки сними и садись, — распорядился он и остался в коридоре.       Было страшно неловко. Нина вообще старалась к мужчинам врачам не попадать, а тут ещё и дома. Но что он может сделать? Его мать за стенкой. Руки предательски тряслись, когда она быстро стаскивала колготки и отдёргивала длинную юбку. Она присела на пуф, стоящий у кровати. Александр тихо постучал и вошёл.       Нина не знала куда деть свои трясущиеся руки, куда направить взгляд. Он включил верхний яркий свет и присел на корточки.       — Показывай, — вздохнул он, и Нина, дрожа всем телом, осторожно приподняла юбку, открывая голени и колени. Она вытянула вперёд правую ногу, покрытую фиолетовыми и синими хризантемами, сотканным из капилляров и сосудов. Это были не звёздочки — галактики. Их было много по всей ноге, и Александр нахмурился, вглядываясь в причудливые узоры, сделавшие когда-то светлую кожу голубовато-фиолетовой. Приподнявшись, мужчина включил настольную лампу и опустился на пол, садясь по-турецки. Он бережно взял её крошечную ногу в свои огромные ладони, осторожно повернул к себе тыльную сторону ноги, заглядывая под колено.       — Твою-то дивизию… — обречённо простонал он, и Нина усмехнулась сквозь слёзы.       Её нога от щиколотки до самого бедра была покрыта толстыми выпирающими голубовато-синими венами. Их было не счесть и они прорезали её ногу, словно реки.       — И давно у тебя так? — сосредоточенно спросил он, осторожно проводя кончиками пальцев по витиеватым контурам вен.       — Со второй беременности, — вздохнула Нина.       — И чего ты ждёшь? — спокойно продолжал он.       — Ничего, — повела она плечом, и Александр осторожно поставил её стопу на своё колено, мягко поглаживая ладонью выпирающие рельефы. — Они не болят, я и не беспокоюсь. Просто уродство. Люди не видят и ладно.       — То есть тебя ничего не беспокоит? — В его тоне не было издёвки, а вот тревога была.       — Нет. Паша любил меня и такой. Но похудеть заставил, килограмм на пятнадцать. Я не хочу операцию.       — Но ты ведь понимаешь, что скорее всего там тромбы?       И только теперь Нина вдруг обратила внимание, что Александр продолжает тихонько поглаживать её вены: вверх, осторожно вниз, снова вверх — ласково и трепетно.       — Тромбы… — еле слышно повторила она, с блаженством закрывая глаза.       Все её чувства словно отключились, собрав внимание на его руках, этих чутких прикосновениях.       — Тромбы, Нинок, опасная штука. — Он говорил тихо, спокойно. — Ты их не чувствуешь, но они есть и в любой момент могут убить тебя. А нам это не надо, верно?       Нина смиренно кивнула, приоткрыла глаза и увидела, с каким восхищением он смотрит на эти страшные синие реки, омывающие её ногу.       — Если ты позволишь, я помогу. — Он поднял на неё решительный взгляд. — Не все их можно и нужно удалять. Знаешь, эстетика, это то, что люди придумали. Важно, чтобы всё работало правильно. Я дам тебе направление, мы выясним, где есть проблемы и решим их, согласна? Мы же хотим ещё внуков понянчить? — улыбнулся он. Нина снова кивнула. — Вот и договорились.       Нина нерешительно попыталась отнять у него свою ногу, но он будто нарочно решил рассмотреть её маленькую ступню.       — Красивые были ножки, — усмехнулся Александр, — зато теперь уникальные.       — Никогда такого не видели? — с горечью усмехнулась Нина.       — Признаться, я не понимаю, как ты вообще живёшь, — тихо засмеялся он.       — Да, боевые лошади не падают, — вздохнула она.       Они всю дорогу молчали. Александр курил, а у Нины внутри всё замирало при мысли о том, насколько бережно и тепло он к ней относится. И вовсе он не живодёр.       Хотелось курить. Это досадное желание всё портило, а ведь повода нервничать, кажется, не было. Кроме того, что он решил заняться её ногой. Ей не хотелось — очень не хотелось ходить по врачам, сдавать анализы, обследоваться, ведь у неё ничего не болит!       — Слушай, давай я просто тебя отвезу? — внезапно заявил он, и Нина тут же запротестовала:       — Нет не надо. Я не хочу. Я не готова. Мне надо подумать.       — Чего тут думать? — недовольно протянул он. — Со мной все вопросы решишь за день, без возни…       — Зачем вам это? — закатывая глаза, возмутилась она. — У меня вообще ничего не болит.       — Не надо ждать, когда заболит! Такие вены надо лечить, понимаешь?       — Хотите их вырезать?       — Если надо, то да. Нужно всё выяснить, поверхностный осмотр не выявит тромбов, необходимо УЗИ…       — Слушайте, — устало вздохнула она. — Это моё личное дело. Мне они не мешают, вам мешают?       — Такого не должно быть…       — Да? Почему? Может, у меня наследственность плохая.       — Тебе они так дороги, я не пойму?! — засмеялся он.       — Это часть меня, — твёрдо заявила Нина. — Это я. Если это кого-то не устраивает — его проблемы. До свидания.       Она умчалась в подъезд.       — Нин, да подожди! — Его оклик почему-то ударил по сердцу.       Уродство. Он считает это уродством — она уверена — только не говорит. Юлит и петляет, утверждает, что необходимо от них избавиться. Да они просто всё портят. «Красивые были ножки». Были, да, лет пятнадцать назад.       Нина очень расстроилась. Она никогда не задумывалась, что эти жуткие вены могут кого-то отпугнуть. Муж любил её, любил её болячки, шрамы, её полноту. Он оберегал её здоровье, но никогда не корил и не заставлял измениться, стать красивее или лучше.       Было так больно!       Паша как-то сказал, что мужчина выбирает глазами. Красивая женщина, значит, здоровая, способная продлить род. Но нормальный мужчина всегда понимает, что красота женщины недолговечна, как и его физические данные. Он понимает и не ждёт от женщины, что в сорок она будет выглядеть на двадцать — это смешно, ведь он тоже мальчиком не становится. А если идиот — предаст свою любимую, забыв о любви истинной. Любящий мужчина и не заметит, как время испортило её фигуру, как синие вены покрыли её ноги, бородавки, родинки, шрамы, морщины — всё это для него черты любимой женщины, её часть.       А они? Что видят они? Маленькую аккуратную женщину, упакованную в длинную юбку. Ей всегда нравился её мягкий силуэт: широкие бёдра, талия, грудь — фигура, словно гитара. Но под одеждой скрыты обвисшие грудь и живот, шрамы и родинки, морщины, дряблая кожа и вены — все прелести сорокалетней полноватой женщины без прекрас. Что испытали бы они, увидев всю эту «красоту»?       Зачем она показала ему свои ноги? Какая же глупая баба! Да их на пушечный выстрел к себе нельзя подпускать! Быть осмеянной, увидеть брезгливость или жалость на их лицах? Как это пережить и не возненавидеть себя и свою приближающуюся старость?       «Ты мне нравишься…» Да ты не знаешь, что тебя ждёт дальше. Катерина хоть и старше, а какие красивые у неё ножки, Нине такие и не снились. Лицом чуть моложе? Да через десять лет Нина станет такой же, а то и хуже.       Какие же они идиоты.       Нет. Никто из них к ней больше не приблизится. Никто, никогда не будет любить её так, как любил Паша — такой, какая она есть.       И Нина успокоилась. Безысходность накрыла её прохладным одеялом. Она не станет откровенничать, не станет никому ничего показывать. Она останется в своей длинной чёрной юбке до пола. Останется вдовой. Так лучше.