Разбойничья душа

Тишина была почти гнетущей. Уже давно стемнело, и лицо Грибоедова, подсвеченное снизу планшетом, выглядело почти пугающим. За окном сновали тени, в которых смутно узнавались не то Крылов, не то Державин, непонятно что здесь забывшие в такой поздний час. Гоголя, пришедшего сегодня первым и занявшего единственное кресло в углу, скрывала тьма, и только когда он поднимал голову, глаза его сверкали почти хищным блеском. Толстой сидел напротив окна, и лучи лунного света почти зловеще пронизывали его насквозь. Рядом сидел Пушкин, почти страшно неподвижный и не дышащий. Лермонтова почти подозрительно потряхивало. В тягучей тишине они просидели ещё некоторое время, как будто треск некачественного свечного воска был самым интересным звуком в их (не)жизни. А потом, наконец, дружно рассмеялись. Как бы они все ни были возмущены этим безобразием, не признать его юмора было совершенно невозможно. - А мне Митяй понравился, - отозвался Гоголь из своего угла, и его беззаботный тон удивительно не вязался с опасным блеском глаз. - Кто бы сомневался, - бросил мрачный Грибоедов. Он уже сам жалел, что выбрал именно этот текст для чтений. - Нет, действительно, - не унимался тот. - Надо бы какой-нибудь трактат написать. Особенности приворожения умрунов... Пособие по обучению умрунов говорить для чайников... Жизнь с умруном в условиях дискриминации по признаку мертвости... Лермонтов откровенно хохотал. В этом споре от него не было совершенно никакого толку. Выждав, когда смех стихнет, Грибоедов продолжил читать. " - А-а-а-а!!! - вопил старик, бегая вокруг приболотного камня. - Ну Никодимушка! Я ведь чувства искренние к тебе питаю! Да я за-ради нашего счастья всё сделать готов! Никодим, как белка, взбежал на сосну, уселся на ветке повыше и вопил уже оттуда: - Да чтобы я!.. Чтобы меня?!.. Да никогда!!! - Я буду ласковым и верным мужем... или женой! - взмолился Микула, стоя у сосны. Ветка от его веса обломилась, а по голому стволу он забраться не мог. - Господи! Ежели ты слышишь меня, убереги от мучительной и постыдной смерти! - взмолился в небо старый разбойник. - Прости своего раба грешного, неразумного! Я больше никогда не буду творить зло! Слышишь?! Никогда!!! Микула легонько потряс сосну - дед, вереща, вцепился в нее и продолжал истошно вопить. - Клянуся!!! Только образумь этого супостата!!! А-а-а!!! У него мой топор! Господи!!! Ты там глухой, что ли?!!" - Кощунство! - взревел басом Толстой. - Глумление! Хула! Святотатство!!! - Лев Николаевич, спуститесь с потолка, будьте любезны, - со спокойствием бесконечно глубокой черной дыры попросил Грибоедов, но его вежливо проигнорировали. Оставалось только выключить планшет - к чтению они вернутся не скоро. - Кто вообще пропустил в печать такое содомство?! - дух Толстого продолжал носиться под потолком. Никто не знал, откуда в пустой бестелесной оболочке столько голоса. - По поводу содомства, кстати, верно подмечено, - Пушкин подтянул к себе планшет и ещё раз пробежался глазами по тексту. - Вот, пожалуйста: "Я же не сразу хотел... Я даже в жены... То есть замуж... Под венец, короче, идти согласен!" - Всё-таки как хорошо бы это смотрелось, будь оно комедией! - привычно вздохнул Грибоедов. - Александр Сергеевич! - громыхнуло одновременно со всех сторон. - Между прочим, есть вещи, которые должны нас интересовать куда больше, - снова заговорил Гоголь. - Например, каким образом водяной Ихонор может находиться на суше? Теоретически он рыба, следовательно, без воды сразу же должен издохнуть. - Куда ему издохнуть, скажите пожалуйста, если он и так нежить? - хмыкнул Пушкин. - А меня всё-таки интересует, кто из них будет муж, а кто - жена, - едва сдерживая новый приступ хохота, произнес Лермонтов. Пушкин захихикал. - Мужеложцы окаянные! - снова заревело под потолком. - Эти чтения нужно немедленно прекратить! Я слишком стар и слишком женат для подобных извращений! - Мужеложцы-то да, но неужели вам, досточтимый Лев Николаевич, не хочется во всем этом разобраться? - елейным голоском почти пропел Лермонтов. - Спускайтесь, будем искать, кто из них альфа, а кто омега... Негодующий крик Толстого утонул в дружном хохоте. - Послушайте, господа, это не имеет никакого отношения к сути! - взмолился Грибоедов, опасливо косясь на Толстого, все ещё висевшего над головами других классиков. - Вот, посмотрите, какой любопытный ход. В этой части автор пишет: ммм... бла-бла... Вот. "Никодим, как белка, взбежал на сосну..." А в конце произведения, когда Никодим уже умрет, Смерть обратится к нему "Векша", то есть белка... Как глубоко, не правда ли? - И почему мы должны замечать это сами?! - из-под потолка снова заговорил Толстой. - Почему бы не написать прямым текстом, что Никодим был некрещенным, что называли его в младенчестве Векшей, сиречь белкой, потому что рыжий и прыткий... - Вы опять недовольны объемом, Лев Николаевич? - удручённо уточнил Пушкин. - Да, я опять недоволен объемом! - вызывающе донеслось сверху. - Вам не надоело? Давайте лучше про перевертышей перечитаем, - Гоголь поднял голову от своих записей, и глаза его опять нездорово заблестели в темноте. - А что вы там пишете, любезный Николай Васильевич, позвольте полюбопытствовать? - Пушкин привстал на стуле. Последнее время он начинал подозревать, что Гоголь подворовывает идеи у других авторов. - Не позволю, любезный Александр Сергеевич, не позволю. Крылов отскочил от окна и откинулся на тучку, смеясь. Нет, эти младшие классики были совершенно умилительны! Столько всего можно было бы обсудить, а им бы только хулу да мужеложцев подавай! Бабы базарные, честно слово! Лишь бы сплетен наплодить да друг на друга погаркать... А как же авторский стиль? Как же глубокое знание матчасти и славянского бестиария? Как же колорит эпохи, в конце концов?! А эпилог до чего хорош! Сам Иван Андреевич едва не плакал! Иван Андреевич, не кто-нибудь! Тяжело вздохнув над этими неразумными детьми, Крылов поднялся с тучки и неспешно двинулся к своим чтениям. Они с Фонвизиным и Державиным обычно собирались гораздо позже, чем младшие классики. И успевали за ними подсмотреть, хе-хе... Державин обещался вообще к символистам двадцатого века наведаться, интересно, что они у себя читают. Их, наверное, больше на лирику тянет. Помнится, они нашли где-то песенку - не лучшее исполнение, на самом деле, - ахматовского "Углем наметил на левом боку...", так их потом Анна Андревна до утра по саду гоняла и заставляла стихи свои читать. Эх, молодежь-молодежь...