Сказы о змеях

- Да будет вам известно, что слово «бестиарий» происходит не от слова «бес», а от слова «бестия», – зло и отчаянно отрапортовал Гоголь. - Час от часу не легче! – не унимался Толстой. - «Bestia» означает животное по-латыни, – равнодушно вставил Грибоедов. Он был уверен в том, что этот спор, во-первых, абсолютно бесполезен, а во-вторых, не имеет никакой возможности для мирного разрешения и, таким образом, есть беспощадный в своей бессмысленности полнейший беспрспективняк. - Я сказал нет! – вскинулся Лев. От гнева он беспокойно носился над столом, и его громоздкая бестелесная фигура почти ощутимо довлела над сухонькой фигуркой Николая. Впрочем, в ком из них злобы больше, ещё тоже сомнительно: Гоголь сверкал глазами, как чихуахуа, учуявшая чужака, он весь был 55 кило рафинированной ярости. Слушать препирательства не хотелось, но уйти Грибоедов не мог уже хотя бы просто потому что сам организовал этот бедлам, а мы в ответе за тех, кого приручили. Дело-то, собственно, заключалось в следующем. На еженедельные чтения Николай Васильевич пришёл подозрительно сияющим. Гоголь заявил, что у того самого автора на том самом Фикбуке, к которому они все питали искреннюю глубокую любовь (нет, во всяком случае, не все), есть прелюбопытнейшая работа. Так и сказал – «прелюбопытнейшая», растягивая гласные, как будто неудобопроизносимость этого слова могла как-то склонить Грибоедова к нужному решению. С самого начала было ясно: взгляды Гоголя и Толстого на эту работу близки настолько, насколько Омск близок к Урюпинску. Приблизительно на этом моменте Пушкин и Лермонтов, заговорщицки перешёптываясь, начали делать ставки. Удивительно, как быстро они забыли свои недавние склоки, включая прошлые чтения, когда Михаила Юревича пришлось, как мальчишку, выставить за дверь, чтобы не дошло до рукоприкладства. Впрочем, Грибоедов не мог не признать, что действительно любопытно было бы посмотреть на драку – в их-то положении. Впрочем, до драки и сегодня недалеко. Классики уже оставили привычные витиеватые обороты и подходили к откровенным ругательствам, пока ещё прикрытым литературой, а взгляды были уже красноречивее любого ругательства. Грибоедов вынужден был признать, что в схватке за порядок с вдвойне превосходящими силами противника бессилен. Он тоскливо взглянул на разбитый планшет, как будто тот знал, что делать. Планшет молчал. Возможно, его следовало включить, и дело пойдет лучше. «Давно это было… В то время небо было повыше, и моря – поглубже, горы – поострее, леса – дремучее, а люд… А, впрочем, не об них сказ». А, это они уже читали. И что не понравилось Толстому? Он и сам любитель побрюзжать на прогресс. Грибоедов хорошо помнил, сколько нервов пришлось положить на алтарь за право читать с планшета, с «этого гнусного книгоподобия», как выразился Толстой. Следующую главу откроем. «Неведомо, кто породил сего змея – древние боги ли, могучие волоты али само злато сотворило себе защитника да хозяина». Хорошо написано! В последних главах, конечно, слог страдает, а здесь очень даже достойно. Былина бы славная вышла из этой главы, если, например, со стороны Айлыпа писать. Хотя тут трагедия самого Полоза. Да! Именно трагедию из этого и надо сделать! Тогда – идеально. И что все эти современные авторы так в прозу лезут… Басовитый хохот отвлёк драматурга. Пушкин и Лермонтов, переглядываясь и шепча, что-то искали в комнате. Но эти двое сейчас были скорее способы на нервные смешки, да и ни у одного из них не было такого глубокого баритона. Грибоедов внимательно осмотрел комнату, но ожидаемо не обнаружил там ничего странного. Странное было не в комнате. Может быть, где-то снаружи? Аккуратно, делая вид, что продолжает читать, классик повернул голову, чтобы в поле зрения попадало окно. Тёмная тень в нём мелькнула и исчезла.