Холодное Рождество

О том, что он остаётся в Хогвартсе на каникулы, Регулус никому не сказал. Не потому что боялся насмешек — просто не хотел объяснять. Объяснять, почему он не едет домой, когда большинство учеников упаковывают чемоданы с предвкушением. Почему он не получил от родителей ни одного письма с просьбой вернуться. Он просто записал своё имя в списке остающихся и надеялся, что никто не спросит. Джеймс спросил, конечно. — Ты чего не едешь? Родители заняты? — Что-то вроде того, — соврал Регулус, глядя в сторону. Сириус, сидевший рядом, ничего не сказал. Он знал правду. Знал, что их мать не писала Регулусу ни разу после того первого, ледяного письма. Знал, что отец вообще не упоминал младшего сына в разговорах со старшим. Сириус ничего не сказал, но перед отъездом хлопнул брата по плечу и буркнул: — Не скучай. Я вернусь через две недели. И привезу тебе что-нибудь… запрещённое. Это было неловко, по-мальчишески, но Регулус почувствовал тепло в груди.

***

Письмо от матери пришло почти сразу после того, как Регулус отправил своё первое — и единственное — послание домой. Он долго сидел над пергаментом, комкая черновики. Как написать «я попал в Гриффиндор» так, чтобы это не звучало как приговор? Никак. Он написал просто: «Дорогая мама, я распределён в Гриффиндор. Прости. Регулус». Ответ пришёл на следующий день. Маленький конверт из плотной, дорогой бумаги. Без рождественских украшений. Без лишних слов. Регулус развернул письмо в пустом коридоре, прислонившись к холодной каменной стене. «Регулус. Мне пришло твоё письмо. Не могу сказать, что я не разочарована. Но сейчас уже ничего не изменить. Просто постарайся сохранить честь и достоинство даже на таком факультете. Твоя мать». Он перечитал четыре раза. В этих словах не было крика. Не было угроз. Не было прямого «ты нас опозорил». Но было что-то худшее. Обжигающий холод. Разочарование, которое она даже не пыталась скрыть. И всё же… Регулус почувствовал другое. Между строк. Она не написала «ты больше не мой сын». Не вычеркнула его из семейного древа. Она просто… не знала, что делать. Отец никогда не показывал любовь — только требовал. Мать… мать скрывала её. За холодностью, за правилами, за «сохранением лица». Регулус знал это. Знал, что она по-настоящему любила сыновей. Но любовь была слабостью. А слабость Блэки не показывали. Он сложил письмо и убрал в карман мантии. Не в сумку — в карман, близко к сердцу. «Она не отвернулась, — подумал он. — Она просто… не умеет иначе». Это не сделало боль меньше. Но сделало её понятнее.

***

Хогвартс без учеников был другим. Тихим. Коридоры, где обычно кипела жизнь, теперь гуляли эхом. Портреты перешёптывались — тише, чем обычно, будто тоже уважали праздничное затишье. Лестницы двигались медленнее, без обычной спешки. Регулус бродил по замку один. Он зашёл в библиотеку — она была почти пуста, только пара старост из разных факультетов корпели над учебниками. Зашёл в Большой зал — столы сдвинули, оставив только два длинных стола для тех, кто остался. Он чувствовал странную смесь облегчения и одиночества. Облегчения — потому что не нужно было ехать в особняк. Не нужно было смотреть в глаза отцу. Не нужно было выслушивать молчаливые упрёки матери. Одиночества — потому что… некуда было возвращаться. «Дом, — подумал он. — Это слово больше ничего не значит».

***

За ужином в сочельник он узнал, что осталось не так мало учеников, как он думал. Несколько слизеринцев — те, чьи семьи жили слишком далеко. Парочка когтевранцев, которые решили, что экзамены важнее Рождества. Три хаффлпаффца, сбившихся в кучку в дальнем конце стола. И Римус. Регулус заметил его не сразу. Римус сидел в углу гостиной, когда Регулус спустился после ужина, и читал книгу. Не делал вид — действительно читал, водил пальцем по строкам, шевелил губами. — Ты тоже остаёшься? — спросил Регулус, садясь напротив. Римус поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? облегчение? — но он быстро спрятал это за привычной маской спокойствия. — Да. Родители… заняты. Регулус понял, что это неправда. Или не вся правда. Но спрашивать не стал. — Я тоже остаюсь, — сказал он просто. Римус кивнул, и в этом кивке было что-то тёплое. «Мы оба знаем, почему. И оба не хотим говорить». — Хочешь, завтра погуляем по замку? — спросил Римус. — Говорят, в Рождество на седьмом этаже появляется комната, полная снега. Даже если на улице нет. Регулус улыбнулся — первый раз за несколько дней. — Давай. Вечером они сидели в гостиной у камина. Портреты на стенах уже «уснули» — кто-то притворно, кто-то всерьёз. Тишину нарушало только потрескивание поленьев. Регулус рассказал о письме. Не всё — но главное. Мать разочарована. Отец молчит. Он чувствует вину, хотя не знает, за что именно. Римус слушал, не перебивая. Когда Регулус замолчал, он сказал тихо: — Знаешь, я тоже не поехал домой. Но не потому что родители не звали. А потому что… я боюсь. Регулус поднял голову. — Чего? Римус помолчал. Потом сказал: — Полнолуние выпадает на каникулы. Если я буду дома… я могу навредить им. Они отказываются запирать меня. Говорят, что я их сын, а не зверь. Но я знаю, что они не спят всю ночь. Прислушиваются. Боятся. Его голос дрогнул. — В Хогвартсе есть Выручай-комната. Там безопасно. Я могу быть один и не бояться, что… что проснусь утром и узнаю, что сделал что-то непоправимое. Регулус смотрел на друга. На его бледное лицо, на сжатые кулаки, на глаза, которые смотрели в огонь и не видели его. «Он боится себя, — понял Регулус. — Не родителей. Не чужих. Себя». — Ты не зверь, — сказал он. — Ты мой друг. Римус посмотрел на него. В его глазах блеснуло что-то — благодарность? облегчение? — но он быстро опустил голову. — Спасибо, — прошептал он. Они долго сидели молча. Каждый думал о своём. Но молчание было не тяжёлым — оно было общим.

***

Регулус проснулся от того, что в спальню проник луч солнца — редкий гость в декабре. Он сел на кровати. Спальня первокурсников была пуста — все разъехались. Четыре пустые кровати с аккуратно застеленными одеялами. Только его — неубранная, скомканная. На тумбочке лежало несколько свёртков. Он открыл их по очереди. От Сириуса — шарф. Красно-золотой, связанный вручную. Неровными стежками, с торчащими нитками. Регулус не сдержал улыбку. Сириус явно мучился с иглой — он ненавидел рукоделие. Но связал. Для него. Маленькая записка прилагалась: «Не замёрзни, малыш. Это я сам. Так что не смейся. Твой Сириус». Регулус надел шарф поверх пижамы. Он был тёплым. И немного кололся. От Римуса — книга. «Редкие и малоизвестные зелья Европы». Старое издание, с потрёпанным переплётом и пожелтевшими страницами. На форзаце аккуратным почерком: «Регулусу. Чтобы было что почитать в тихие вечера. С Рождеством. Римус». От родителей — ничего. Нет, не совсем ничего. Маленький кошелёк с галеонами, привязанный к сове, которая прилетела утром. Без записки. Без пожелания. Просто деньги. Регулус взял кошелёк, подержал в руке. Положил на тумбочку. Он не знал, что чувствовать. Злость? Обиду? Облегчение? «Они не забыли, — подумал он. — Они просто… не знают, что ещё сказать». Это было хуже, чем крик.

***

Римус не обманул. На седьмом этаже, напротив гобелена с танцующими троллями, они трижды прошли мимо стены — и появилась дверь. Внутри была комната, полная снега. Не холодного, не мокрого — пушистого, сухого, как в первый день зимы. Искрящегося в свете свечей, которые плавали под потолком. Регулус шагнул внутрь и замер. — Как… как она это делает? — спросил он. — Не знаю, — Римус улыбнулся. — Но мне кажется, эта комната даёт то, что тебе нужно. Не то, что ты просишь. А то, что тебе действительно нужно. Регулус оглянулся. Снег лежал ровным слоем, ни следа. Он наклонился, сгрёб горсть — холодный, настоящий. — Можно слепить снеговика? — спросил он. — Думаю, да. Они лепили молча. Сначала шары, потом нос из принесённой с собой морковки (Римус догадался взять с ужина), потом глаза из двух камешков, которые Регулус нашёл в кармане. Снеговик получился кривым, с набок съехавшей головой и слишком длинным носом. — Он похож на профессора Флитвика, — сказал Регулус. — У Флитвика нет морковки, — возразил Римус. — Это была бы замечательная морковка. Они рассмеялись. Громко, свободно, не оглядываясь. Регулус вдруг понял, что не смеялся так уже… давно. Может быть, никогда в Хогвартсе. А может быть, и дома. Он посмотрел на Римуса. На его раскрасневшееся лицо, на снежинки в волосах, на улыбку — настоящую, не прятанную. «У него есть тайна, которая может его уничтожить, — подумал Регулус. — Он боится себя. Но он здесь. Он смеётся. Он живёт». — Римус, — сказал он. — М? — Спасибо, что остался. Римус повернулся к нему. В его глазах не было привычной маски спокойствия — только тихая, усталая благодарность. — Спасибо, что ты есть, — ответил он. — Это… это много значит. Больше, чем ты думаешь. Они постояли ещё немного, глядя на кривого снеговика. Потом Римус сказал: — Пойдём? На завтрак уже пора. — Идём. Они вышли из комнаты. Дверь за ними исчезла, будто её никогда и не было. Но снег на их мантиях остался. И тепло в груди — тоже.

***

Перед сном Регулус сидел у окна в спальне. Звёзды мерцали ярко — холодные, далёкие, красивые. Он достал письмо матери. Перечитал его снова. «Просто постарайся сохранить честь и достоинство даже на таком факультете». «Я сохраню, — подумал он. — Но не так, как вы хотите. По-своему». Он спрятал письмо обратно в карман. Лёг. Натянул одеяло до подбородка. Шарф Сириуса висел на спинке кровати. Книга Римуса лежала на тумбочке. Кошелёк с галеонами — рядом. Он закрыл глаза. «Может быть, — подумал он, — дом — это не место. Это люди, которые остаются, даже когда могут уйти». И с этой мыслью он заснул.