Пир во время чумы

Первые дни заточения были для Регулуса самой суровой пыткой из всех, что он мог вообразить. Глупая, детская надежда, что всё обойдётся строгим выговором и лишением карманных денег, разбилась о холодную реальцию. Дверь в его собственную комнату была заперта сложным заклятьем. Ручки на окнах — тоже. Железная хватка магии, против которой его скромных познаний было катастрофически мало. Его выпускали лишь трижды в сутки: принести еду, унести поднос — и ни единого лишнего слова. В эти короткие моменты он жадно ловил взгляд матери или отца, ища в их глазах хоть тень раскаяния, но находил лишь ледяную, непоколебимую твёрдость. Одиночество было густым, как смог, заполняя каждый угол роскошной, но ставшей клеткой комнаты. Единственным его спасением была небольшая ванная, примыкавшая к спальне. «Хотя бы в туалет отпрашиваться не надо», — мрачно усмехался он про себя. — Маленькие радости заключённого Блэка». Его мир сузился до четырёх стен, огромного стеллажа с книгами и тиканья напольных часов. В первую ночь он попытался взломать замок на двери. Он не был силён в боевых заклинаниях — его талант лежал в зельях и трансфигурации. Но отчаяние придало смелости. Он достал палочку, прицелился в замочную скважину и прошептал первое пришедшее на ум заклинание. Заклинание отскочило. Родители предусмотрели защиту — сложную, древнюю магию, против которой его школьные знания были бесполезны. Отскок ударил его в лицо. Боль была резкой, но короткой. На скуле расцвёл синяк. Было больно. Было стыдно. Он больше не пробовал взламывать дверь. Книги, его главную страсть, ему выдавали дважды в неделю. Каждый томик дядя Альфард или мать внимательно изучали, выискивая любые намёки на «неподобающее» содержание. Магия, история чистых родов, трактаты по этикету — вот что считалось достойным чтением. Регулус глотал страницы, не столько от любви к предмету, сколько от отчаяния. Он пытался хоть как-то занять разум, чтобы не сойти с ума от безделья и обиды. Через три дня закончилось наказание Сириуса. Регулус, прильнув к окну в тот утренний час, когда его дверь была заперта, видел, как брат вышел из дома. Сириус шёл легко, почти прыгал, сбросив с плеч груз домашнего ареста. «На встречу с Мародёрами», — подумал Регулус без горечи. Почти без горечи. Сириус не обернулся. Но Регулус знал: брат не забыл о нём. Их разговор сквозь стену — «Ты изменился», «Это не их заслуга» — остался с ними обоими. Дни в заточении слились в однообразную, липкую муку. Регулус уже перестал их считать, теряя счёт времени в тиканье часов и смене блюд на подносе. Поэтому, когда на утро, которое могло быть десятым, а могло и пятнадцатым, дверь открылась не для слуги с едой, а для матери в парадном платье из тёмного шёлка, это показалось сюрреалистичной галлюцинацией. — Облачайся в лучшее, — сказала Вальбурга, не входя в комнату. Её голос был ровным, как поверхность мёрзлого озера. — Свадьба Нарциссы. Через час мы выезжаем. Ты будешь вести себя безупречно. Это не просьба. Дверь закрылась. Регулус стоял посреди комнаты, ошеломлённый. Свадьба. Выход. Пусть и под конвоем, под прицелом сотен осуждающих глаз родни — но выход. Он повиновался механически, надевая нарядный камзол. Чувствовал себя не гостем, а экспонатом, которого ненадолго извлекли из запасников для демонстрации благополучия семьи. Мысли о кузинах пронеслись в голове ураганом. С Нарциссой они общались сухо и формально. Она была на несколько лет старше, и между ними лежала пропасть, заполненная лишь общими фразами о погоде и учёбе. Она казалась ему существом с другой планеты — прекрасной, холодной и бесконечно далёкой. Андромеда… мысль о ней вызывала острую, сладковатую боль. Она была другой. Единственной, с кем и он, и даже Сириус в былые времена, могли говорить по-настоящему. Она смеялась их шуткам, слушала, не осуждая, их детские жалобы и мечты. Она казалась маяком здравомыслия в этом безумном семейном море, помешанном на чистоте крови. Но её свет погас для дома Блэков. Её выжгли с фамильного древа, словно она никогда не существовала. Теперь общение с ней, если оно вообще возможно, висело на тонкой, рискованной нити переписки. Каждое письмо было актом тихого мятежа. И была Беллатриса. С ней всё было сложно и парадоксально. С Сириусом они сцепились, как яростные псы, с первой же встречи. Их взгляды на мир сталкивались с такой силой, что, казалось, сыпались искры. Но с Регулусом… с ним у Беллы были свои, особые отношения. Она могла быть пугающей в своей фанатичной страсти, её речи о могуществе и чистоте крови иногда леденили душу. Но она никогда не навязывала ему свои взгляды напрямую, не читала нотаций, как родители. Для него она была просто старшей сестрой — иногда резкой, но всегда интересной, сильной, уделявшей ему внимание, которого так не хватало. Он её побаивался. Но и тянулся к этому бушующему огню. Зал церемонии в особняке Блэков сверкал роскошью. В центре, подобная изысканной лилии, стояла Нарцисса. Рядом с ней — высокий, бледный юноша с волосами цвета льна и глазами, холодными, как озеро в декабре. Люциус Малфой. Его имя Регулус слышал в разговорах родителей — всегда с одобрительным, почти почтительным оттенком. Теперь он видел его самого. Взгляд Люциуса скользнул по Сириусу с едва заметным презрением. На Регулусе же тот же взгляд задержался на секунду дольше — оценивающе, как на интересном, но пока не раскрытом активе. Изучая. Взвешивая. Регулус почувствовал себя мухой под стеклом. Или — что хуже — картиной на аукционе. Его оценивали. И цена пока не была назначена. На другом конце зала, в тени высокой арки, Орион Блэк беседовал с отцом Люциуса, Абраксом Малфоем. Их разговор был тихим, но время от времени оба бросали взгляды на подрастающее поколение. Взгляд отца, скользнувший по Регулусу, был подобен щупу, проверяющему металл на прочность. Не одобряющим, не осуждающим — констатирующим. «Вот материал. Что с ним делать?» Регулус стоял в стороне, стараясь быть незаметным, автоматически прикрывая ладонью едва заметный, но всё ещё желтоватый синяк на скуле. Тень не укрылась от зорких глаз. — Регулус, что с тобой? — перед ним материализовалась Беллатриса. Её тёмные глаза, всегда горевшие странным внутренним огнём, сейчас изучали его с непривычной мягкостью. — Твоя кузина выходит замуж, а ты будто лимон проглотил. За ней, как мрачная тень, следовал её муж, Родольфус Лестрейндж. Он всегда казался Регулусу тенью — молчаливой, опасной, но почему-то не злой. Белла сразу поймала его жест. — Идиот, — сказала она без злобы. — Пытался сломать дверь? Регулус опустил глаза. — Откуда вы знаете? — Потому что я была такой же дурой в твоём возрасте, — усмехнулась Беллатриса. — Пойдём. У меня есть тонирующее зелье. Нельзя, чтобы наследник главной ветви Блэков выглядел… потрёпанным. В тишине бокового кабинета, пока ватный тампон, повинуясь её палочке, замазывал синяк, она смотрела на него пристально. — Так, — тихо проговорила она. — Долго сидеть будешь? — Всё лето, — ответил Регулус. — Наверное. Он ждал насмешки. Но вместо этого Беллатриса лишь тяжело вздохнула. В её взгляде промелькнуло что-то почти похожее на понимание. — Не убивайся, — сказала она неожиданно просто. — Всех наказывали. Все мы когда-то провинялись перед фамильной честью. Регулус невольно взглянул на Родольфуса. Тот, поймав его взгляд, медленно, почти незаметно кивнул. В этом кивке было молчаливое признание: «Я тоже это пережил. Выживешь и ты». Они вернулись в зал. Регулус занял место рядом с Сириусом. Тот сидел, откровенно скучая, но при появлении брата едва заметно кивнул — не для всех, только для него. Церемония лилась вокруг них торжественным потоком. И тогда, в момент, когда родители были увлечены происходящим, Сириус, не глядя на брата, резким движением положил перед ним на стол сложенный вчетверо листок пергамента. — От Андромеды, — прошептал он сквозь зубы, глядя прямо перед собой. — Она передала через меня. Сказала, что это важно. Регулус замер. Андромеда. Даже будучи изгнанной, выжженной, забытой — она помнила. В этом простом листке была частичка того тёплого, разумного мира, который она когда-то олицетворяла. Он быстро сгрёб письмо в карман. — Спасибо, — прошептал он. Сириус не ответил. Но Регулус заметил, как дрогнули его пальцы, сжимающие край скатерти. Он тоже скучал по ней. Он тоже помнил. В кармане пергамент жёг бедро, как тайный огонёк. Регулус не мог прочитать письмо сейчас — мать сидела слишком близко, её взгляд, острый как булавка, то и дело впивался в него. «Держись с достоинством», — говорила она одним только взглядом. Он выпрямился. Сложил руки на столе. Сделал лицо, которое она хотела видеть. Но внутри, глубоко под слоями страха и привычного послушания, огонёк горел. Это крошечное, запретное тепло в кармане было его единственным, самым ценным сокровищем. И самым опасным секретом. Церемония закончилась. Регулус пошёл к выходу, чувствуя тяжесть письма. Он не прочитал его — не мог, когда мать смотрит в спину. Но знал: там, в этих строчках, есть кто-то, кто помнит его настоящего. Кто не забыл. Кто ждёт. И этого было достаточно, чтобы не сломаться.