Огоньки в темноте

Комната Регулуса тонула в сером сумраке июльского вечера. Он сидел на кровати, сжимая в руках сложенный листок пергамента — тот самый, который Сириус передал ему на свадьбе. Три дня он не решался открыть его. Боялся. Не содержания — своей реакции. Теперь, когда дом затих, когда за дверью не слышалось шагов матери, он развернул письмо. Почерк Андромеды был таким же, как он запомнил — твёрдым, но женственным, с изящными завитками. «Дорогой Регулус, Если ты читаешь это письмо — значит, Сириус не подвёл. Передай ему спасибо. И прости, что втягиваю вас обоих в эту тайную переписку. Но я не могла молчать. Я знаю, что ты наказан. Знаю, что ты заперт в своей комнате. Знаю, что они отрезали тебя от друзей. Поверь, я знаю это чувство — когда тебя стирают из жизни, будто тебя никогда не существовало. Но ты существуешь, Регулус. Не дай им убедить тебя в обратном. Ты умный, добрый и сильный. Сильнее, чем сам думаешь. Ты уже сделал то, на что у меня не хватило смелости в твоём возрасте — ты выбрал свой путь. Не их. Свой. Держись. Пожалуйста. Ради себя. Ради тех, кто тебя любит. Мы с Сириусом — всегда на твоей стороне. Даже если нас разделяют стены и запреты. Твоя Андромеда». Регулус перечитал письмо три раза. Потом спрятал его под подушку — туда же, где лежал шарф, подаренный Сириусом, и старая книга от Римуса. «Ты существуешь», — повторил он про себя. Эти слова грели. Но где-то глубоко, под ними, оставалась пустота. Андромеда говорила о смелости. А он чувствовал только страх и усталость. В конце июля Вальбурга объявила, что Регулус примет участие в Летнем конкурсе юных зельеваров. — Ты должен показать, на что способен, — сказала она. Её голос был ровным, как всегда. — Гильдия зельеваров проводит отбор среди самых талантливых учеников. Это престижно. Это важно для твоего будущего. «Для моего будущего или для фамилии?» — хотел спросить Регулус, но промолчал. Он давно научился не задавать вопросов, на которые не хочет слышать ответ. Конкурс проходил в Лондоне, в старинных залах Гильдии зельеваров. Регулус никогда раньше там не был. Здание поражало величием — высокие потолки, мраморные полы, портреты древних мастеров, которые смотрели на проходящих с молчаливым превосходством. Участников было немного. Человек двадцать — со всей Британии. Некоторые приехали с родителями, некоторые — с наставниками. Регулус был один. Мать осталась ждать в вестибюле. Он занял своё место за лабораторным столом. Инструменты были идеально чистыми, ингредиенты — разложены в идеальном порядке. Всё дышало точностью и холодом. Именно тогда он заметил её. Девушка стояла за соседним столом, изучая список ингредиентов. Тёмные волосы были собраны в низкий хвост. На ней была простая серая мантия — не такая дорогая, как у других участников, но опрятная. Она не смотрела по сторонам, не пыталась разглядеть конкурентов. Она просто работала. Регулус наблюдал за ней краем глаза. Она резала корни мандрагоры с идеальной точностью — не слишком мелко, не слишком крупно. Добавляла ингредиенты в котёл в той последовательности, которую он сам считал единственно правильной. Её зелье меняло цвет ровно в те моменты, когда должно было. «Она знает, что делает», — понял Регулус. Он отвлёкся — и чуть не испортил свой отвар. Пришлось собирать концентрацию заново. Когда время вышло, судьи прошлись между столами, пробуя, нюхая, оценивая. Регулус не смотрел на них. Он смотрел на неё. Она тоже не смотрела на судей. Она вытирала руки о тряпку и убирала инструменты. Объявили результаты. Регулус занял второе место. Первое — она. — Мисс Эмили Макмиллиан, Академия «Северное сияние», Эдинбург, — провозгласил главный судья. Она вышла вперёд, приняла награду — серебряный флакон с гравировкой — и коротко кивнула. Ни улыбки, ни гордости. Просто спокойствие. Мать ждала его в вестибюле. Регулус подошёл, сжимая в руке диплом и серебряный флакон за второе место. Он знал, что это не то, чего она ждала. — Второе место, — сказала Вальбурга, не глядя на награду. Её голос был ровным, но в нём чувствовался холод, который Регулус научился распознавать. — Ты уступил какой-то девочке из Эдинбурга. — Её зелье было лучше, — ответил Регулус, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Лучше? — Вальбурга подняла бровь. — Ты — Блэк. Твои предки стояли у истоков Гильдии зельеваров. А ты уступил девочке из Академии, о которой никто не слышал. Она помолчала, разглядывая его. — Впрочем, — добавила она, — участие в конкурсе уже само по себе достижение. Для некоторых. Она развернулась и пошла к выходу, не дожидаясь, пока он её догонит. Регулус остался стоять, сжимая флакон так, что побелели костяшки. «Для некоторых». Она не сказала «ты разочаровал». Не сказала «я злюсь». Она сказала «для некоторых» — и этим дала понять, что он не входит в их число. Он спрятал флакон в карман и пошёл за ней. Регулус подошёл к Эмили после церемонии, пока родители других участников собирали вещи. — Поздравляю, — сказал он. — Твоё зелье было идеальным. Она посмотрела на него. В её глазах не было высокомерия — только спокойное любопытство. — Спасибо. Твоё тоже было хорошим. Чуть не хватило до идеала. — Я отвлёкся. — На что? Он не знал, что ответить. Правда — «на тебя» — звучала глупо. — На свои мысли, — сказал он. Она усмехнулась — едва заметно, только уголками губ. — Бывает. Они разговорились. Сначала о конкурсе, о рецептах, о том, как трудно достать свежий корень мандрагоры в Британии. Потом о большем — об учёбе, о книгах, о том, как они оба полюбили зелья не за оценки, а за сам процесс. — Ты в Хогвартсе, да? — спросила она. — Я слышала, у вас там неплохая лаборатория. — Неплохая, — ответил Регулус. — Но Слизнорт слишком любит похвалу. Она рассмеялась — тихо, искренне. — У нас то же самое. Профессор МакКиннон считает, что лучший способ мотивировать — это говорить, какие мы никчёмные. Действует, но осадочек остаётся. Они проговорили почти час. О рецептах, о редких ингредиентах, о том, как трудно быть лучшим, когда от тебя ждут только одного — победы. На прощание она протянула ему листок бумаги. — Пиши, если захочешь обсудить что-то умное. У меня мало собеседников, которые понимают разницу между вытяжкой коры и настоем. Регулус взял листок. На нём был аккуратно выведен адрес. — Я напишу, — сказал он. Она кивнула и ушла. Регулус написал ей через неделю. Не потому что ему было одиноко — потому что ему нужно было с кем-то говорить. О зельях. О книгах. О чём угодно, кроме заточения, кроме родителей, кроме чувства, что он задыхается. Она ответила через три дня. «Регулус, привет. Твой вопрос про стабилизацию аконита заставил меня задуматься. Я проверила свои записи — ты прав, добавление лаванды меняет кислотность. Но что если попробовать не лаванду, а корень валерианы? Он даёт схожий успокаивающий эффект, но не влияет на кислотность...» Регулус улыбнулся, читая. Он ответил в тот же вечер. Их переписка стала его тайным убежищем. Когда стены комнаты давили, когда одиночество становилось невыносимым, он писал ей. О зельях, о прочитанных книгах, о мечтах. Она отвечала всегда. Иногда коротко, иногда длинными рассуждениями. Она спорила, предлагала, искала ошибки в его расчётах и признавала его правоту, когда он был прав. Она была такой же, как он — одержимой своим делом, требовательной к себе, немного одинокой. Регулус не рассказывал ей о заточении. Не о том, что дверь заперта, а письма друзей сжигают. Не о том, что мать проверяет каждый его шаг. Он хотел, чтобы в этом маленьком уголке его жизни он был просто Регулусом. Талантливым зельеваром. А не заключённым из особняка на площади Гриммо. Мать знала об их переписке. Регулус сам показал ей письма — безобидные, наполненные формулами и рассуждениями. — Эмили Макмиллиан? — переспросила Вальбурга, прочитав первое письмо. — Из Академии «Северное сияние»? Хорошая школа. Старинный род. Не Малфои, но... приличные. Она вернула письмо. — Можешь продолжать. Это полезные знакомства. «Полезные знакомства», — повторил про себя Регулус. Она не знала, что эти письма — его спасательный круг. Что каждое «привет» от Эмили даёт ему силы прожить ещё один день. Поздно вечером, когда дом затих, Регулус сидел на подоконнике, прижимая к груди два письма. От Андромеды — о том, что он существует. От Эмили — о том, что есть кто-то, кто говорит с ним на одном языке. Он не знал, каким будет Хогвартс в этом году. Не знал, изменилось ли что-то в друзьях. Не знал, сможет ли он снова стать собой после этого лета. Но он знал, что не один. И этого было достаточно, чтобы не сломаться.