Как я стал собой

Это случилось в середине августа, за две недели до отъезда в Хогвартс. Регулус сидел за столом, перечитывая старое письмо от Эмили — она прислала новый рецепт успокаивающего зелья, которым хотела поделиться. В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, неторопливые. Не материнские. Он не успел спрятать письмо — дверь открылась. На пороге стоял Орион Блэк. Регулус замер. Отец редко заходил в его комнату. Обычно он говорил с сыновьями в кабинете или за ужином. Личное пространство детей его не интересовало. — Не прячь, — сказал Орион, кивнув на письмо. — Я знаю о твоей переписке. Мать одобрила. Регулус не знал, что ответить. Он положил письмо на стол и выпрямился. Орион вошёл. Остановился у окна, посмотрел на серое лондонское небо. — Я хочу поговорить с тобой, — сказал он. — Без матери. Без Сириуса. Только мы. Он повернулся к Регулусу. В его глазах не было привычного холода — была усталость. Глубокая, давняя. — Садись, — сказал он, указывая на кровать. Регулус сел. Орион остался стоять у окна, но теперь смотрел не на улицу — на сына. — Ты очень похож на меня в молодости, — сказал Орион. — Я был таким же. Регулус не верил своим ушам. — Каким? — Тихим. Наблюдательным. Жаждущим одобрения, но не желающим просить. И… — он помолчал, — я тоже хотел свободы. Он произнёс это слово так, будто вытащил его из самого глубокого тайника. — Свободы от чего? — спросил Регулус. — От всего, — Орион усмехнулся. — От правил. От обязанностей. От постоянного чувства, что ты должен быть кем-то, кем не являешься. Он отошёл от окна, сел на стул у двери — впервые за всё время. — Я хотел счастливого детства, — продолжал он, глядя куда-то в стену, будто видел там свои воспоминания. — Хотел бегать по коридорам, не боясь, что меня накажут. Хотел друзей, с которыми можно было быть собой. А меня лишь тыкали в учебники и правила. Требовали. Наказывали. Формировали. Он замолчал. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. — Но Регулус, — он снова посмотрел на сына. — Именно это помогло мне быть сейчас тем, кем я являюсь. Регулус чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не гнев. Не обиду. Что-то похожее на отчаяние. — И кем вы являетесь? — спросил он. Голос его был тихим, но твёрдым. Орион усмехнулся — невесело, одними уголками губ. — Главой рода. Хранителем традиций. Человеком, которого боятся и уважают. Который не допустил ошибок своих родителей. — А вы счастливы? — спросил Регулус. Орион посмотрел на него долгим взглядом. — Счастье — это не то, что нам обещали, Регулус. Нам обещали долг. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Отец откинулся на спинку стула. — Твоя мать думает, что я поддерживаю её методы, потому что жесток. Это не так. Я поддерживаю их, потому что они работают. Я — результат этих методов. Я выжил. Я добился положения. Я не стал изгоем, как твой дядя Альфард. Не стал позором, как твоя кузина Андромеда. Он произнёс её имя без привычного презрения. Просто как факт. — Но вы не ответили на вопрос, — сказал Регулус. — Вы счастливы? — Зачем тебе это знать? — Потому что я не хочу повторить ваш путь, если он ведёт в никуда. Орион прищурился. Регулус ждал, что отец взбесится. Или уйдёт. Или накажет. Но Орион не сделал ничего из этого. — Ты смелее, чем я был в твоём возрасте, — сказал он. — Я никогда не задавал отцу таких вопросов. — И что с вами стало? — Я перестал задавать вопросы. Это помогло выжить. — Или убило что-то внутри. Орион замолчал. Долго. Так долго, что Регулус подумал — он ушёл в себя и не вернётся. — Может быть, — сказал отец наконец. — Может быть, ты прав. Но я не знаю, как жить иначе. И не хочу знать. Потому что если я признаю, что ошибался все эти годы… что тогда? — Тогда вы могли бы стать свободным. — Свободным? — Орион усмехнулся с горечью. — Я слишком стар для свободы. Она требует смелости. А я разучился быть смелым. Орион встал. Направился к двери. — Я хотел, чтобы ты знал: я понимаю тебя. Понимаю твоё желание свободы. Понимаю твою дружбу с этими… мальчиками. Понимаю, почему ты защищал брата. Он открыл дверь. — Но я также хочу, чтобы ты понял: система, которую ты ненавидишь, сделала меня тем, кто я есть. И я не ненавижу себя. Я научился жить с этим. — А я не хочу учиться жить с этим, — сказал Регулус. Орион обернулся. — Что? — Я не хочу учиться жить с тем, что мне больно, — Регулус встал. Голос его не дрожал. — Я не хочу привыкать к холоду. Я не хочу оправдывать тех, кто ломает детей во имя традиций. Отец смотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? боль? страх? — Ты говоришь как Сириус, — сказал он. — Нет, — Регулус покачал головой. — Сириус кричит. Я говорю тихо. Но это не значит, что я слабее. Орион молчал. — Ты должен решить сам, — сказал он наконец. — Кем ты хочешь стать. И какую цену готов за это заплатить. Он вышел. Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Регулус стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь. Отец никогда не говорил с ним так. Никогда не признавался в слабости. Никогда не говорил о своих мечтах. «Я был таким же», — сказал он. «Я хотел свободы». Регулус сжал кулаки. Внутри боролись два чувства: понимание и отторжение. Он понимал отца. Понимал, как можно сломаться и принять систему, которая ломает. Понимал, как можно убедить себя, что это единственный путь. Но он не хотел становиться им. «Я не буду таким, — подумал он. — Я не буду оправдывать боль, которую они причиняют. Я не буду говорить, что это „помогло мне стать собой“. Это не помощь. Это слом». Он взял письмо Эмили. Перечитал последнюю фразу. «Ты спрашивал, что помогает мне не сдаваться. Друзья. Знание, что я не одна. И надежда, что завтра будет лучше. Держись. Я рядом, даже если далеко». Он спрятал письмо под подушку — рядом с шарфом Сириуса и книгой Римуса. «Они не сломали отца, — подумал он. — Они сделали его сильным. Но холодным. Я не хочу быть холодным. Я хочу быть собой». Он лёг на кровать, закрыл глаза и стал ждать утра.