Топливо

Утро выдалось хмурым. Низкие тучи нависали над Хогвартсом, и в коридорах зажгли факелы раньше обычного. Регулус чувствовал себя так же — серо, тяжело, без просвета. Он почти не спал. Кошмар, в котором он снова стоял перед отцом, а мать смотрела на него с холодным разочарованием, вернулся дважды за ночь. В том сне он молчал. Не оправдывался. Не просил. Просто стоял и смотрел в ответ — но страх всё равно был. Он сидел в Большом зале за завтраком, ковыряя вилкой остывшую яичницу, когда к нему подсел Римус. — Ты сегодня рано, — заметил Регулус. — Не спалось, — Римус взял с подноса чашку чая и сделал глоток. — Думал. — О чём? Римус посмотрел на него долгим взглядом. — О том, как мало мы знаем друг о друге. Мы сидим рядом почти каждый день, говорим о книгах, о зельях, о школе. А я, например, не знаю, чего ты боишься. Регулус замер. Вопрос был неожиданным и слишком личным для разговора в Большом зале, где их могли услышать. — Сейчас — например, того, что этот разговор услышит кто-то из слизеринцев, — ответил он тихо, оглядываясь по сторонам. Римус усмехнулся. — Хорошо. Тогда поговорим в другом месте. Он поднялся, забрал свою кружку и направился к выходу. Регулус, помедлив секунду, последовал за ним. Они пришли в пустой класс нумерологии на седьмом этаже. Римус закрыл дверь и сел на подоконник, лицом к Регулусу. — Здесь нас никто не услышит, — сказал он. — Если только ты сам не захочешь, чтобы услышали. Регулус сел за парту напротив. Между ними было несколько метров, но ему казалось, что расстояние сократилось до нуля. — Зачем тебе это? — спросил он. — Зачем знать, чего я боюсь? — Потому что ты всегда выглядишь так, будто идёшь по минному полю, — Римус говорил спокойно, без тени насмешки. — Каждое твоё движение — выверенное. Каждое слово — взвешенное. Ты никогда не ошибаешься, не срываешься, не позволяешь себе быть просто... человеком. Это утомительно. И я подумал: может быть, если ты расскажешь, чего боишься, страх станет меньше. Регулус сжал край парты. Ему хотелось встать и уйти. Сказать, что это не его дело. Что он справляется сам. Но Римус сидел напротив и смотрел на него с таким спокойным, тёплым пониманием, что язык не поворачивался. — Ты психолог, Люпин? — спросил он вместо этого. — Нет. — Римус покачал головой. — Я просто человек, который тоже много чего боится. И знаю, что молчание делает страхи только сильнее. Регулус молчал. Внутри боролись два желания: закрыться и рассказать. — Не обязательно сегодня, — мягко сказал Римус. — И не обязательно всё. Но... я здесь. Если захочешь. Он отвернулся к окну, давая Регулусу пространство. Не давил. Не торопил. Просто ждал. И это ожидание сломало стену. — Я боюсь, — сказал Регулус, и голос его звучал глухо, будто он говорил сам с собой, — что однажды проснусь и пойму, что стал таким, как они. Как мои родители. Что буду смотреть на мир их глазами — холодными, пустыми, считающими людей не людьми, а фигурами на шахматной доске. Римус повернулся к ним. Не перебивал. — Я боюсь, — продолжил Регулус, и слова потекли быстрее, будто прорвав плотину, — что Сириус прав. Что во мне действительно слишком много от них. Что я не могу быть другим, потому что их кровь течёт в моих жилах, и сколько ни пытайся, это не изменить. Я смотрю на себя в зеркало и иногда не понимаю — это я или они смотрят на меня изнутри. — Ты не такой, как они, — сказал Римус твёрдо. — Откуда ты знаешь? — Регулус поднял на него глаза. — Ты не жил с ними. Ты не знаешь, каково это — когда мать гладит тебя по голове и говорит: «Ты наш главный актив». Не сын. Актив. Римус молчал, но его лицо стало серьёзнее. — Я боюсь не только этого, — Регулус перевёл дыхание. — Я боюсь, что не смогу защитить тех, кто мне дорог. Что моей осторожности, моих планов, моих зелий — всего этого окажется недостаточно. И я буду стоять и смотреть, как... Он не закончил. Горло сжало. — И я боюсь, — сказал он, едва шевеля губами, — что когда это случится, я не смогу ничего сделать. Что я просто замру, как в детстве, когда они ссорились, а я стоял в углу и молчал. Потому что меня научили, что единственный способ выжить — это не привлекать внимания. Он замолчал. В комнате было тихо — только ветер за окном да далёкие крики студентов. Римус слез с подоконника и сел за парту напротив Регулуса, так близко, что их разделял только угол стола. — Ты замер в углу, потому что тебе было десять. Потому что ты был ребёнком, и они были взрослыми, у которых была власть. Это не трусость, Рег. Это выживание. Ты делал то, что должен был, чтобы не сломаться. — А сейчас? — спросил Регулус. — Сейчас я не ребёнок. — Сейчас ты учишься стоять. — Римус смотрел ему прямо в глаза. — Я вижу. Ты не сгибаешься перед Розье. Ты не сгибаешься перед слизеринцами. Ты нашёл способ играть по своим правилам. Это не похоже на человека, который умеет только молчать в углу. Регулус хотел ответить, но слова застряли в горле. Он почувствовал, как глаза защипало, и быстро отвернулся к окну, чтобы Римус не заметил. — Я тоже боюсь, — сказал Римус. — Не того же, что ты. Другого. Но страх — он одинаковый, что бы его ни вызывало. Он сжимает горло, и ты не можешь дышать. И единственное, что помогает — это когда кто-то рядом говорит: «Я здесь. Я вижу тебя. Ты не один». Он помолчал. — Так что, если когда-нибудь страх станет слишком сильным, вспомни, что я здесь. И Сириус. И даже Джеймс, хотя он и придурок. Мы видим тебя, Рег. Настоящего. Не Блэка. Не «младшего брата». Тебя. Регулус сидел, не в силах пошевелиться. Внутри что-то дрожало — не страх, нет, что-то другое, чему он не знал названия. Может быть, облегчение. — Спасибо, — выдавил он наконец. Голос сел. — Не за что, — Римус улыбнулся своей тихой улыбкой. — Завтракать пойдём? Я есть хочу. Регулус кивнул. Они поднялись и пошли к двери. В коридоре Римус остановился. — И ещё, Рег. — Мм? — Ты спросил, зачем мне это. Затем, что ты тоже мой друг. Даже если ты не знал об этом. Регулус хотел сказать что-то в ответ. Но слова застряли в горле. Он просто кивнул — и надеялся, что этого достаточно. Они разошлись в разные стороны — Римус на Зелья, Регулус в библиотеку, где у него было свободное окно. По пути он столкнулся с Сириусом. Тот нёс метлу и явно собирался на тренировку. — Ты чего бледный? — спросил Сириус, прищурившись. — Опять не спал? — Нормально, — ответил Регулус. Сириус хотел сказать что-то ещё, но передумал. Кивнул и пошёл дальше. Но через несколько шагов обернулся: — Если что — я здесь, ладно? Я знаю, что последнее время был... не очень. Но я здесь. Регулус кивнул. — Знаю. Сириус ушёл, а Регулус продолжил путь в библиотеку. В груди было тепло. Странное, непривычное тепло. Будто кто-то зажёг свечу в давно нетопленом камине. В библиотеке он сел на своё обычное место — у окна, откуда было видно озеро. Достал из кармана письмо от Эмили, которое пришло утром, и перечитал его снова. «Регулус. Ты спрашивал, как перестать бояться. Я солгала, когда сказала, что не перестаёшь. Ты перестаёшь бояться, когда находишь тех, ради кого страх становится не параличом, а топливом. Ты пишешь, что не умеешь быть тем, кого защищают. Может быть, пришло время научиться? Э.М.» Он спрятал письмо в книгу — ту самую, старую, которую когда-то подарил ему дед. «Страх становится топливом». Он подумал о Розье, о конверте, о метке, которая привела в дом на Гриммо-плейс. О том, что его родители, возможно, знают больше, чем он предполагал. О том, что игра только начинается. Но теперь у него было то, чего не было раньше. Люди, которые видели его настоящего. И не отворачивались. Вечером он снова сидел в Большом зале. Римус был рядом, Сириус — напротив, Джеймс — слева. Они шумели, спорили, смеялись. Регулус почти не участвовал в разговоре. Но он слушал. И улыбался. — Ты чего улыбаешься? — спросил Джеймс. — Так, — ответил Регулус. — Хороший день. — Хмурый же, — удивился Джеймс. — Не для меня. Он посмотрел на Римуса. Тот поймал его взгляд и едва заметно кивнул. Стеклянный мост выдержал. И он сделал следующий шаг.