Cправиться с бременем

В пятнадцать лет Леонардо не может не влюбиться в мир вокруг, в его тайны и чудеса, в прилив адреналина, который он чувствует каждый раз, когда металл сталкивается с металлом. В шестнадцать все уже не так красочно, но Леонардо гордится тем, чего достигли он и его семья. Они хороши в своем деле, но… всегда можно быть лучше. В семнадцать лет словно меч вонзили в бочину, умирает их отец. Это последний раз, когда Леонардо почувствует себя ребенком. Ведь они уже не были чьими-то детьми. В восемнадцать лет он забирает голову Шреддера, а затем, на всякий случай, и Караи. Месть становится единственным языком, на котором он умеет общаться. В девятнадцать лет он обнаруживает, что его тело больше не сотрудничает с ним так, как раньше. Его кости стали хрупкими, мышцы напряжены сильнее, чем должно быть возможно. Раньше он подсчитывал свои шрамы, но их стало так много, что он больше не мог продолжать. В двадцать лет он думает, что пал достаточно низко, но что-то подсказывает ему, что абсолютное дно — это не последнее, чего он достигнет.

***

Они ходят на патрули. Следят, чтобы старые враги не вернулись. Все чаще они находят новые занятия, чем можно разбавить свободное время. Двое его братьев нашли работу, и все приобрели новых друзей. Все, кроме него. Он не против. У него есть распорядок дня. Тренироваться. (Пока нервные окончания не начнут гореть) Есть. (Иногда) Спать. (Едва) Волноваться. (Всегда) Со стороны он наблюдает, как они находят новые хобби и собирают кусочки того, чем была раньше их жизнь. Независимо от того, что они делают или не делают, он замечает. Все они ощущают слона в комнате. Обида, как поганый яд, портит каждую встречу Лео с ними. Они по-прежнему его семья, братья, с которыми он делал все на свете с самого рождения. Леонардо не может не ненавидеть их хоть немного за то, что они могут жить дальше.

***

Ночная тусклая луна скрывается за облаками, из-за чего Нью-Йорк выглядит настолько темным, насколько это возможно. Ночами, когда он перестает пытаться заснуть, он выходит на крыши. Идти одному кажется неправильным и вероломным, как делал Раф раньше, когда злился на все и вся, но если он очень постарается, то сможет оправдать это. Просто дополнительная тренировка. Ему не нужно никому отдавать приказы. Если он пойдет один, они останутся в безопасности. Лео обменивается с кем-то быстрыми ударами в узком переулке, кожа рвется, когда его задевает ножом. Пурпурный дракон? Фут? В какой-то момент это перестало иметь значение, пока его мечи достигают плоти. Ему удается обезоружить нападающего, и он наносит расслабленный удар, костяшки пальцев болят, где кость встречается с костью. Противник, похоже, узнал его, потому что он, кажется, предсказал дугу катаны Лео, едва избежав порезов, а затем схватил Лео за шею. Его швыряют в ближайший мусорный контейнер, и он стонет, когда кожа на его боку воспламеняется от боли. — Становимся небрежными, да? — голос, сухой и хриплый, такой жуткий, что Лео будто борется с самой тьмой. Черепаха в ответ сплевывает кусок зуба. Мужчина внезапно оказывается над ним, поставив ноги по обе стороны от талии, с ножом в руке. Он съеживается в ожидании последнего удара, и когда мужчина опускается, Лео слышит тошнотворное хлюпанье лезвия, пронзающего сухожилия. Тело падает на него сверху, и он обнаруживает, что у него нет сил даже сбросить его. Его танто глубоко вонзился в шею мужчины, и когда он вытаскивает его, кровь разбрызгивается на его пластрон. Лео встает, с усилием, которое, по его мнению, должно было быть хотя бы в два раза меньше, и тащит тело в мусорный контейнер. У него урчит в животе, и он не может вспомнить, когда в последний раз ел.

***

Дорога домой долгая. У него кружится голова, и канализационные туннели кажутся темнее обычного. Непрерывное капание следует за ним, куда бы он ни повернул, а боль в боку становится все сильнее. Его рука болит сильнее, чем следовало бы, и ему приходится набраться смелости, чтобы поднять ее и ощупать бицепс. Его пальцы становятся влажными. Обычно он приходит домой поцарапанный, но победивший. Он обзавелся аптечкой в своей комнате, сумел стащить припасы из лаборатории Донни. Ничего, о чем он не мог бы позаботиться сам. Еще через десять минут ходьбы Лео внезапно вынужден сесть. Он чувствует, как его сердце выскакивает из груди, кожа холодная и липкая. Язык во рту напоминает наждачную бумагу. По ощущениям, прошел час, но скорее около пяти минут, и Лео понимает, что добраться домой одному, возможно, не светит. Ему следует кому-нибудь позвонить. Одному из его братьев. Не идеально, но с каждой секундой его голова ощущается легче, а медный запах крови в воздухе тяжелеет. Много лет назад это не имело бы значения. Он бы позвонил любому из них, возможно, даже не вышел бы на патруль один. Он чувствует себя дурно, и попытки думать причиняют ему больше боли, чем пользы. Придерживаться фактов. Просто придерживаться фактов. Донни будет раздражен. Раф будет в ярости. Майки почувствует себя паршиво, если будет вести себя как придурок по этому поводу. Значит, Майки. Лео вяло достал телефон, трясущийся палец завис над именем Майки. Он мог бы просто… вообще никому не звонить. Он уже совсем заледенел, зубы шумно стучат, но где-то в груди он чувствует, как медленно расцветает тепло, какую-то расслабленность в мышцах, которую он не чувствовал уже очень-очень давно. Дело не в том, что он хочет умереть. Иногда он всего лишь думает, что было бы легче перестать жить. Прежде чем он успевает об этом подумать, он нажимает на кнопку и подносит телефон к подбородку. Он пытается игнорировать тот факт, что уже несколько дней не разговаривал со своим младшим братом и теперь вынужден звонить ему, потому что оказался слишком туп, чтобы заметить, что его руку чуть не разрубили пополам. Это настолько жалко, что почти смешно. Почти. — Ли*… как дела? — Майки звучит заторможенно. Должно быть, он спал. — Майк, — прерывистый выдох, — отследи мой телефон. Я в канализации недалеко от станции метро. М-мне нужна помощь. Майки, должно быть, слышит в его голосе что-то, чего не слышит Лео, потому что он сразу же звучит настороженно. — Я в пути.

***

К его чести, Микеланджело появился буквально через секунду. Либо так, либо Лео облажался еще больше, чем предполагалось изначально. Когда они были младше, травмы пугали Майки, Раф носил их, как трофей, а Донни просто вздыхал с иголкой и ниткой в руке. Теперь Майки просто становится на колени рядом с Лео и грустно смотрит на него. — Выглядит не очень хорошо, чувак, — тихо говорит он, вытаскивая жгут и туго завязывая его над раной. Мимо проносится поезд метро, и их на мгновение освещает желтый свет. Кровь залила Лео, его оружие, телефон и бандану, растекаясь липкой лужей по полу. Он весь липкий. — Прости, — невнятно бормочет Лео, тошнота подступает к горлу. — Я просто подумал… Майки мрачно смеется, но поворачивается, чтобы устроить Лео поездку на спине. — Что? Ты думал, что тащиться домой пешком с разорванной рукой — хорошая идея? Знаешь, ты наследил. С трудом Лео взбирается на спину младшего, он слишком устал, чтобы держать голову поднятой, и вместо этого кладет щеку на плечо брата. Майки поднимает его, удивляясь, как мало он весит. — Прости, Майк, — Лео чувствует себя отстраненным, тело холодное и онемевшее. Он не может остановить то, что вырывается из его рта. — Я просто пытаюсь сохранить семью. Почему вам, ребята, так трудно это понять? — Если бы ты хотел, чтобы мы были настоящей семьей, то, возможно, ты бы вел себя как часть этой семьи, и разговаривал бы с нами. Не только тогда, когда тебя нужно воскресить из мертвых. Лео начал думать, что предпочел бы этому истекать кровью и гнить в канализации. — Мне не следовало звонить. — Не будь идиотом, Лео. Я знаю, что я твой единственный выбор, — Майки немного перемещает Лео на своей спине, и тому приходится сдержать стон. — Раф, вероятно, отнес бы тебя домой только для того, чтобы подлечить тебя, а затем убить самостоятельно. Донни слишком умен, чтобы продолжать с тобой спорить. Лео болезненно смеется. — Похоже, это делает тебя глупым. Майки ничего не говорит, только ускоряет темп. — Прости, это звучало зло. Я не... я не пытаюсь быть злым. После минуты молчания Лео снова говорит, дергая пальцами за хвосты банданы Майки. — Ты не злишься? Тон Майки значительно смягчился. Он никогда не умел долго злиться. — Знаем, проходили. Может, я и глупый, но я все же достаточно умен, чтобы понять, когда твой старший брат просто не слышит. Кроме того, я устал звучать как заевшая пластинка. Мне есть чем заняться. О ребенке там заботиться. — Ты имеешь в виду кота? — Да ладно, бро, не надо так о моем мальчике Фрэнке. — Фрэнки. — Нет, просто Фрэнк. — Фрэнки. — Нет чувак-- Лео выбирает именно этот момент, чтобы потерять сознание, тело обмякает в хватке Майки. Каким-то образом ему всегда удается оставить последнее слово за собой.

***

— Леонардо, ради всего св-- Она была твоя. — Тогда развлеки меня. Пожалуйста. — Твою мать, — вздыхает его младший брат, будто Лео не мог раздражать его больше, даже если бы попытался. — Смотри, — Донателло вытягивает руки, поворачиваясь на 360 градусов. — Абсолютно в порядке, как я и говорил. Лео чувствует, как слегка расслабляется. — Спасибо, — бормочет он. — Тебе следует благодарить Майки, — Дон вешает еще один пакет с кровью взамен пустого, затем плюхается на стул и разворачивается, запрокинув голову и глядя в потолок. С тех пор, как Лео проснулся, не было никаких резких замечаний, никаких Я же тебе говорил. Возможно, Донни наконец разочаровался в нем. — Я знаю, — Лео слишком расстроен, чтобы сказать что-нибудь еще. Кроме того, он прекрасно понимает, что сейчас он обязан Майки жизнью. — Если бы это был я, как бы ты себя почувствовал? Если бы я сделал такую же глупую херню, что и ты? Лео ковыряет свои постоянно покрытые коркой костяшки пальцев, прекрасно понимая, что притворяться невежей с Донни бесполезно. Он открывает рот, но слова, как обычно, не находятся. — Плохо, — отвечает за него Донни. — Ты бы чувствовал себя дерьмом, если бы позволил мне выйти одному только за тем, чтобы я вернулся раненым. Тогда бы ты изолировался и был бы более подавлен, чем обычно, а потом ты бы отвлекся на патруле, и тогда мне бы пришлось кого-то зашивать. Скорее всего, тебя. Звучит правдоподобно? Голова Лео резко поднимается. — Мы уже взрослые. Уже какое-то время. Ты же знаешь, что я люблю читать, да? —Донни открывает глаза. Он поворачивается лицом к компьютеру и стучит пальцами по клавиатуре, голос ровный и безэмоциональный. — Ты как открытая книга.

***

Леонардо разрешили передвигаться по логову после дополнительных двадцати четырех часов постельного режима. Как только он встает, он идет чистить зубы и случайно замечает свое отражение в зеркале. Он не может отрицать, что слегка напуган тем, кто смотрит на него. Щеки впалые, глаза бледные и синюшные. Вся левая сторона его тела имеет отталкивающий сине-черный оттенок, а его бицепс выглядит вдвое толще, обернутый бог знает каким количеством слоев марли. Его нижняя губа разбита и зашита, а когда он открывает рот, то видит, что один зуб сломан. Всегда есть, куда падать. Он уходит, не удосужившись почистить зубы. Он медленно бродит по логову, слишком тревожный, чтобы оставаться в постели, но слишком уставший, чтобы идти на тренировку в додзё. Кажется, что никого нет дома, пока он не слышит знакомые звуки ссоры. Лео медленно пробирается к лаборатории Донни, останавливаясь, когда видит приоткрытую дверь. Возможно, он бы должен был чувствовать себя виноватым, что он шпионит за своими братьями, но на данный момент он может с уверенностью сказать, что поступал хуже. Они играют в видеоигры, все трое растянулись на пуфиках. Донни наблюдает, как Майки и Раф играют друг против друга. Они обзываются и подстрекают друг друга, пока Донни громко не стонет. — Я устал от этого всего. Честно говоря, я не знаю, как долго я еще смогу это делать. — Я тоже, брат, — Раф усмехается, его глаза все еще прикованы к телевизору. — Иметь брата с IQ фасоли, очень утомительно, — Раф украдкой бросает взгляд на Майки, которому даже не нужно ставить игру на паузу, чтобы показать ему средний палец. — Это не то, что я-- Звук победы в игре Майки прерывает его. — Ха! Идешь нахер и твоя мама туда же! — Младший подскакивает со своего пуфика и начинает танцевать победный танец, одно из движений которого включает в себя тряску задницей перед лицом Рафа. — У нас одна мама, идиот, — Раф отталкивает его, но Майки просто возвращается. — Придурки, — шепчет Донни, затем говорит громче. — У нас нет мамы. Майки скалится, как волк. — Я победил тебя в честной схватке. У кого теперь IQ фасоли, мудила? — Убери свою задницу от моего лица, или я тебя побью, клянусь-- Майки спотыкается об один из проводов джойстика и с визгом падает на землю. Рафу потребовалось всего две секунды, чтобы прижать его и схватить за голову, а свободная рука потянулась к подмышке Майки. Он воет так, будто его калечат, а не щекочут, и, наконец, хлопает ладонью по полу, из уголков глаз текут слезы. — Хорошо, хорошо, ты победил, ты, абсолютный монстр-- — Верно, — самодовольно говорит Раф, отпуская его, но не без того, чтобы дать ему вдобавок щелбан. — А теперь дай старшему брату сказать, что хотел. Донни выглядит явно растерянным. — Что? — смеется Раф, плюхаясь обратно на пуфик. — Я заставил ребенка заткнуться. А если серьезно, что случилось? Майки распластывается на полу, высунув язык, притворяясь мертвым. Лео чувствует, как его рот странно шевелится, как будто улыбка появляется на уголках его губ. Иногда он слышит их из какой-то комнаты, которую выбрал для изоляции, но на самом деле он давно не видел, чтобы его братья смеялись. Больно думать о том, как сильно он по этому скучает. Скучает по участию в этом. Его улыбка пропадает. Это не они предпочитают хорошо проводить время без него. Это только он решает проводить все свое время один в додзё, в своей комнате или наверху, ища ответы, которые, как он знает, он никогда не найдет. Сколько раз Майки спрашивал, не хочет ли он посмотреть с ним какой-нибудь фильм, или Донни, не хочет ли он помочь ему с тюнингом вездехода, или даже Раф, спрашивая, не хочет ли он выпить пива? Просто еще больше вещей, которые Лео засовывал подальше уже много лет, обещая, что сделает это, когда станет сильнее, умнее, быстрее, лучше. Он чувствует, как его лицо застывает в гримасе. Правда в том, что он даже уже не знает, как проводить с ними время. Голос Донни выводит Лео из ступора. — Я не знаю, что случилось, Раф. Все вот это, наверное? Я просто устал. Устал сражаться, устал нас зашивать, устал прятаться, устал ждать, пока новый враг захочет нашей смерти… — он резко вдыхает, понизив голос. — Знаете, с тех пор, как умер Мастер Сплинтер, мы как будто потеряли не только его. Мы потеряли и Лео. Черт, мы чуть не потеряли его вчера. — Он не ест, не спит, приходит домой с новыми синяками и ранами, которых у него не бывает, когда мы патрулируем вместе. Мы его почти не видим, и каждый раз он выглядит только хуже. Он безрассуден, потерял всякое чувство самосохранения и, поступая так, не только подвергает опасности себя, но и нас. Я просто… — его брат снимает бандану и вытирает лицо ладонями, — я устал ждать, пока в нашей семье умрет кто-то еще. Лео чувствует себя так, словно его ударили. Молчание растягивается на минуты, часы, а может, и на годы, пока Раф не усмехается. — Судя по тому, как он себя ведет, можно подумать, что ему платят за то, чтобы он загнал себя в могилу. Как давно Шреддер мертв? Два года? Три? Крэнги не показывают своих уродливых рож. Какого хера он все еще борется? — рот Рафа искажается в косой улыбке. — Я бы спросил, кто умер и сделал его нашим боссом, но думаю, мы все знаем ответ на этот вопрос. Донни накручивает на пальцы свою бандану. — Я любил сенсея и до сих пор люблю. Но иногда я просто не могу заставить себя простить его за то, во что он нас превратил. Я не знаю, что он сказал ему перед смертью, и я понимаю, если Лео чувствует, что единственное, что ему оставил отец, — это роль лидера. Но все кончено. У нас больше нет брата. У нас теперь есть только это... это привидение. — Ну… — когда голос Майки становится выше, тише и мягче, таким, как он звучит только когда один из них ранен, он закрывает рот, затем пробует еще раз. — Мы уже достаточно взрослые, не так ли? Думаю, он уже может отказаться от этого. У Лео не хватает смелости оставаться рядом и слушать остальную часть разговора. Вернувшись в свою комнату, он прислонился к стене, подтянул ноги к груди и зажал подбородок между колен. Он может отказаться. Майки не сказал «мы». Не мы, потому что это никогда не было о всех них. Возможно когда-то, в далеком прошлом, когда все они были наивными детьми, полными надежд и любви ко всему, что мог предложить мир. Возможно, тогда это были бы «мы», но его братьям хватило ума отпустить. Только он продолжает надеяться, что вся боль в конечном итоге окупит все, что они потеряли. Иногда боль – просто боль.

***

Раньше он медитировал часами напролет, странствуя по астральному плану, укрепляя связь разума и тела. Он делал это со Сплинтером, иногда со своими братьями. Роскошный побег от ужасов реального мира, способ избежать всего, что преследовало его в часы бодрствования. Теперь на лица его братьев стало смотреть слишком тяжело. Сон ускользает от него, как бы он ни старался. Он все время на грани. Медитация подобна запертой двери, от которой нет ключа. Через несколько дней после того, как Майки принес его домой и Донни успешно спас его от смерти, Лео решает попробовать в последний раз. Он сразу же вспоминает, почему перестал. Каждая маленькая ошибка, которую он совершил, каждое ужасное решение и просчет снова и снова прокручиваются в его голове. Астральный план выглядит покинутым, зияют старые протоптанные тропы, храмы заброшены. Хуже всего видеть отца. Словно реликт давно минувших веков, Сплинтер сидит как статуя, незыблемый и больший, чем жизнь. — Отец, — просит Лео. Умоляет. — Отец, пожалуйста. Мне нужна твоя помощь. Я знаю, что ты меня слышишь. Его глаза остаются устремленными вперед, избегая взгляда Лео. — Посмотри на меня! — кричит наконец Леонардо. — Посмотри, что ты со мной сделал! — Ты, черт возьми, меня уничтожил! Ты меня погубил, — Лео уже рыдает, и вокруг него становится темно и холодно. Он знает, что поступает несправедливо и по-детски, но его мышцы пульсируют, горло болит, ему кажется, что он разваливается на части. Сплинтер — не более чем тень, но Лео все еще видит, как его рот приоткрылся. Может, он наконец решил снова с ним поговорить. — Покинь это место, — голос Сплинтера хриплый, глаза отрешенные. — Уходи и не возвращайся. Земля под ним проваливается, и Лео сотрясается, открывая глаза. Он все еще сидит на полу додзё, но запыхался, грудь тяжело вздымается. Он едва чувствует влагу на своих щеках. Руки болят. Он открывает их и обнаруживает, что по его ладоням течет кровь, а на коже виднеются маленькие красные полумесяцы.

***

Донни неохотно разрешает Лео отправиться в патруль в следующую пятницу, отчасти потому что Лео становится беспокойным, а отчасти потому что это один из немногих случаев, когда он проводит время со своими братьями. Они проводят несколько часов, бегая по городу, проверяя обычные места сборищ известных банд. Они не замечают никаких нападений, поджогов или краж. Лео решает, что они могут взять небольшой перерыв, пока дела не вернутся в привычное русло. Он чувствует, как его братья вздыхают с облегчением. Они сидят на краю крыши, свесив ноги и положив оружие на землю. Лео чувствует, как Раф смотрит на него краем глаза. Сегодня вечером не было никаких стычек, и внутри Лео горит желание подраться с кем-нибудь, с кем угодно. Это эгоистично. Сплинтер бы не одобрил. Лео чувствует, как во рту скрежещут зубы, губы разрываются в клочья от того, как сильно он их грызет. Похуй. Сплинтер лежит шесть футов под землей, и иногда трудно угадать, что думают другие. Особенно, когда они мертвы. Дела с Рафом пошли совсем плохо с тех пор, как они уничтожили Шреддера. Кажется, они не могут смотреть друг на друга не споря, оружие всегда наготове, напряжение ощущается, когда они находятся в радиусе пяти футов друг от друга. Лео знает, что что бы он ни сказал, это спровоцирует его. — Если тебе есть что сказать, Рафаэль, просто скажи. Раф резко поворачивает голову и смотрит на него широко раскрытыми глазами. — Какого хера? Я, блять, думал о своем! — Тебя что-то бесит. Майки фыркает. — Его всегда что-то бесит. Раф встает на краю крыши и спрыгивает на гравий. — Знаешь что? Да, я чертовски зол. Нам так и не удалось поговорить о том маленьком финте, что ты провернул на днях. Мы все знаем о твоих тайных полуночных пробежках. — Боже, — Донни закатывает глаза к небесам. — Снова здравствуйте. Майки, давай просто пойдем домой. — Да, дайте взрослым поговорить, вы, божьи одуванчики, — сплевывает Раф. Майки смотрит на них обоих с беспокойством, затем машет рукой, будто ему наплевать. — Задрали. Я голодный. Пошли, Ди. Лео слезает с края крыши и наблюдает, как они спускаются по пожарной лестнице. Наверное, к лучшему. — Ну? — Раф поворачивается к Лео. — Есть что сказать в свое оправдание? — Я просто делал свою работу. Смотрю, никого из вас это больше не волнует. — О, ты сука не хочешь меня сейчас разозлить, — рычит Раф. — Думаешь, я не подниму свой вес? Это тебя волнует? Лео чувствует, что закипает. — Ты давно не тренировался. Все, что ты делаешь, это жалуешься и причитаешь! Ты никогда меня не слушаешь. — Не тебе вякать! Ты бегаешь туда-сюда, убивая людей, как будто действительно делаешь что-то полезное! Если бы у тебя еще остались мозги, ты бы понял, что просто разрушаешь эту семью! Лео улыбается, несмотря на то, что оскорбление попало в цель. Кулаки чешутся. Он с криком бежит к Рафу и сбивает его с ног, гравий разлетается повсюду, когда они падают на землю. Изо рта Рафа вылетают капли слюны. — Ты чертов мудила-- Лео замахивается, ударяя кулаком в бок Рафа. — Я делаю то, что вам всем было лень делать! Я мщу людям, которые разрушили нашу семью-- Раф кряхтит и хватает Лео за руку, перебрасывая его через плечо, как мешок с картошкой. — Если ты не заметил, Шреддер мертв! Или ты забыл, что буквально отрубил ему башку! Раф пригибается и перекатывается на ноги, нанося Лео меткий удар ногой в спину. Лео набивает рот гравием, глаза слезятся. Раф хватает его за плечи и переворачивает, сев на грудь. Внезапно он видит только человека с ножом в шее, окутанный тьмой переулок и разочарование на лице брата. Лео огрызается. Он начинает царапать Рафа, воя, как дикое животное. Раф поднимает руки к лицу, пытаясь поймать его руки. — Придурок-- Бля, остановись! Остановись! Лео замечает кулак раньше, чем чувствует, как он касается его лица. — Хватит притворяться, что знаешь, что делаешь! Удар в челюсть. — Хватит притворяться, что с тобой все в порядке! Удар в нос. — Посмотри на себя! Тебя как будто здесь даже больше нет! — Раф сильно замахивается и попадает Лео в подбородок, заставляя его откинуть голову назад. Его зрение на несколько секунд темнеет, кровь скапливается во рту. Последний удар лишает Лео всего оставшегося запала. Он опустил голову на гравий и неуклюже повернулся, чтобы сплюнуть слюну и кровь. — Слезь с меня, — выдыхает Лео, сразу переворачиваясь, как только Раф убирает свой вес. Раф тяжело дышит, криво ухмыляясь сверху. — Забавно. Я всегда думал, что мы такие разные. Видимо, единственный способ пробить что-нибудь через наши толстые черепушки — это хорошенько вколотить. — Иди ты на хуй, Раф.

***

— Один месяц на севере штата. Это все, о чем мы просим, брат. Дай нам один месяц. Лео сжимает колени, ногти впиваются в кости, мышцы настолько напряжены, что болят. — За месяц может произойти столько всего. Раф усмехается и закатывает глаза, в позе настолько типичный Раф, что Лео чувствует, как в его груди расцветает комфорт. — Ну не правда ли. И что с того? Дерьмо всегда случается. Почему судьба этого города должна быть нашей ответственностью? Пусть этим занимается какой-нибудь другой ублюдок. Потому что все всегда было моей ответственностью. Если не меня, то кого винить? Лео думает, что его сердце болит сильнее, чем любое из мест, куда ударил Раф. — Мы слушали тебя много лет. Кого ты слушал? Отца больше нет. Шреддер мертв. Тебе больше не нужно это делать, — Раф сидит рядом с Лео на краю крыши, устремив взгляд на горизонт. — А что, если появится кто-то новый? Если кто-нибудь решит найти нас, Эйприл, Кейси? Мы не можем просто оставить все позади-- — Всегда разрушает больше всего то, чего меньше всего ждешь. Лео чувствует, как в него проникает знакомое онемение. Он тычет большим пальцем в пятнистый синяк на бедре, но обнаруживает, что это ничего не дает. Это просто недостаточно больно. Действительно, больше ничего не происходит. Его боль стала настолько хронической, что кажется неотъемлемой его частью. До сих пор существовало только одно решение. Раф смотрит на него зелеными глазами, полными решимости. — Какой смысл бороться за жизнь, если тебе не для чего жить? И если ты скажешь, что это мы, клянусь богом-- — он обвиняюще тычет пальцем в грудь Лео. Лео смотрит на восходящее солнце, во рту пересохло, язык во рту налит свинцом. — Что еще сказать? У меня больше ничего нет. Вы, ребята… — Лео болезненно сглатывает слова, которые когда-то казались чем-то, чем можно гордиться, теперь же просто заставляют его стыдиться. — Это вы. Взгляд Рафа смягчается. Леонардо ненавидит это. Ему не нужна жалость, тем более со стороны младшего брата. — Ну, тогда мы найдем что-нибудь еще. Я не хочу, чтобы ты умер какой-то жалкой, ненужной смертью. И я думаю, что где-то внутри есть по крайней мере часть тебя, которая тоже этого не хочет. Лео пытается вспомнить, каково это было, когда они бегали по крышам, и смех и улыбки выходили так легко. Он едва ли взрослый, но почему-то кажется, что все это было целую жизнь назад. Порыв ветра в его бандане, чудо встречи с закатом, легкость, с которой двигалось его тело. Он привык просыпаться и бормотать про себя, выдержи еще одну ночь, чередуя с просьбами попытаться сохранить те немногие хорошие воспоминания, что у него остались. Солнце ярко-оранжевое, небо нежно-нежно-голубое. Лео поворачивается и смотрит на брата. — Только один месяц? — Только один месяц, — Раф кивает. — Потом мы можем вернуться и разобраться во всем. Раньше Лео просто сказал бы нет. Но он уже устал спорить. Возможно, он просто устал.