Часть 9 - Добыча. Глава 1

      Механический шум и тряска: такая, от которой, кажется, всю душу из тела выбьет. Магдалена с трудом разлепила глаза и какое-то время недвижимо лежала, уставившись в потолок. Перед глазами плыли оранжевые пятна — она снова видела тот сон о пустыне, Т`фате и юноше. Как и прежде, стоило ей взяться за меч, шагнуть к Костяному богу, увидеть сияние его силы, и сон обрывался. «И всё-таки что-то с ним не так», — отстранённо размышляла Магда, дожидаясь, пока зрение вернётся в норму.       Голова раскалывалась, и металлический лязг, подобно раскалённым гвоздям, вонзался в её несчастный мозг глубже и глубже, конечности ломило, и поначалу Магде просто не хватало сил, чтобы пошевелить даже пальцем. Эфир не просто иссяк — Магдалена не чувствовала, чтобы он хотя бы начал накапливаться. Переборов себя, она оторвала руку от пола и коснулась своей шеи.       — Церха́лим… — сорвалась усмешка с растрескавшихся сухих губ.       Магда медленно провела пальцами по резному металлическому ошейнику, ощупала кольцо для цепи и опустила руку на пол. О це́рхе — так любили сокращать это длинное название — Магдалена в своё время прочитала немало трактатов и книг. Шевватины придумали церх много лет назад, во время одной из самых кровопролитных войн: им необходимо было средство, способное сдержать натиск сотен тысяч магов и адептов Эфира. Никто не знал, как именно работает это устройство, но всем и каждому было известно: для магов оно полностью отрезало возможность управлять магическим полем, для адептов Эфира — соответственно, Эфиром.       По правде говоря, церх мог быть любой формы — даже небольшого кусочка загадочного металла хватало, чтобы ограничить силы одарённых, однако не то из чувства превосходства, не то из желания посмеяться над пленённым врагом, не то ещё по какой причине шевватины остановились на подобном варианте. Раньше Магдалена жаждала понять принцип работы це́рха, она даже как-то держала заготовку устройства в руках — и уже тогда ощутила его мощь. Сейчас же она не могла до конца понять свои чувства: интерес смешивался с жалостью и огорчением.       — Изучать не переизучать, — посмеялась Магда сама над собой и попыталась приподняться и наконец-то осмотреться.       Тело протестующе заныло, а в следующий миг его словно бросили в костёр — до Магды добрался побочный эффект веретеницы. Ругаясь и почёсываясь, через пару минут она всё-таки смогла сесть и опереться об одну из стен.       Стены камеры были обиты тонкими металлическими пластинками, временами сменявшимися железными сетками. Сквозь них тут и там проглядывали паровые трубы: толстые, размером с крупного мужчину, и тонкие, как палец, медные и стальные, с задвижками, вентилями, фланцами, ветвящиеся и прямые… Помимо лязга металлических деталей в камере стоял страшный гул, доносящийся как раз от этих труб.       Магдалена, перебарывая головную боль, прислушалась. В грохоте узнавался довольно чёткий ритмический рисунок — глухой и мягкий перестук, знакомый Магде до ужаса. Она приложила ухо к стене, замерла на пару минут, затем отстранилась, обвела неверящим взглядом камеру и прошептала:       — Подвижная тюрьма… Икта́т-эзи́л.       Кончик языка защипало. Всю жизнь Магдалена мечтала посетить Икта́т-эзи́л, изучить его вдоль и поперёк. Гудение и шуршание подшипников, перестук поршней, далёкое звяканье цепи, звонкое постукивание клапанов распредвала… В учебных моделях и в машинах меньших размеров они звучали немного иначе, и на какое-то время Магда, очарованная, замерла и затихла. Даже страха и удивления не осталось.       «Мечты мечтами, но отсюда надо выбираться, — напомнил Магдалене голос разума. — Ты заключённая здесь, а не исследовательница. Церемониться с тобой не будут». Помедлив, Магдалена поднялась и тяжело опёрлась о стену. Из-за слабости от нехватки Эфира глаза на мгновение накрыла тьма, голова по-прежнему болела невыносимо. «В таком состоянии только побег и планировать», — с горечью подумала Магда.       Воспоминания прошлого дня никак не хотели собираться в целую картину, и доступны воительнице были лишь отдельные образы: бледное лицо Лира, тесная кухня, аспидный песок, Золотая Стража и наёмники. Магдалена чувствовала, что ничего хорошего эти воспоминания не принесут, потому решила пока не зарываться в глубины памяти. Важных деталей было достаточно и в настоящем.       Вещей при Магдалене, конечно же, не было, как и брони — только тонкая нижняя рубаха, походные штаны и сапоги. Судя по всему, её обыскивали: вещи сидели жутко неудобно, и Магда кое-как расправила одежды. В приглушённом болезненно-оранжевом свете ламп ей удалось рассмотреть небольшие тёмные точки на своих пальцах. Она уже догадывалась, что это вовсе не грязь или сажа, и всё-таки надежда не отпускала Магдалену. Она остервенело тёрла пальцы о ткань штанов, пока кожа не заболела — как и ожидалось, ничего не вышло. «Ведьмины пятна», — констатировала воительница. Страх холодным жгутом сжал её сердце.       — Раз на мне церха́лим, я не смогу обратиться, — напомнила себе Магдалена, однако эта мысль не смогла её обнадёжить. Раз пятна появились, значит, её душа уже была повреждена, пусть и незначительно. Магда вздохнула, потёрла глаза и прислушалась, не желая бороться с лишними переживаниями.       Машинный шум дополнялся стуком колёс и протяжным пением рельс — значит, камера Магды находится где-то на периферии поезда. Кроме того, раз и звук двигателя слышен настолько хорошо, камера расположена не так уж и далеко от него. «Весьма удачно», — подметила Магда и подошла ближе к решётке, занимавшей одну из сторон камеры. С правой стороны можно было заметить часть общего коридора, и, будто в подтверждение догадок Магды, по нему прошла небольшая колонна чумазых до черноты мужчин. Рассмотреть их не получалось из-за скудного освещения: рыжеватые старинные лампы гудели и потрескивали, доживая последние дни.       — Фарим, я больше так не могу, — возмущённо говорил один из них на шевватинском, — это не вахта, а каторга какая-то. Доплаты-доплаты… В гробу я видел их доплаты! Чтоб ещё раз в машинное отделение меня пихнули!       — Потише, Шу, тебя могут услышать… — попытался его утихомирить товарищ. Мужчины скрылись за углом, и разговор утонул в шуме.       — «Могут услышать»! Ха-ха-ха! — раздался смех из сумрака. — Если так орать, то и начальство услышит, не то, что мы. Как там его зовут?       Приглядевшись, Магдалена увидела слева, в углу двух камер, хлипкий столик и двух мужчин в форме. Судя по цвету рубах и нашивкам, то были надзиратели — если, конечно, военный устав М`Ка-Шеввы не изменился с тех пор, как Магда занималась его изучением.       — Фарим, говорят, — помолчав, ответил второй мужчина. Он скучающе вздохнул: — Ты что, донести на них хочешь? Забот больше нет?       От одного взгляда на этого надзирателя создавалось ощущение, будто работать здесь ему невыносимо: он полусидел-полулежал на стуле, глаза его слипались и голос звучал донельзя уставшим. Тёмные волосы мужчины уже тронула седина. «Так и не поднялся по службе? Был разжалован? Или сам не захотел идти дальше?» — гадала Магда, украдкой изучая их из тьмы камеры.       — А какие тут заботы? — ответил ему первый надзиратель. — У нас здесь всякая шелупонь собралась, ничего интересного ждать не приходится.       Он облизнулся и пристальным взглядом окинул камеры. Этот мужчина был гораздо моложе и энергичнее второго, и в каждом его слове сквозила лёгкая насмешка. Узор на нашивках ясно давал понять: здесь именно он занимает главенствующую позицию. Мужчина хмыкнул, взглянув на Магдалену.       — Разве что эта бормотунья только очнулась. Вылупилась стоит, гляди. Чё, думаешь, пугнуть её?       — А зачем? — флегматично отозвался второй надзиратель. — Стоит себе и стоит.       — Эх, Вафи-Вафи, вот поэтому ты на должности и застрял…       — Да я ж здесь месяц назад только…       — Надо держать ухо востро, — продолжал первый надзиратель, – никому не давать спуска — кто ж знает, что у этих туземцев в башках? Стоят, как овцы, глядят… Короче, я сейчас разберусь.       — Маджед… — со вздохом начал было Вафи, но его командира уже было не остановить.       Юнец поднялся с места и за два шага оказался у камеры Магды. Поезд сильно качнуло, и ему пришлось ухватиться за решётку.       — Эй ты… — Маджед пристукнул по железным прутьям дубинкой, на мгновение задумался и продолжил речь на ломанном искольдском: — Камера стоять зачем? А? Идти садиться. Руки, — он махнул дубинкой в сторону Магдалены, помычал какое-то время и, радостно окнув, добавил: — Руки видно быть. Ясно?       Магдалене пришлось приложить немало усилий, чтобы разобрать хоть слово за его акцентом. Ей захотелось открыто рассмеяться и бросить ему что-то колкое на шевватинском, но Магда лишь глубоко вздохнула, унимая смех. Выдавать знание шевватинского уж точно не стоило.       — Что, с языком не угадал что ли? — озадаченно пробормотал Маджед и для верности ещё раз стукнул дубинкой по решётке. — Идти глубь камера! Если она сейчас не отступит, я…       — Бить заключённых запрещено, — напомнил ему Вафи. Кажется, происходящее вгоняло его в ещё большую скуку. Мужчина громко зевнул.       — Да знаю, — отмахнулся Маджед. — Я и не думал об этом. Но она-то об этом не знает. Сейчас как начну по камере бить, и она точно…       Магдалена повела бровью и выпрямилась. Теперь Маджед был ниже неё где-то на полголовы, Магда хмыкнула, окинув его холодным взглядом сверху-вниз, и медленно произнесла:       — Я что-то нарушила, начальник?       — Ну… — надзиратель замялся и мельком покосился в сторону Вафи.       — Разобрался? — в скучающем голосе мужчины послышалась насмешка. — Отстань ты от неё.       — Глубь камера идти сейчас, — проворчал Маджед и отступил. — Потом разберусь. Я сейчас лучше… э-э-э… да, схожу к этому лепрекону, к Бороде. Он просил же, кажется, позвать его, верно?       Вафи кивнул, и начальник, не мешкая, скрылся в коридоре.       «Борода…» — отозвалось имя в голове Магдалены, нутро похолодело. Вместе с именем наёмника к ней вернулись и воспоминания о страшной бойне у Точки Обмена, о реках крови, о каролинге, о хрусте костей, молодом лепреконе в лесу, разрубленном наёмнике в Крикливом Эльфе… Магдалена отступила назад, пока не упёрлась спиной в стену камеры, зажала рот руками, тупо глядя перед собой. «Это всё враги, они бы тебя не пощадили. Это враги, Магда, так должно было быть…» — заклинал внутренний голос, но он уже не мог заглушить отвращение и ужас. Магдалена тихо сползла на пол, зажимая рот руками. Её начала бить дрожь.       Вязкий запах крови и её металлический мерзкий вкус снова возникли, как наяву, горло болезненно сжалось. Магдалена помнила эти ощущения по одной из ночей в Точке Обмена, она обхватила себя руками, принялась растирать плечи. Она знала, что это пройдёт, она повторяла про себя слова Лира — вместе с ними пришло и тепло его тела, мягкость голоса… И новая волна ужаса.       «Где Лир? Как отсюда выбраться? Линнея…» — Магдалена прислушалась к ощущениям, но интуиция на сей раз осталась нема. Сама того не заметив, воительница запустила пальцы в волосы, с силой их сжала и зажмурилась.       Лучше бы она и правда погибла в той битве.       

* * *

      Резкая боль заставила меня проснуться — как оказалось, я упал от какого-то сильного толчка. Вместе с болью на меня нахлынул оглушающий грохот и скрежет, как будто мне на голову надели горшок и принялись изо всех сил по нему колотить. Недовольно шипя и ругаясь, я поднялся и осмотрелся.       Три глухих металлических стены, одна толстенная решётка. Тюрьма. Опять. И пусть в форгонской тюрьме было сыро и холодно, мне нравилось там больше: во всяком случае, никакой безумной тряски, никакого грохота там не имелось. Как я вообще здесь оказался? Где именно я, в конце концов, нахожусь?       Я попытался обойти свою скромную обитель, но с первым же шагом пожалел об этом — конечности сильно затекли, и я снова чуть не упал на пол. Пришлось схватиться за прутья и провисеть так какое-то время.       — Чего это он? — донёсся до моего слуха скрипучий голос. Шевватинский?       — Разминается, — с ехидством ответил ему бас. — Расслабься, этот никакими силами не обладает, в сущности.       Я поднял голову. Рядом с моей камерой расположился кривенький железный стол, за которым сидели двое надзирателей. Радовало то, что смотрели они на меня без тени враждебности, пускай и настороженно.       — Только при нём нашли ц`саш во время обыска… — произнёс угловатый мужчина со скрипучим голосом, не отводя от меня взгляда.       — А, спёр, — махнул рукой басовитый надзиратель приятной наружности. Оба они были средних лет. — Наверняка спёр. Вроде как эти безделицы у туземцев высоко ценятся.       — Говорят, что он мог им управлять в бою, — сомнения в голосе первого мужчины всё-таки поубавилось.       — Ты серьёзно будешь верить лепрекону? Во делать тебе больше нечего. Да и знаешь, по правде, меня эта вся история мало интересует. Ну мутят воду опять Авакки — что с того? Вся эта политика для нечистых на руку людей. Я вот себя к таким не причисляю.       — И то верно, — вздохнул угловатый и отвернулся. — Как думаешь, что у нас будет на обед?       Дальше слушать я не стал — к счастью, к ногам и рукам снова вернулась чувствительность, и я смог отцепиться от решётки. Чтобы не привлекать к себе внимания, я отошёл к дальней стене камеры, облокотился спиной и принялся размышлять.       Спустя пару минут мне удалось припомнить, что случилось вчера — если, конечно, я не пробыл в отключке дольше. Всё смешалось в кучу, и потому какое-то время пришлось потратить на то, чтоб восстановить последовательность событий. Исцеление, Рыцари, наёмники, стражники, битва… По спине пробежал холодок.       Магда… Что случилось Магдой? Она была намерена стоять до конца — это очевидно. Конец битвы я помнил очень смутно: Борода ранил меня, и вскоре я потерял сознание. Ранил ли он Магду? Продолжила ли она сражаться? Здесь ли она? В каких условиях её содержат?       Из всего, что я мог вспомнить о М`Ка-Шевве, легко напрашивался вывод: люди с даром их пугают, и если подавить дар не получалось, оставался лишь один выход — смерть. Так, во всяком случае, было в стане Авакки Небья. Можно ли такой принцип распространить на всех шевватинов? Я не был в этом уверен, но страх заплескался во мне с новой силой.       «Зачем переживать лишний раз?» — услышал я свои слова будто со стороны. Этот принцип, конечно, был мне близок и не раз выручал, но сейчас он абсолютно не работал. Я изнывал без дела, изнывал от незнания, моя рука самовольно теребила край робы. Теперь я, пожалуй, лучше понимал Магду — сложно не сделаться вспыльчивым от беспокойства, сложно не начать взваливать на свои плечи всё больше и больше, сложно не винить себя во всех смертных грехах.       «А почему я себя так чувствую?» — вопрос возник так внезапно, что моя рука замерла, даже дыхание спёрло. Меня и собственная жизнь не волновала настолько сильно за последние… да я толком не мог сказать, за сколько лет. Так почему мне не всё равно? Почему я хотя бы за себя так не переживаю? Я прикрыл глаза и погрузился в мысли, попытался выудить хоть что-то из своего прошлого, что могло бы объяснить мои чувства. Образы нехотя вырисовывались передо мной.       Возможно, что… Да нет, нет, это вряд ли. С чего бы, в конце концов? Догадка, посетившая меня, не казалась безумной — безумие всё-таки реально, — нет. Она казалась невозможной, глупой и смешной. И чем дольше я отнекивался от этой догадки, тем больше…       Понимал, что она правильная.       Меня не прошиб холодный пот, не охватил жар, сердце не забилось чаще. Я давно уже знал это, просто не задумывался — не то случайно, не то намеренно.       Магдалена действительно нравилась мне. Нравилась больше, чем было бы разумно и правильно — всё же она наследница престола, а я… Даже думать не хотелось о том, кто я. В общем, не тот, кто ей нужен, и не тот, кого одобрила бы её родовитая семья.       Я это знал твёрдо и чётко, но какая-то моя часть, глубинная, первобытная, яростно хотела оспорить такой расклад. Так ли важен титул и статус? Могут ли они заставить меня сложить руки и не бороться за счастье? Ещё чего!       Моя рука нервно теребила тесёмку на шее всё то время, что я предавался размышлениям. Переживания о судьбе Магдалены, о чувствах, о дальнейших моих действиях увлекли меня с головой, но какое-то необычное ощущение постоянно меня отвлекало. Как будто я не тесьму теребил, а прогретую на солнце железную проволоку, почти горячую и обжигающую. Я замер, нахмурился и осторожно сместил пальцы вниз по тесёмке.       «Ц`саш?!» — я вздрогнул, нащупав пальцами амулет. Но его же отобрали при обыске, я сам это слышал! Я скосил глаза к груди — сомнений не оставалось, это мой родной ц`саш. Знакомые руны — ማንሻ — посверкивали в темноте. Манша. Рычаг. Имя, которое я проносил большую часть своей сознательной жизни. «А ты не так-то прост, а, приятель?» — мысленно обратился я к амулету и украдкой заправил его под робу. Не знаю, как он смог вернуться ко мне, но расставаться с ним опять я не собирался.       Амулет подействовал на меня отрезвляюще: какой прок переживать о чувствах сейчас? Вот когда освобожусь, вытащу Магду, тогда и задумаюсь, что со всем этим делать. А сейчас стоит как-нибудь ненавязчиво растормошить стражников и выяснить так много информации, как только смогу.       Такая стремительность, желание немедленно со всем разобраться были для меня крайне непривычны, и пару минут мне пришлось потратить, чтобы собраться с духом. Я отлип от стены, потянулся и принялся бродить по камере, прислушиваясь.       — Скорее бы уже обед… — тоскливо протянул басовитый, после чего он усмехнулся: — Засиделся, смотри-ка. Я уж начал было думать, что он больной какой или что замышляет что-то…       — Все они что-то замышляют, — отозвался скрипучий надзиратель, — чем ещё заниматься в тюряге? Я вот посидел пару дней всего, а думать о побеге начал в первые же часы.       — Ты сидел? — недоверчиво спросил басовитый. — Это за что?       Я едва удержался от вздоха. Как вообще заставить людей обсуждать что-то конкретное, если ни указывать, ни намекать ты им не можешь? «Нужно сделать так, чтобы они хотя бы обо мне начали говорить, — размышлял я, расхаживая по камере. — А там, глядишь, что-то я и узнаю».       Я долго думал, долго вслушивался в непримечательные разговоры надзирателей, пока меня вдруг не осенило: я ведь могу немножко, очень осторожно начать действовать им на нервы. План, конечно, был сомнительным со всех сторон, но лучшего пока не имелось.       Побродив ещё немного, я сел у правой стены, примыкающей к решётке, вытянул ноги и принялся постукивать мыском сапога о решётку. Стук утопал в машинном гуле, но вскоре я заметил, что шум этот то стихает, то нарастает, потому стучать я стал в моменты затишья. Спустя время я также решил бормотать что-то несвязное — пусть думают, что я молюсь или, на худой конец, разговариваю сам с собой. Шевватины на дух не переносили ни еретиков, ни сумасшедших.       — Уж лучше б этот ходил туда-сюда, чем завывал у себя в углу… — вздохнул скрипучий минут через пятнадцать.       — Да уж, — подтвердил басовитый. — Может, за своих молится — с ним же сообщники были, вот его и запихнули подальше, к нам.       «Сообщники?» — озадаченно подумал я, продолжая бормотать и постукивать.       — Я вообще думал, что последнюю там же и грохнут. У нас не так-то много камер для таких дарованных, а от них ещё и проблем выше крыши…       — Точно, — протянул басовитый, согласно кивая. — Она же ещё и напала на конвой, когда этого и искольдку перевозили. Во ума палата! Таких пришибленных сразу надо того, — надзиратель всхрапнул и провёл большим пальцем по шее.       — Ну не, брат, не соглашусь, — скрипучий рассмеялся. — Силищи там, говорят, немерено было. Уж лучше девчонку пустят на дело — столько исследований простаивает, чем просто убьют. Толку от этого никому бы не было.       «Линнея?..» — я нахмурился. По всему выходило, что речь шла именно о ней — какой ещё «девчонке» понадобилось бы вытаскивать меня и Магду? Интересно только, как она нашла нас и где была раньше.       — Я не могу больше это слушать! — воскликнул скрипучий.       Он поднялся и ударил дубинкой о прутья клетки так резко, что я вздрогнул. Стучать и бормотать я перестал.       — Другое дело, — проворчал надзиратель и вернулся за прежнее место. — Вот бы в отчёте добавили строку «надоедливый заключённый», я б там расписался…       — Да ладно тебе, — басовитый хмыкнул, — в Каззи́ре им и без дополнительных строк туго придётся. Пускай молится, пока может.       Во рту резко пересохло. Каззи́р, Каззир… Я смутно чувствовал, что это название мне знакомо и что связаны с этим местом отнюдь не лучшие воспоминания. Что-то бродило на границе сознания, что-то готовилось вот-вот показаться мне… Я сел поудобнее, уставился в потолок и стал перебирать всё, что мог вспомнить о бытности своей в Авакки Небья.       — Город-судилище… — одними губами прошептал я в какой-то момент, и сердце упало в пятки.       Конечно, я знал это место — Каззир забрал у меня всё, что я только имел. Воспоминания, Эфир, имя… Именно у Каззи́ра обитал Т`фат, именно там выносились самые ужасные приговоры — об этом знали даже Младшие, ни разу не покидавшие Дом.       Если мы и правда направляемся туда…       О, Первозданные, что тогда делать?       

* * *

      Из-за непрекращающейся тряски плотно затянутые кандалы больно впивались в кожу, запястья начинали кровоточить: Линнея даже чувствовала, как новая струйка крови течёт по её руке, теряется в складках одежды. Голову обтягивала тугая повязка, закрывающая глаза. Всё, что оставалось у Линнеи — это слух. И это лишь больше её раздражало: что толку от слуха, когда всё вокруг грохочет, рокочет и иногда лишь до ушей доносится людская речь, языка которой она просто не знала?       «Если бы не это дурацкое тело! — сокрушалась она. — Немощное, нездоровое, неприспособленное к Эфиру…» Линнея раздражённо скрипнула зубами.       Ещё в начале своего пути она знала — ресурсов её тела не хватит, чтобы противостоять Кавану и этому его «Новому богу», а потому изначально понимала, что придётся найти способ перенести сознание и силу в новое вместилище. Желательно так, чтобы процесс этот можно было бы повторять и повторять, пока цель не будет достигнута. Линнея изучила все доступные манускрипты и талмуды в библиотеке Мархоллина, и, оценив имевшиеся у неё время и силы, пришла к заключению: ничего лучшего, чем тело доппельгангера, ей не найти.       Эти твари хоть и были ей омерзительны, но обладали неоспоримыми преимуществами. Во-первых, доппельгангеров можно было создать самостоятельно, во-вторых, их тело поразительно изменчиво, настолько, что родная ему звериная сущность могла быть легко вытеснена любой другой душой. Да и кроме того, такое тело легко можно было подстроить под облик Линнеи — всё это она чётко знала. Реальность, конечно же, разительно отличалась от теории и домыслов.       Линнея не учла, что тело доппельгангера не вполне подходит для Эфира. «Всё равно, что заставить камень загореться», — сетовала она в первые дни своего заточения в теле. Линнея чувствовала, что перенос прошёл верно — её душа и сила не пострадали, — но само это тело… Слишком топорное, грузное, примитивное. Казалось, оно вовсе сопротивлялось силе Брэйанти! Линнея не позволяла себе впадать в отчаяние, но чувствовала, что оно близко как никогда.       Прошла неделя, прежде чем Линнея заметила хоть какие-то изменения. Ей приходилось буквально заново учиться управлять Эфиром, учитывая особенности нового тела — к счастью, процесс шёл быстрее, чем она думала. Для этого, правда, она позабыла о еде и сне, ужасно ослабла и столкнулась с новой особенностью вместилища. Её новое тело было чрезмерно прожорливым.       И особенно сильно оно жаждало глазных яблок и крови.       Она помнила, как в один из голодных дней она повстречала белку в лесу. Маленькое нежное сердце, чёрные аккуратные глазки, блестящие и влажные — каким ликованием наполнилось её тело в тот миг и какое отвращение испытала её душа. Линнея старалась не вспоминать те дни в южных лесах Искольда и до сих пор утешала себя лишь одним наблюдением — люди не вызывали в ней такого желания.       Но нашлось и кое-что приятное: тело доппельгангера Линнея могла без проблем покидать в любое время, пусть и ненадолго. Форма бесплотного духа, не сдерживаемого физической оболочкой, поначалу казалась Линнее бесполезной, однако вскоре она поняла, что это — один из полезнейших инструментов. Лишь выйдя из своего тела, она обретала связь с Магдой.       Только так Линнея могла примерно почувствовать, где находится её сестра, что испытывает, с чем сталкивается, и только так она поняла — Магде нужна помощь.       Раньше она надеялась быстренько освоиться в теле доппельгангера, встать на ноги и отправиться в Междумирье, но уже в течение первых дней поняла, что это пока невозможно. Во время перехода её душу наверняка бы выбило из тела, и она стала бы лёгкой добычей для существ, обитающих на границе миров. Да и к тому же, без тела Линнея не смогла бы даже вернуться в Мондлан, и её песенка была бы спета. Пришлось затаиться у Великих Плато и ждать.       Так это и случилось: Линнея выжидала, копила силы, осваивалась, пока не почувствовала, что Магдалена попала в переплёт, что нечто или некто утягивает её в Мондлан против воли. Она действительно была уверена, что её сил хватит, чтобы отбить сестру — и битва поначалу складывалась вполне удачно, недюжинная сила и выносливость доппельгангера играли ей на руку, пока не подоспели военные. Церха́лим, кандалы, Икта́т-эзи́л, тесная камера для особо опасных заключённых.       Сначала это показалось Линнее смешным — если её тело может обратиться во что угодно, сдержат ли её цепи? — но стоило ей начать уменьшать запястья, как металл ещё крепче обхватывал её руки. Кандалы точно подстраивались под узницу. Она слышала, что вдоль её камеры постоянно снуют тюремщики — если даже она избавится от оков, они поймают её. Глупо и горько.       Она не позволяла себе жалеть, что ввязалась во всё это. Не позволяла думать о том, как спокойно она могла бы сейчас жить в замке, каких вершин могла бы достичь в прошлом своём теле. Линнея почувствовала, как по щеке предательски покатилась слеза. Её уверенность в правильности выбора не уменьшала ни страха, ни боли, не сглаживала последствий ошибок, не подсказывала, как выбраться из этой передряги. «Почему всё так?..» — в сердцах подумала Линнея и сжала кулаки, не обращая внимания на боль и потекшую с новой силой кровь.       Линнея не знала, сколько прошло времени: она старалась абстрагироваться от шума и тряски, сосредоточившись на поиске решения. Не может такого быть, чтобы выхода не было совсем — наверняка она просто что-то упускает. Но что же, что же…       Незнакомый язык начинал её раздражать. Голоса сбивали Линнею с мысли, кроме того, ей казалось, что звучат они всё ближе и ближе, словно внутри её головы. «Не сходи с ума», — упрекнула она себя, глубоко вздохнула, но всё-таки прислушалась.       Голоса стражников по-прежнему смешивались с механическим гулом — точно не они не давали ей покоя, этот голос звучал совсем рядом. «Может быть, это ещё одна способность доппельгангера? Какой-нибудь особенно чуткий слух? — Линнея покрутила головой, прислушиваясь. Ничего. — Или я всё-таки начинаю сходить с ума… Плохо дело».       — Возможно, так ты меня поймёшь?.. — раздалось прямо над ухом.       Линнея непроизвольно дёрнулась, попыталась отскочить в сторону от источника звука. Цепи натянулись, кандалы сильнее сжали руки, и она вскрикнула от боли. Тюремщик тут же грубо окрикнул Линнею — его голос прозвучал совсем не так громко и чётко, — и несколько раз ударил по прутьям клетки. Она по-прежнему не понимала ни слова.       — Я не хотел напугать тебя, — снова зазвучал бархатистый голос, обеспокоенно и виновато. — Извини.       «Я сошла с ума, — убедилась Линнея, и эта мысль не вызвала у неё ничего, кроме кислой усмешки. — Раз так, то отвечать нет смысла. Всё станет только хуже».       — Нет, твой мозг в порядке, ты не сошла с ума. Я это чувствую, — продолжал голос. — Послушай, я…       «Крайд? Ещё и такой чистый? — вдруг оживилась Линнея и едва не рассмеялась: — Даже сумасшествие не освободит меня от экзаменов, похоже… Какой ужас. Голос, как ты думаешь, каковы шансы, что я тебе поверю? Убийца будет утверждать, что он не убивал, а бесплотный голос, что он не плод фантазии. Конечно».       Голос явственно вздохнул и заговорил снова. Он звучал уставшим:       — Я надеюсь, что ты поможешь мне, а я — тебе. Мы оба хотим выбраться. Ты можешь звать меня Антар.       Линнея недоверчиво фыркнула. Пока что всё указывало на то, что её рассудок по какой-либо причине повредился, и этот Антар — просто отражение её безумия. Словно почувствовав её сомнения, Антар продолжил:       — Я понимаю, как это выглядит со стороны, но я не твой внутренний голос. Мне правда…       «Пока ты не сделал ничего, что говорило бы об обратном. Конечно, я хочу выбраться, и ты просто отражаешь мою позицию. Конечно, мне нужна помощь — ничего необычного в этом нет. Имена у голосов в голове тоже не редкость…»       — Тогда так, — перебил её Антар, — через несколько минут поезд завернёт вправо — ты это почувствуешь. После этого сменятся надзиратели. Новый будет плохо себя чувствовать, ты услышишь кашель. Голос в голове не может знать больше, чем его хозяин. Тебя это убедит?       «Может быть ты — шевватинская уловка? Какая-нибудь новая технология?» — отозвалась Линнея после небольшой паузы.       — В каком-то смысле технология, — в голосе Антара послышалось сожаление, и Линнея невольно поёжилась. — Без меня Иктат-эзил не сдвинулся бы с места. Прислушайся — я говорю с тобой через оковы. Я — часть огромной машины. Я не хотел этого.       По коже Линнеи пробежали мурашки. Действительно, голос исходил не из её головы, просто раньше она этого не замечала. В спокойном сдержанном тоне время от времени отражались чувства, глубокие, болезненные — свойственные человеку. Но как может один человек, будь он величайший адепт Эфира или самый гениальный маг, приводить в движение тысячи тонн металла?       «В каком-то смысле технология…» — повторила Линнея слова Антара. Она давно начала сомневаться в этичности большинства шевватинских исследований, весьма вероятно, что и эксперименты над людьми они не чурались проводить, и всё же… Сдвинуть целый Иктат-эзил, огромный многоуровневый передвижной комплекс высотой в несколько этажей, силой одного человека? «А одного ли?» — озадачилась Линнея, и Антар ответил:       — Других я никогда не чувствовал. Я думаю, что я один.       «Это невозможно», — отрезала Линнея, качнув головой. Антар промолчал.       Ориентироваться во времени было крайне сложно, и Линнея уже почти поверила, что Антар — просто проявление безумия, когда поезд резко сбросил скорость. Линнея пошатнулась, обвиснув на цепях, и зашипела сквозь стиснутые зубы. Боль становилась невыносимой.       Свист тормозов сменился протяжным воем трубы, и Иктат-эзил и впрямь повернул вправо — Линнея еле удержалась на ногах. Спустя ещё какое-то время поезд снова набрал ход, раздался топот сапог. После короткого тихого разговора надзиратели пришли в движение, кто-то из них покинул помещение. Оставшийся тюремщик сидел тихо. Послышалось тихое шуршание, после чего надзиратель шумно высморкался и что-то пробормотал на шевватинском.       Линнея поджала губы. Если смириться с мыслью, что она потеряла рассудок, ещё было возможно, то поверить в то, что какой-то мужчина управляет Иктат-эзилом, причём против своей воли…       — Извини, — зазвучал мягкий голос Антара, — я ведь не спросил, как тебя зовут. И представился тоже не сразу и не полностью. Антар Эрасс-Фазил.       «Это меньшая из бед, ничего. Меня зовут Линнея».       — Линнея..?       «Просто Линнея».       Антар стих на какое-то время.       «Ты, вроде, обсудить что-то хотел», — напомнила о себе Линнея.       — Хотел. Просто…       «Что?»       — Я думаю.       «Ну уж думай тогда вслух, — Линнея по привычке закатила глаза. — А то ты, значит, в мои мысли можешь проникнуть, а мне предлагаешь в тишине сидеть».       Линнея вдруг ощутила укол совести: она вспомнила, как пару недель назад точно так же читала мысли Магды и Лира. Сейчас она чувствовала себя уязвимой, словно раздетой, и раньше совсем не задумывалась о том, каково это — когда в твоей голове беспрепятственно копошится другой человек.       — У тебя нет фамилии, — раздался задумчивый голос Антара. Он говорил неторопливо, примеряясь к каждому слову: — При этом имя северное, средней распространённости. Из северных народов фамилии не носят только варвары Диких Земель, но среди них не встретишь человека, который знал бы крайд и говорил на нём свободно. Форгонцы и искольды носят фамилии.       «При этом не называть фамилию — это моветон у хестронцев, — вмешалась Линнея. Такая размеренная речь начинала её усыплять, а разобраться со всем ей хотелось поскорее. — И ты, судя и по имени, и по произношению, коренной житель Хестрона. И, стало быть, если я знаю крайд, я могу быть в курсе этой хестронской особенности. В таком случае, я либо отнеслась к тебе с презрением и враждебностью, что было бы странно в моём положении, либо чем-то отличаюсь от просто форгонцев и искольдов. Так?»       — Так, — чуть погодя подтвердил Антар. — Фамилии не носят только монаршие особы. Есть одна странность…       «Да-да. Как дочь главы правящего клана оказалась в шевватинской тюрьме, верно?»       — Нет, — также после паузы ответил Антар. — Причина не важна. Важно то, что с тобой что-то не так…       Это безобидное примечание почему-то задело Линнею, и Антар добавил, торопливее, чем раньше:       — Извини. Ты просила рассуждать вслух. Я рассуждаю. Твоё тело отличается от человеческого, но душа человеческая точно. Это то, благодаря чему я связался с тобой. Твоё тело восприимчивее. Почему?       «Считай, что я его одолжила, — кисло ответила Линнея. — Моего тела больше нет».       — Сочувствую твоей утрате, — помолчав, ответил Антар. Голос прозвучал настолько искренне, что Линнея даже растерялась.       «Да ладно, что уж… — тишина вдруг сделалась неуютной, и Линнея поспешила напомнить: — Раз мы всё выяснили, вернёмся к теме обсуждения?»       Антар, по всей видимости, относился к тому типу людей, которые не любят попусту тратить слова, и потому крайне редко открывают рот, тщательно всё не просчитав. На длительное время он стих, обозначив своё молчание ёмким: «Мне необходимо всё обдумать». Линнея даже умудрилась практически задремать, повиснув на цепях — после нескольких попыток ей удалось найти положение, в котором боль от оков слегка унималась.       Вернувшись, Антар неторопливо рассказал Линнее, что Иктат-эзил, хотя и является чудом инженерной мысли и может перемещаться на вполне обычных видах топлива, в таком виде является устройством дорогостоящим и не самым практичным. В давние времена подобных поездов было всего два: сам Иктат-эзил и Зорт-эзил. Служили они, скорее, амбициям правителей, а не нуждам народа.       Так продолжалось многие годы, пока в одночасье подвижных городов не стало кратно больше. Что послужило тому причиной? Новые двигатели, новые ходовые части, новые системы переработки выбросов, циклизация топливной системы — так единогласно заявляли инженеры, и это было правдой. Отчасти.       — Новое топливо, — говорил Антар, — они назвали его ярбра́н. Синтетическое, шло и всё ещё идёт на продажу, и никто не может узнать, что за формула там используется. Ярбра́н приводит в движение все эзилы. В сущности, я и есть ярбра́н.       «Я не совсем понимаю… — Линнея не могла отделаться от мысли, что она только что услышала одну из теорий заговора. — Даже если они используют тебя или твою силу в качестве топлива, этого должно быть недостаточно. Сам посуди: эзил весит колоссально много. Да и не могут же они продавать людей — это был бы международный скандал».       — Верно, — в голосе Антара угадывалась улыбка. — Тебе должно быть известно: возможности магии шире, чем у Эфира. Магия — это поле, сеть, на которую нанизано мироздание. Маги умеют управлять частями поля. За счёт чего?       «Никто не знает», — без колебаний ответила Линнея. Она сама не раз пыталась найти ответ на этот вопрос — считала, что его просто не замечают, — но всё было тщетно. Если Эфир был субстанцией, которую почти удалось выделить из человека, то способность управлять магией пока ничем не объяснялась.       — Именно. Но шевватины каким-то образом научились вытягивать способность управлять магией. Они научились структурировать её и использовать порционно — в таком виде ярбран поступает на продажу. Для управления эзилами нужно больше сил, и тогда рациональнее использовать живых магов. Меньше расходов, выше мощность.       Линнея молчала. Мысль о том, что она бредит, стала сильна как никогда. Изолировать способность управлять магией от мага, заключить её в неодушевлённую оболочку и продавать под видом топлива, использовать людей, как уголь, для перемещения эзилов… Линнея почувствовала, что её голова начинает побаливать от избытка информации, напрямую перечившей устройству мира. Она не хотела спорить, как не хотела пока углубляться в суть слов Антара, поэтому со вздохом ответила: «Мне нужно время, чтобы подумать об этом всём».       Конечно, Линнея знала, что Антар — если он всё-таки не галлюцинация — чувствует всё, о чём она думает, но приличия ради никак не комментирует то, что напрямую не было обращено к нему.       — Я бы тоже был в замешательстве. Меня используют в качестве топлива, и мои силы подходят к концу. Я слышу, что они говорят об этом, и я чувствую это сам. Меня заменят, когда придёт время. Скоро.       «И что они сделают с тобой тогда?» — непроизвольно спросила Линнея, хотя и предполагала, каким будет ответ.       — Мусор должен быть сожжён, — поколебавшись, ответил Антар. — Пока системы регулирования работают стабильно, я не могу повлиять на эзил. Нужно дестабилизировать его. Нестандартная ситуация может привести к ошибкам работников, что будет полезно. Тогда я смогу вернуть контроль над своей силой, смогу вытащить нас.       «Звучит надёжно, — не без иронии ответила Линнея. — Проблема в том, что я тебе не помогу: я, как видишь, сама скована по рукам и ногам. Так в чём твой план, Антар?»       Маг молчал, молчал так долго, что Линнея даже слегка обеспокоилась. Наконец, Антар заговорил снова — смущённо и виновато:       — Ты много думала о сестре. Она разбирается в технике. Я не могу связаться с ней так же легко, как с тобой — мне нужно больше информации, чтобы выделить её среди других заключённых.       Не успел Антар закончить предложение, как Линнея насторожилась и ощерилась: она всё ещё не была уверена, что Антар — не засланная шестёрка шевватинов. Безумный рассказ про ярбран, душещипательная история об участи Антара — это всё отличные инструменты, чтобы сбить её с толку, втереться в доверие.       «Куда мы направляемся?» — резко спросила Линнея.       — Каззир, город-судилище, — просто ответил Антар. — Туда отвозят всех заключённых из Иктат-эзила. Оправдательные приговоры почти не выносят.       Линнея принялась судорожно соображать. Она напала на конвой лепреконов, вступила в схватку с шевватинскими военными — ей уже мало что поможет. Полной истории Магды и Лира Линнея не знала, и из того, что ей удалось выведать, следовал вывод: они раскопали нечто, связанное с Авакки Небья, главной политической группировкой М`Ка-Шеввы. Прогноз и в этом случае был неутешителен. Нужны ли какие-либо ещё обличающие сведения, чтобы посадить их всех далеко и надолго или, в худшем случае, казнить? Вряд ли. В то же время, выбраться стоило как можно быстрее — Новый бог не станет ждать, пока они сбегут. Так ли много потеряет Линнея, доверившись Антару? Она не знала и не хотела принимать настолько важное решение.       Линнея не знала, сколько прошло времени. Она всё думала, думала и думала, но другого выхода не видела. От волнения её начинало знобить, пот разъедал свежие раны на руках — боль отрезвляла. Линнея сглотнула.       «Антар…»       — Я здесь.       «Что тебе нужно узнать о Магде?»