Часть 10

Следующий день встретил его слепящим тропическим солнцем и стыдом, въвшимся в кости глубже, чем похмелье. Ландо спустился к обеду одним из последних, надеясь проскользнуть незаметно. Но едва он переступил порог просторной столовой с видом на океан, его взгляд тут же нашел ее. Ева сидела во главе длинного стола, словно естественный центр притяжения. Солнечный свет играл в ее темных волосах, убранных в небрежный пучок. На ней было простое льняное платье песочного цвета, и оно смотрелось на ней дороже любого вечернего наряда. Она спокойно разговаривала с Дианой, и ее профиль был обращен к двери, но она не заметила, как он вошел. За столом сидело человек восемь. Ландо, стараясь не смотреть в ее сторону, пробрался к своему месту напротив Макса. Его друг уже сидел, и его лицо было искажено немым воплем восторга. Он широко раскрытыми глазами и дергающейся бровью беззвучно транслировал: «Ты видел?! Она здесь!» Ландо лишь вздохнул, с обреченным видом накладывая себе в тарелку кусочки папайи и арбуза. Он чувствовал себя так, будто на нем был написан крупными буквами приговор «НЕЛОВКИЙ ПРИДУРОК». «А ты видела принцессу Кейт?» — с придыханием спросила Диана, обращаясь к Еве. «Да, — спокойно ответила та, делая глоток воды. — Она очень красивая женщина. Такая элегантная». Ландо не поднимал на нее глаз. Он уставился в свою тарелку, как будто в узоре из фруктовых долек была зашифрована формула спасения его репутации. Он чувствовал ее присутствие на расстоянии вытянутой руки, как физическое давление. Каждый смех, каждое ее слово отзывались в нем уколом. Краем глаза он видел, как Макс снова смотрит на него с немым вопросом, жестикулируя под столом: «Это же она! Та, о ком ты мечтал! Подними глаза, заговори с ней!» Но Ландо был парализован. Воспоминание о вчерашней ночи, о его онемевшем языке и ее вежливой, но безразличной улыбке, жгло его изнутри. Он был Ландо Норрис, который на трассе в последнем повороте решался на обгон, рискуя всем. И тот же самый Ландо сейчас не мог заставить себя произнести банальное «доброе утро». Вскоре девушки, закончив с едой, поднялись, весело болтая о предстоящей поездке на соседнюю виллу, где должна была состояться грандиозная новогодняя вечеринка. Ева встала вместе со всеми, и Ландо почувствовал, как напряжение немного спало. Когда за девушками закрылась дверь, и за столом остались только он и Макс, воцарилась тягостная тишина. «Ты чего, чувак?» — наконец не выдержал Макс, отодвигая свою тарелку. — «Я думал, ты в нее втюрился, как школьник. А ты пялился в свою тарелку, будто там твое будущее нарисовано». Ландо сгорбился, сжав переносицу пальцами. Он с силой провел ладонями по лицу, как будто пытаясь стереть с себя маску неудачника. «Мы виделись прошлой ночью. На кухне», — мрачно начал он. Он коротко, скупо, опуская самые унизительные детали про свое возбуждение и онемевший язык, пересказал историю с пастой. «...И она ушла, назвав меня «Ландо-гонщик». Как какого-то случайного знакомого. Я сидел там, как полный идиот, и не мог выдавить из себя ни одной нормальной фразы». Макс слушал, и его лицо постепенно выражало все большее неверие. Когда Ландо закончил, он свистнул. «Ландо, ты правда придурок», — заявил он без обиняков. «Она несколько раз на тебя посмотрела, пока ты в тарелку пялился. Я видел. Краем глаза, но видел. Наверное, ждала, что ты хотя бы «привет» ей скажешь, раз вы вчера... ну, познакомились, что ли». Эти слова ударили Ландо сильнее, чем собственная самокритика. Она смотрела на него? Ждала? «Она вообще не помнила меня с той вечеринки у Ники», — мрачно бросил Ландо, отодвигая свою нетронутую тарелку с фруктами. «А сейчас и подавно запомнит как немого лузера». «Ну, так исправь! — Макс ударил кулаком по столу, заставив ложки звякнуть. — Ты же на трассе не сдаешься после одного плохого пит-стопа? Подойди. Поздоровайся нормально. Извинись, что вчера был неразговорчив, скажи, что паста была классная. Что угодно! Она же не инопланетянка, в конце концов. Просто женщина». «Просто женщина». Вот в чем заключалась главная ошибка Макса. Для Ландо она уже давно перестала быть «просто женщиной». Она стала символом чего-то большего — того мира, в котором он чувствовал себя неуместным, того уровня осмысленности, до которого он, со всеми своими титулами и деньгами, все еще не дорос. И теперь, после двух провалов, шанс подойти к ней казался ему сложнее, чем обогнать Макса Ферстаппена на мокрой трассе.