Часть 17

На второе утро воздух на вилле казался густым и спертым, даже несмотря на открытые окна. Ландо спустился к завтраку последним, с тяжелой головой и еще более тяжелым предчувствием. Его взгляд сразу же, по привычке, начал искать ее в толпе. Ники, заметив его беспокойный взгляд, сама подошла к нему, пока он наливал себе кофе. «Ева улетела. Еще ночью», — сказала она просто, как о чем-то само собой разумеющемся. «У нее срочное совещание по новому проекту в Лондоне». Ложка, которую он держал, издала тихий звон о край чашки. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он понял, что это не было бегством. Это было возвращением в реальность. В ее реальность, где были совещания, проекты и жизнь, не имеющая ничего общего с их тропическим побегом. Они с Максом планировали остаться еще на два дня. Но с ее отъездом все изменилось. Веселье, смех, планы на день — все это внезапно стало казаться ему пустым и бессмысленным фарсом. Он нашел Макса, который доедал тост у бассейна. «Поедешь обратно домой?» — спросил Ландо, и в его голосе не было никаких эмоций. Макс посмотрел на него, мгновенно все поняв. «Конечно, чувак. Когда?» «Сегодня. Вечерним чартером». Он быстро собрал вещи, его движения были резкими и точными. Он попрощался со всеми, поблагодарил Ники за гостеприимство. Их объятия были быстрыми, формальными. Он чувствовал себя так, будто покидает не курорт, а поле битвы, на котором даже не успел вступить в бой. В салоне частного самолета царила тишина. Макс сидел напротив, несколько раз открывал рот, чтобы что-то сказать, но, видя каменное лицо Ландо, снова закрывал. Он сдерживался, пытаясь дать другу пространство. Ландо смотрел в иллюминатор на проплывающие внизу облака. И тогда, не поворачивая головы, он заговорил. Тихим, ровным голосом, лишенным всякой интонации, он рассказал Максу все. Об их разговоре в темном дворе. Ее словах. Ее сожалении. Ее решении. Он не искал сочувствия или советов. Ему просто нужно было выговориться, вытащить из себя эту историю, чтобы она перестала жужжать в его голове. Он говорил о ее «здравом взгляде на вещи», о ее возрасте, о ее разводе, о ее уверенности, что он может быть счастлив с кем-то другим. «И самое дерьмо, Макс, — его голос наконец дрогнул, — она сказала, что не играла со мной. Она действительно... хотела. Но не позволила себе». Макс молча слушал, не перебивая. И когда Ландо замолчал, исчерпав себя, в салоне снова воцарилась тишина, но на этот раз она была другой — разделенной, понятой. Ландо откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Он не видел больше облаков за окном. Он видел ее лицо, освещенное лунным светом, и слышал ее голос, говоривший ему «прости». И он понимал, что это «прости» было не концом, а лишь самым тяжелым, самым мучительным началом. Возвращение в Лондон не означало возвращения к старой жизни. Оно означало, что ему предстоит жить в том же городе, где жила она, дышать тем же воздухом и пытаться забыть то, что, как он теперь знал, было взаимно, но так и не случилось.Ландо не поехал в свой стерильный, залитый неоновым светом пентхаус в центре Лондона. Вместо этого он направил машину за город, в графство Суррей, к дому своих родителей. Дорога казалась ему очищением. Зеленые поля, темнеющие в сумерках, заменили собой тропическую яркость и шум. Он приехал как раз к вечеру. Фары выхватили из темноты знакомый фасад из красного кирпича, утопающий в зелени. Здесь пахло не морем и коктейлями, а влажной землей, дымком из камина и спокойствием. Его родители были самыми любящими, каких только можно представить. Не навязчивыми, но всегда знающими, когда он нуждается в доме. Прислуга, работавшая у них десятилетиями, с теплой улыбкой сообщила, что миссис Норрис в оранжерее. Он нашел ее там, среди запаха влажной земли и цветущих растений. Она, в старом фартуке и перчатках, аккуратно пикировала рассаду в маленькие горшочки. «Мама, ты здесь?» — позвал он, останавливаясь в дверях. Она обернулась, и на ее лице отразилось удивление, быстро сменившееся радостью. «Ландо?» Она сняла перчатку и протянула ему руку. Он подошел и крепко обнял ее, вдыхая знакомый, успокаивающий запах ее духов и земли. Он задержал объятие на секунду дольше, чем обычно. «Милый, не ждала тебя так рано,» — сказала она, отстраняясь и изучая его лицо внимательным, материнским взглядом. «Да, приехал пораньше,» — ответил он, опускаясь на небольшую скамейку между стеллажами с растениями. Ему было легче говорить, глядя не на нее, а на хрупкие зеленые ростки. «Как твой отдых?» — спросила она, возвращаясь к своим горшочкам, давая ему пространство не смотреть ей в глаза. Он пожал плечами, глядя, как ее пальцы аккуратно уплотняют землю вокруг тонкого стебелька. «Солнечно. Жарко. Как и всегда». «Ники была рада тебя видеть?» «Да, конечно. Все было отлично». Он чувствовал, как она ждет большего, но не давит. Они всегда понимали друг друга с полуслова. Позже за ужином в уютной столовой с темным дубовым столом собралась вся семья. Его две сестры, Фло и Лола, болтали о своих делах — одна о моде, другая, как всегда, о лошадях. Отец, Адам, спросил о подготовке к новому сезону, о новых правилах, о машине. Ландо отвечал односложно, но вежливо, механически пережевывая еду. Его взгляд задержался на Лоле. Она смеялась, рассказывая о новом жеребце, и он поймал себя на мысли: «А был бы у нее секс с Максом?» Мысль была резкой, почти кощунственной в этой семейной идиллии. Но она пришла не из ревности, а из того нового, горького знания, что у людей есть тайная жизнь, скрытая за фасадом. Что его собственная сестра, которую он всегда видел невинной и прямой, могла иметь свои сложности, свои «конюшни», о которых он и не подозревал. Он отогнал эту мысль, чувствуя себя неловко. Позже, когда сестры разошлись, а отец ушел в кабинет досматривать новости, его мать осталась с ним за столом, допивая чай. Она смотрела на него через стол, ее взгляд был мягким и проницательным. «Милый,» — начала она тихо. — «Ты как-то изменился. Не знаю, как объяснить... Повзрослел». Он встретил ее взгляд и впервые за весь вечер не отвел глаз. В ее словах не было осуждения или допроса. Было просто констатацией. И в них была правда. Он чувствовал это. Таиланд, Ева, ее отказ, ее «здравый смысл» — все это срезало с него слой чего-то старого, легкомысленного. Оставив после себя новую, не до конца понятную даже ему самой тяжесть. Он не стал ничего отрицать. Он просто медленно кивнул, глядя на темное окно, в котором отражалась теплая, безопасная комната и его собственное, повзрослевшее отражение.Этой ночью он ворочался в своей старой комнате, среди постеров с гоночными болидами и юношеских трофеев, которые сейчас казались ему из другой жизни. Прохладные простыни не приносили облегчения. Мысли гонялись по кругу, наматывая на него плотный кокон бессонницы. Он мог бы завести с ней семью. Эта мысль возникла внезапно, с такой ясностью, что он замер, уставившись в потолок. Боже, они даже не целовались. Они всего лишь несколько раз говорили, стояли рядом, обменивались взглядами. А его мозг уже рисовал картины: завтрак на кухне их общего дома, ее смех, разбросанные по полу игрушки, ее рука на его плече, когда он возвращался бы домой уставшим после гонки. Это было абсурдно. Безумно. И в то же время настолько желанно, что у него свело живот. Он с тихим стоном повернулся на бок и потянулся за телефоном на прикроватной тумбочке. Яркий экран в кромешной тьме ослепил его. Он пролистал галерею и снова открыл тот самый скриншот. Ева на свадьбе, улыбающаяся, счастливая. Он приблизил изображение, пока оно не превратилось в размытые пиксели. Ему было больно. Физически больно осознавать, что завтра он не увидит, как она поправляет волосы, не услышит ее низкий, хрипловатый голос, который звучал у него в ушах настойчивее любой музыки. Он думал о ее руках. Он представлял, как его собственные, покрытые шрамами и проступающими венами руки, касаются ее. Как бы они смотрелись вместе, переплетенные пальцы. Как ее тонкие, ухоженные пальцы с нейтральным маникюром легли бы на его загорелую, грубоватую кожу. Он сжал веки, пытаясь прогнать образ, но он лишь становился ярче. Это была не просто похоть. Это была тоска по близости, по тому, чтобы быть понятым. Рядом с ней он чувствовал, что может быть не Ландо Норрисом, а просто собой — неуверенным, иногда глупым, ищущим чего-то настоящего. Он выдохнул в темноту и выключил телефон. Комната снова погрузилась во мрак, но образ ее лица, ее улыбки, ее рук, продолжал пылать на его сетчатке. Он понимал, что это иррационально. Что он строит замки из песка на берегу одного-единственного разговора. Но подступившая к горлу пустота и ноющая боль под ложечкой были вполне реальны. Завтра начинался новый день. День без нее. И он не представлял, как ему пройти через него, не думая о том, что могло бы быть, если бы она была чуть менее здравомыслящей, а он — чуть более настойчивым. Он просто лежал и слушал, как тикают часы в коридоре, отмеряя время, которое вдруг стало тянуться невыносимо медленно.