Часть 18

Полгода. Они пролетели в вихре перелетов, тренировок, гонок и редких, мимолетных свиданий с девушками, чьи лица теперь сливались в одно размытое пятно. Ландо в основном жил в Монако, но сейчас он был дома, на Гран-при Великобритании. Воздух Сильверстоуна, наполненный ревом моторов и запахом жженой резины, был для него родным. И он выиграл. Стоя на подиуме, под восторженный рев трибун, он поднял трофей над головой, и его улыбка была яркой, профессиональной. Но внутри была лишь знакомая пустота, которую не могли заполнить ни победы, ни аплодисменты. На вечеринке после гонки в одном из модных лондонских клубов было тесно и шумно. Все его друзья, вся его команда, знакомые лица. Среди них была и Ники. Он выпил пару бокалов шампанского, поговорил с командой, но оставался на расстоянии, наблюдая. Когда он с Максом собрался уходить, они вышли на прохладный ночной воздух. Ники и другие девушки стояли неподалеку, куря и смеясь. Они подошли попрощаться. Обнимая Ники, он наклонился к ее уху, чтобы перекричать шум города, и тихо, почти неслышно, спросил: «Как Ева?» Он произнес это имя впервые за полгода, и оно обожгло ему губы. Он был уверен, что она уже давно встретила кого-то. Какого-нибудь солидного архитектора или финансиста. Ровню. Ники улыбнулась, и в ее глазах мелькнуло что-то понимающее. «Она... хорошо. Она открыла музей. В Челси. Сходи, она будет рада». Ландо замер. Секунда показалась вечностью. Сердце, привыкшее к сумасшедшему ритму на трассе, пропустило удар, а затем заколотилось с новой, лихорадочной силой. Все эти месяцы он представлял себе десятки вариантов, но только не этот. Не открытое приглашение. «Пришли адрес», — сказал он, и его голос прозвучал хрипло, но твердо. В нем не было ни тени сомнения или прежней неуверенности. Он повернулся и пошел к своей машине, не оглядываясь. Но внутри у него все горело. Эти полгода он провел, пытаясь убежать от самого себя, от воспоминаний о ее взгляде, о ее руках, о том, как она сказала «не играла». Он заполнял пустоту скоростью, шумом и другими женщинами. Но все это было попыткой залить водой тлеющие угли. И вот теперь, всего одним предложением, Ники раздула из этих углей настоящее пламя. Музей. Челси. «Она будет рада». Он сел в машину, и Макс, видя его сосредоточенное лицо, ничего не спросил. Ландо смотрел на огни ночного Лондона, но видел не их, а ее лицо. И впервые за долгое время он чувствовал не боль и сожаление, а нечто новое — хрупкую, но настоящую надежду. Возможно, полгода — это не конец. Возможно, это всего лишь пауза. И теперь, когда ему дали шанс, он не собирался его упускать.На следующий день после обеда он уже сидел в машине, вбивая адрес в навигатор. Он долго выбирал одежду — сначала потянулся к рубашке, но затем с почти демонстративной решимостью отшвырнул ее в сторону. Вместо этого он натянул черный худи, темные джинсы и кепку с низко опущенным козырьком. Не будет строить из себя того, кем не является. Не бизнесмена, не светского льва. Сегодня он был просто собой. Доехал быстро, почти на автомате. Здание в Челси оказалось именно таким, каким он его и представлял — высокое, стеклянное, залитое ровным светом, даже в пасмурный лондонский день. Он вошел внутрь, и его встретила тишина, нарушаемая лишь приглушенными шагами и эхом собственного сердца. «Центр современного искусства имени Френсиса Джонса», — в честь ее отца, догадался Ландо, гласила лаконичная вывеска. Он прошел вглубь. Пространство было огромным, белым, аскетичным. Людей было немного — пара ценителей, беззвучно скользивших от работы к работе. Его взгляд зацепился за одну из инсталляций. На первый взгляд — просто нагромождение ржавых металлических пластин и проводов. Он вглядывался, пытаясь понять замысел, найти смысл в этом, казалось бы, хаотичном нагромождении. Это было сложно. Слишком абстрактно, слишком далеко от его мира четких линий трасс и телеметрии. «Мне тоже не нравится». Голос. Тот самый. Низкий, чуть хрипловатый, тот самый, что звучал в его голове по ночам, когда он лежал рядом с другими, пытаясь заглушить память о ней. Его лицо, до этого напряженное, озарилось спонтанной, широкой улыбкой, которой он не мог бы сдержать, даже если бы захотел. Он медленно повернулся. Она стояла в нескольких шагах, прислонившись к белой стене. На ней было простое платье песочного цвета, почти монашеского кроя, но оно сидело на ней так, что отвести взгляд было невозможно. В руках она держала планшет, а в уголках ее губ играла та самая, легкая, чуть смущенная улыбка, что сводила его с ума полгода назад. «Привет, гонщик», — сказала она, и в ее глазах читалось не удивление, а скорее тихое ожидание, как будто она знала, что он придет.