Часть 21

Когда они подъехали к ресторану, ее взгляд скользнул по фасаду, и он поймал на ее лице легкую, одобрительную улыбку. Небольшое, уютное место с террасой, утопающей в зелени и мягком свете фонарей. «Люблю этот ресторан», — сказала она, когда их провели к столику в самом углу застекленной террасы. Вечер был на удивление теплым и тихим для Лондона. «Да, странно, что нет дождя, — заметил он, открывая меню. — Обычно, когда я здесь, льет как из ведра.» «Ты разве не все время здесь, помимо того, когда уезжаешь по работе?» — спросила она, тоже погружаясь в изучение меню. «Я в основном живу в Монако», — ответил он честно. Она подняла на него взгляд над краем меню, и в ее глазах заплясали веселые искорки. «Не мог сказать про это раньше, чем я согласилась на свидание?» — будто в упрек произнесла она, но явно шутя, возвращаясь к списку закусок. Он ухмыльнулся. «Я могу переехать. Или ты ко мне...» — предложил он, и в его голосе сквозила полусерьезная надежда. Ева ничего не ответила, но он увидел, как уголки ее губ дрогнули в сдержанной, но явной улыбке. Она не стала комментировать его порыв, и в этом молчании была своя прелесть. Они заказали стейки, салаты и тартар. Ландо с облегчением отметил, что она не из тех, кто ковыряется в листике салата, и с аппетитом принялась за мясо. Это снимало еще один пласт напряженности. «Почему ты сейчас здесь?» — спросила Ева, откладывая нож и вилку. «Гонка. Позавчера я выиграл Гран-при в Сильверстоуне». «Оу, — она на мгновение застыла, затем ее лицо осветилось. — Прости, я не слежу. Круто. Поздравляю тебя». «Теперь ты чемпион?» — поинтересовалась она, снова принимаясь за еду. Ландо рассмеялся и отпил глоток красного вина, которое им тем временем принесли. «Нет, — покачал он головой. — Теперь я просто гонщик, который выиграл Сильверстоун». Он увидел неподдельный интерес в ее глазах и начал объяснять, стараясь говорить просто: как устроен чемпионат, как набираются очки, почему одна победа — это еще не титул. Он говорил о гонках не как о шоу, а как о сложной, технической работе, полной стратегии и расчетов. И она слушала. Не из вежливости, а по-настоящему вникая, задавая уточняющие вопросы. И впервые за долгое время он чувствовал, что делится с кем-то не просто своей славой, а своей страстью. И это чувство было гораздо ценнее любого трофея. Они говорили, смеялись, и тихий вечерний воздух Лондона, не пропитанный сыростью, казался им обоим полным бесконечных возможностей.Она извинилась, когда зазвонил ее телефон, и он, чтобы дать ей пространство, поднялся под предлогом, что нужно в туалет. Когда он вернулся, она уже закончила разговор. Сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела на огни ночного Лондона, зажигавшиеся за стеклом террасы. Ее профиль был задумчивым, почти отрешенным. Вечерний воздух стал чуть прохладнее. Ландо, подходя к столику, спросил: «Ев, сказать, чтобы принесли одеяло?» Она повернула к нему голову, и в ее глазах мелькнула теплая, немного хитрая искорка. «Нет, — сказала она тихо. — Дай свой пиджак». Он не стал ничего говорить. Просто снял темный пиджак и осторожно накинул его на ее плечи. Ткань была тяжелой и хранила тепло его тела. Она потянула воротник ближе к лицу, и он увидел, как ее плечи слегка расслабились. Она втянула носом воздух, утопая в запахе его парфюма, дорогого мыла и чего-то неуловимого, что было просто его запахом. Он сел на свое место и просто смотрел на нее. Атмосфера между ними изменилась. Исчезла легкость и игривость, уступив место чему-то более серьезному, более настоящему. Она сидела, укутавшись в его пиджак, и казалась вдруг более хрупкой, чем обычно. «Вот что бывает, когда давно нет мужчины,» — произнесла она, все еще пряча нижнюю часть лица в воротнике, так что были видны только ее глаза — темные, серьезные, смотрящие на него через стол. Он не стал отшучиваться. Не стал спрашивать, о чем она. Он понял. «Что ты хочешь?» — спросил он прямо, его голос прозвучал тихо, но четко в вечерней тишине. Она поняла. Поняла, что он спрашивает не про еду или напитки. Он спрашивал о ней. О них. О том, какого будущего она ждет. Она медленно опустила воротник, открывая лицо. Ее выражение было сосредоточенным, честным. «Хочу любви,» — начала она, и каждое слово казалось выверенным. «Хочу тепла. Хочу... ожидания встречи. Хорошего секса.» Она не смутилась, произнося это. Это была констатация факта, потребность. «Хочу юмора. Счастья. Я хочу счастья, Ландо.» Она смотрела на него, и в ее глазах не было просьбы. Был вызов. И обнаженная правда женщины, которая устала от одиночества, от сложностей, от «здравого смысла» и готова была, наконец, признаться в том, чего она на самом деле жаждет. Он слушал, и его собственное сердце замерло, а потом забилось в унисон с ее словами. Это был не список требований. Это была карта его собственных, невысказанных желаний. Он кивнул, не в силах найти слов. Но в этом кивке было все — понимание, принятие и тихая клятва сделать все возможное, чтобы дать ей именно это. Все, что она перечислила. И даже больше. Она заказала на десерт шоколадное мороженое. Он сначала отказался, с напускной серьезностью пробормотав: «Нет, не буду, я ведь спортсмен», — но сам в это не верил, глядя на ее тающую ложку. В конце концов, Ева молча протянула ему свою вазочку, и он, сдавшись, взял свою ложку и зачерпнул. Простое, детское удовольствие, которое вдруг стало для него важным ритуалом. «Доверия, — сказал Ландо, прожевывая кусочек холодного шоколада, будто это мороженое решило главный вопрос их будущего. — Вот что главное в отношениях.» Ева улыбнулась, доедая последние крошки. «Я читала, что в современном мире вопрос доверия решается тем, можешь ли ты показать галерею своего телефона.» Ландо, не говоря ни слова, взял свой телефон, разблокировал его и открыл галерею. Он протянул аппарат ей через стол. «Блять, — предупредил он с легкой паникой в голосе. — Если найдешь дикпики... они не мои. Просто мне кто-то прислал.» «Сейчас узнаем, маньяк ты или нет,» — сказала она, уже пролистывая его фотографии с деловым видом. « Зачем тебе столько фоток машин?» — спросила она, прокручивая бесконечную ленту. «Это мои машины,» — просто ответил он. Ева подняла удивленный взгляд. «В смысле, все?» «Да. Я не помнил, сколько их. Здесь, в Монако, и в гараже у родителей. Поэтому считал. Их шестнадцать. Надо еще четыре купить, чтобы округлить,» — объяснил он с полной серьезностью. «Да, ты маньяк,» — констатировала она и продолжила изучать. Телеметрии, снимки болида, скриншоты одежды, которые он планировал купить. Потом несколько фото девушек в бикини, но только тела, без лиц. Он наклонился и быстро посмотрел одно из таких фото. «Я... делал скриншот, — смущенно пробормотал он. — Оно... ну, почти как твоя фигура. Но у тебя... вообще огонь.» Она фыркнула, но продолжила. И тут ее палец замер. Она дошла до тех самых скриншотов, что он сделал в Таиланде, с Инстаграма Ники. На экране была она сама — улыбающаяся, с фото полугодовой давности. Она замерла, уставившись на фото. «Подожди... Мы ведь тогда не были знакомы,» — тихо произнесла она, шокированно посмотрев на дату создания файла. Он глубоко вздохнул, глядя на ее пораженное лицо. «Я видел тебя, когда ты приехала на следующее утро после рождественской вечеринки. Я просто... не мог выбросить тебя из головы. И в Таиланд полетел только в надежде, что ты там будешь.» Она смотрела то на фото, то на него, и в ее глазах читалось не нарушение границ, а медленное, ошеломляющее осознание. Осознание того, что его чувство было не внезапной прихотью, а тихим, упрямым огнем, который тлел в нем все эти месяцы. Она молча положила телефон на стол. Ее пальцы слегка дрожали. «Ландо...» — начала она, но слова застряли. Он не стал ничего добавлять. Он просто смотрел на нее, позволяя этой неловкой, сырой правде висеть в воздухе между ними. Это был его самый большой риск — показать ей всю глубину своего одержимого, возможно, даже немного пугающего интереса с самого начала. И тогда она медленно, почти нерешительно, потянулась через стол и накрыла своей ладонью его руку. Ее прикосновение было теплым и твердым. «Кажется, — тихо сказала она, — мы оба немного маньяки.» И в этот момент он понял, что прошел проверку не галереей, а чем-то гораздо более важным. Он показал ей свою самую большую уязвимость — свою навязчивую идею о ней. И она не убежала. Она осталась. И ее рука на его руке говорила громче любых слов о доверии. Он сделал большой глоток вина, поставил бокал на стол с таким звоном, что это прозвучало почти как вызов. Его пальцы сжали тонкую ножку. «Блять... — выдохнул он, не глядя на нее. — Пожалуйста, останови меня, потому что сейчас я буду говорить очень откровенные вещи». Они были в ресторане уже много часов, но время для них словно остановилось. Терраса была их миром, а тихий вечерний Лондон — лишь декорацией. И в этом мире ему было комфортно, как никогда ни с кем другим. «Говори, — ее голос был спокоен и тверд. Она не отводила от него взгляда. — Я ценю твою откровенность». Ландо помолчал, разглядывая ее при приглушенном свете. Вино и атмосфера бесконечного вечера сделали свое дело — барьеры рухнули. «Тогда... у меня было все хреново. В прошлом году. Была одна гонка в Бразилии... Ты не все поймешь, но я обрисую в целом». Он снова потянулся за бокалом, но не пил, просто вращал его в руках. «Это было в ноябре. И во время гонки был адский шторм. Я в метре от своего болида ничего не видел. Абсолютно. Белая стена. Я ехал первым, но... ехать со скоростью под триста километров в час в нулевой видимости... Я просто испугался». Он замолкает, его взгляд становится отсутствующим, он снова там, в этой водяной пелене, сжимающей горло страхом. «А Макс... Макс Ферстаппен. Он мой друг, гонщик. Он не испугался. И выиграл ту гонку. А я... я тупо сказал на интервью, что ему просто повезло». Он издает короткий, горький смешок и отпивает вина, будто пытаясь смыть со рта привкус той лжи. «Та ненависть, что обрушилась тогда... Я просто... я не мог есть. Меня тошнило. И такой депресняк накрыл... Меня ненавидели. И я всех ненавидел». Он откидывается на спинку стула, проводя рукой по лицу. «Кое-как закончил сезон. Потом тупо слонялся по вечеринкам. С девочками... ну, ты знаешь». Он замолкает, и его взгляд, наконец, находит ее. И в его глазах появляется что-то неуловимо теплое, ломающее всю ту мрачную картину, что он только что нарисовал. «А потом появилась ты, — он слабо улыбается, и это первая по-настоящему мягкая улыбка за весь его монолог. — Я так сильно о тебе мечтал в те дни. И мне нравилось о тебе мечтать. Это... наполняло мою жизнь. В то утро я видел тебя от силы три минуты, но я фантазировал, идеализировал тебя...» Он качает головой, все еще не веря. «Когда ты появилась в дверях той кухни, я просто не мог поверить, что та, о ком я мечтаю несколько дней, стоит передо мной. А потом... ты оказалась именно такой, какой я мечтал. И мне так хотелось тебе соответствовать. Мне нравилось то, каким я был рядом с тобой». Он делает паузу, и его голос становится тише, но увереннее. «Знаешь, даже моя мама сказала, что я изменился. Что как будто повзрослел». Он не просит ее ничего сказать. Он просто выложил перед ней все свои карты — свой самый большой провал, свой самый постыдный страх и ту хрупкую надежду, которую она, сама того не зная, ему подарила. Он сидит и смотрит на нее, ожидая ее вердикта, полностью обнаженный и беззащитный, и в то же время — более сильный, чем когда-либо, потому что нашел в себе смелость все это сказать.