Часть 22

Все его существо было напряжено в ожидании. Он вывернул перед ней свою душу наизнанку, показал самое уязвимое место — тот самый страх, что грыз его после Бразилии, и ту болезненную, почти болезненную одержимость ею, которая стала его спасением. И тогда она заговорила. Ее слова падали неспешно, обдуманно, как будто она взвешивала каждое из них. «Ландо... то, что ты рассказал...» — она сделала небольшую паузу, и он почувствовал, как сжимается его сердце. — «Я ценю это. Очень». Она посмотрела на него прямо, и в ее глазах не было ни жалости, ни осуждения. Было понимание. Глубокое, взрослое понимание того, какой груз он только что с себя сбросил. «Я рада, — продолжила она, и ее губы тронула легкая, почти невесомая улыбка, — что даже не осознавая этого, была для тебя... якорем». Слово «якорь» повисло в воздухе, наполненное таким смыслом, что у Ландо перехватило дыхание. Оно было таким точным. Она и была тем якорем, что не дал ему полностью уплыть в темные воды саморазрушения и цинизма. «Потому что, — ее голос стал еще тише, но от этого еще увереннее, — ни с кем другим я не хотела бы быть здесь. Кроме тебя». Он не смог сдержать тихий, сдавленный выдох. Все напряжение, все страхи, все сомнения, что копились в нем все эти месяцы, разом испарились, оставив после себя лишь одно — оглушительное, всепоглощающее облегчение и тихую, сияющую радость. Он не стал ничего говорить. Не стал благодарить или клясться. Он просто протянул руку через стол, и его пальцы нашли ее руку. Он не сжимал ее, а просто накрыл своей ладонью, ощущая под своей кожей тепло ее кожи. Это был жест благодарности, принятия и молчаливого обещания. Никакие слова больше не были нужны. Все было сказано. Его исповедь и ее ответ стали тем фундаментом, на котором они теперь могли строить что-то настоящее. Что-то, что было сильнее страха, сильнее прошлых ошибок и сильнее любых штормов, что могли прийти в будущем.«Ну что ж, теперь займемся сексом,» — заявил Ландо с напускной небрежностью, отодвигая стул. Шутка прозвучала чуть громче, чем он планировал, выдавая его собственное напряжение и желание перевести возросшую близость в какое-то действие. Ресторан и правда пустел, и официанты уже начинали намекать на скорое закрытие. Ева покачала головой, но улыбка не сходила с ее губ. «Секс на первом свидании звучит легкомысленно,» — парировала она легко, делая вид, что собирается снять его пиджак с плеч. Он тут же положил свою руку поверх ее, мягко, но решительно удерживая ткань на месте. «Нет, оставь,» — сказал он тихо, и в его глазах читалась не шутка, а что-то более серьезное. Ему нравилось видеть ее в своей одежде. Они попрощались с благодарным официантом, который, казалось, был рад их тихому, щедрому присутствию. Дорога до ее апартаментов пролетела в спокойной, уставшей беседе, наполненной легкими прикосновениями его руки к ее колену, когда он переключал передачи. Машина замерла у знакомого подъезда. Тишина в салоне вдруг стала густой и значимой. Ева отстегнула ремень безопасности. Щелчок прозвучал оглушительно громко. Она не стала ждать, не позволила ему снова сделать первый шаг. Она сама наклонилась к нему через центральный тоннель, ее рука легла на его щеку, и она поцеловала его. Поцелуй был нежным, но уверенным. Не стремительным, а скорее вопрошающим и дающим ответ одновременно. В нем было все: и благодарность за доверие, и признание его уязвимости, и обещание чего-то большего. Он ответил ей, его рука запуталась в ее волосах, и на мгновение мир снова сузился до размеров салона автомобиля. Когда они наконец разомкнули губы, он прошептал, прижавшись лбом к ее лбу, его дыхание было сбившимся: «Ты чудо». В этих двух словах не было пафоса или преувеличения. Была лишь оголенная правда человека, который нашел то, о чем даже боялся мечтать. Они сидели в полумраке салона, припаркованного у самого подъезда, и казалось, не могли насытиться друг другом. Ее пальцы запутались в его кудрявых волосах, его ладонь скользила по ее спине, прижимая ее ближе. Воздух был густым от дыхания и тихих стонов. «Хочешь, я признаюсь?» — прошептала Ева, слегка отстранившись, чтобы посмотреть ему в глаза. Ее губы были припухшими от поцелуев, а взгляд — томным и сияющим. «Ты будто соткан из моих фетишей». Ландо замер, его мозг с трудом переваривал эти слова. «Да? — выдавил он, чувствуя, как глупая улыбка расползается по его лицу. — Каких?» «Кудрявые волосы...» — она провела пальцами по его вискам, заставляя каждый волосок на его теле встать дыбом. «Родинки на твоем лице...» — ее указательный палец нежно обвел маленькое пятнышко на его скуле, затем другое, чуть ближе к губе. «Щербинка в зубах...» — она легонько коснулась его нижней губы, когда он улыбнулся. «Цвет твоей кожи... Запах... Руки...» Она произнесла это своим низким, хрипловатым голосом, и каждое слово звучало как ласка, как признание, от которого кровь приливала к его щекам и уходила от головы. Он смотрел на ее лицо, на полуоткрытые губы, на темные зрачки, расширенные в темноте, и чувствовал себя одновременно самым желанным и самым уязвимым человеком на земле. Чтобы скрыть охватившее его смущение, он выдавил из себя то, что первое пришло в голову, с напускной бравадой, которая плохо его маскировала: «У меня еще и член большой». Ева громко рассмеялась — искренне, от души, и этот звук наполнил салон теплом. «Хорошо, — сказала она, все еще смеясь. — Покажешь. Но не сегодня». Она снова наклонилась и коротко, но выразительно поцеловала его в губы, словно ставя точку в этом разговоре. Потом открыла дверь и вышла из машины, оставив его сидеть с бешено колотящимся сердцем, растерянной улыбкой и твердой уверенностью, что эта ночь — только начало.