Часть 24

Они не могли разомкнуть объятий даже на секунду. Стоя в полумраке прихожей, Ландо прижимал ее к себе, его ладони сжимали ее бедра сквозь тонкий шелк халата — те самые бедра, от которых он сходил с ума с первого взгляда. Ее запах — цветочный, но с горьковатой основой, — кружил голову сильнее любого алкоголя. Она отвечала ему с той же чувственностью, но без спешки, словно растягивая каждый миг. Ее пальцы скользили по его щекам, исследуя колючую щетину, и каждое ее прикосновение отзывалось в нем электрическим разрядом. Не отрывая губ, они, как во сне, двинулись по коридору, спотыкаясь о собственные ноги, и оказались в просторной гостиной. Ландо почти не видел обстановки — лишь смутные очертания мебели в темноте, пронизанной серебристым светом из окна. Они медленно опустились на густой ковер, и он почувствовал, как мягкая ворса уступает под их весом. Ева оказалась сверху, устроившись на его бедрах, и они снова погрузились в поцелуй, теперь уже сидя. Ландо оперся спиной о диван, и его руки, будто помимо его воли, впились в ее сочные бедра, сжимая их с силой, в которой смешались желание и боязнь, что это видение вот-вот рассыплется. Она не оставалась в долгу: ее губы переместились на его шею, оставляя влажные, горячие следы, затем поднялись к скулам, к векам, и каждый ее поцелуй был тихим, но красноречивым признанием. Его возбуждение, твердое и напряженное, было очевидным даже сквозь слои одежды, и она, чувствуя это, сама прижималась к нему сильнее, мягко двигая бедрами в такт их прерывистому дыханию. В этом не было ничего пошлого — лишь глубокая, животная потребность быть как можно ближе, стереть последние границы. И в тишине комнаты, нарушаемой лишь их тяжелым дыханием и шелестом ткани, это молчаливое единение было громче любых слов.В какой-то момент ее движения замедлились, а затем и вовсе замерли. Она оторвалась от его губ, чтобы посмотреть ему в глаза. Ее лицо было раскрасневшимся, дыхание сбившимся, а губы — яркими и опухшими от поцелуев. Ландо, смотря на нее в скупом свете, пробивавшемся сквозь окно, думал, что ничего прекраснее в жизни не видел. В ее взгляде была и уязвимость, и решимость, и та же всепоглощающая жажда, что пылала в нем. Не сводя с него глаз, она медленно, развязала шелковый пояс своего халата. Ткань тут же ослабла, приоткрывая тень между грудью. Ландо, не в силах выносить больше это томление, обеими руками мягко раздвинул полы халата. Он застыл на мгновение, завороженный. Ее грудь была именно такой, какой он представлял — полной, совершенной, с темными ареолами, напряженными от желания и прохладного ночного воздуха. С тихим стоном, идущим из самой глубины его существа, он наклонился и взял ее сосок в рот, сначала нежно, а затем с нарастающей, жадной потребностью. Ева резко вскрикнула, ее пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а притягивая его ближе, крепче. Ее стоны, низкие и хриплые, смешивались с прерывистым дыханием. Это было уже не просто возбуждение, а что-то первобытное и необходимое, как воздух. И в полумраке комнаты, под аккомпанемент их стонов и шепота кожи, они теряли последние остатки контроля, отдаваясь на волю этого всепоглощающего огня. Ева протянула руки и мягко стянула с него худи. Ткань зацепилась за его уши, он на мгновение поморщился, и они оба коротко рассмеялись — нервно, с облегчением. Ее ладонь скользнула по его вспотевшей груди, вниз, по упругому прессу, и он вздрогнул от прикосновения. В ответ он схватил ее за попу, сжал полные, упругие ягодицы и притянул ее к себе так близко, что мог чувствовать каждую клеточкой, как ее тело отзывается на его. Они снова погрузились в поцелуй — еще более глубокий, более отчаянный, чем раньше. «Ландо, пожалуйста... сейчас,» — выдохнула она, и в ее голосе была не просьба, а настоятельная, неотложная потребность. Он осторожно, почти благоговейно, положил ее на мягкий ворс ковра. Встал на колени, движения были немного неуклюжими, торопливыми. Нащупал в кармане джинсов бумажник, швырнул его на пол рядом. Скинул брюки и боксеры одним движением, и наконец освободился от давящего напряжения. Ева лежала, опершись на локти, и смотрела на него в полумраке. Ее взгляд был тяжелым, полным обожания и желания. На ней оставались лишь тонкие, почти невесомые трусики, искажающие, но не скрывающие линию ее бедер. Он снова опустился к ней, раздвинул ее ноги и лег между ними, снова покрывая ее лицо, шею, плечи поцелуями. Его рука скользнула под резинку ее трусиков, вниз, и он понял, что она полностью готова, влажная и горячая. Ев..он прошептал ее имя, голос сорвался. На ощупь он нашел на полу бумажник, с вытащил оттуда презерватив. Ева взяла его у него из рук. Ее пальцы, дрожащие, но уверенные, вскрыли упаковку. Она сама натянула его на него, ее прикосновение к его возбужденному члену заставило его застонать и откинуть голову назад. В голове пронеслась единственная, почти нелепая мысль: «Если бы не дрочил сегодня в душе, я бы уже кончил». Но сейчас, благодаря этому, у него был шанс продлить это, сделать это для нее правильным. Он снял с нее последнюю преграду, и его губы, следуя за руками, принялись исследовать шелковистую кожу ее внутренней поверхности бедер. Каждый поцелуй был и лаской, и вопросом. Его дыхание, горячее и неровное, обжигало ее кожу. «Как ты хочешь?» — его голос был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения. Она провела пальцами по его волосам, слегка запрокинув голову. «Сначала... медленно». Он кивнул, понимая. Это было не только о физике, это было о доверии. Он приподнялся над ней, опершись на локти, чтобы видеть ее лицо. Медленно, с бесконечной нежностью, он вошел в нее. Оба замерли на мгновение, привыкая к этому новому, сокрушительному единению. Ее глаза были открыты, в них читалось и удивление, и полное принятие. И тогда он начал двигаться. Медленно, как она просила. Каждое движение было осознанным, почти молитвенным. Он не сводил с нее глаз, ловя каждую тень удовольствия на ее лице, каждый сдавленный вздох, каждое непроизвольное смыкание век. Его руки были под ней, обнимая ее, прижимая ее к себе так близко, как только было возможно, стирая любые границы. Они нашли свой ритм — неспешный, глубокий, почти медитативный. Это не было яростным стремлением к финишу. Это было путешествием. Шепот ее имени смешивался с ее стонами, с тихим шелестом кожи о кожу. Мир сузился до размеров этого ковра, до пространства между их телами, до точки, где они становились одним целым. Когда волна нарастала, он видел это по ее лицу, чувствовал по тому, как ее тело сжималось вокруг него. Он не останавливался, лишь глубже погружался в нее, удерживая ее взгляд, пока она не закричала, тихо и надрывно, закапывая лицо в его шею. Ее оргазм, долгий и содрогающий, вырвал контроль у него, и он, наконец, позволил себе потерять голову, следуя за ней в пучину с ее именем на губах. Но и после, когда судороги удовольствия стихли, он не вышел из нее. Он остался внутри, тяжелый и удовлетворенный, все так же глядя ей в глаза. Его тело покрывала испарина, ее грудь быстро вздымалась под его грудью. Он мягко поцеловал ее, долго и нежно, без страсти, но с бесконечной благодарностью. Они лежали так, может, минуту, может, десять, дыша в унисон, все еще соединенные. Он не хотел двигаться, не хотел, чтобы это закончилось. В этом молчаливом единении, в этой физической близости, которая длилась дольше, чем сам акт, было что-то более интимное, чем все, что было до этого. Это была тихая клятва, обет, который не нужно было произносить вслух.