Часть 25

Он наконец перевернулся на спину, снял презерватив и накрыл Еву покрывалом, которое стянул с дивана. Они лежали плечом к плечу на толстом ковре, их дыхание постепенно выравнивалось, а в комнате пахло сексом, ночным воздухом и их общим потом. Он повернул голову к ней. В полумраке ее профиль казался высеченным из мрамора. «Лучший секс в моей жизни,» — сказал он просто, без пафоса. Это была не похвала, а констатация факта, вырвавшаяся из самой глубины. Она тихо фыркнула, но не с насмешкой, а скорее с облегчением. «Ты говоришь это всем девушкам после первого раза?» Он повернулся на бок, оперся на локоть и посмотрел на нее серьезно. «Нет. Никогда. Обычно я просто... не говорю ничего. Или шучу. Чтобы избежать этого. Всего этого.» Он жестом очертил пространство между ними — это насыщенное, хрупкое послесловие. «Я боюсь,» — призналась она. «Чего?» — он коснулся ее щеки. «Что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Что ты... что это просто реакция на сложный период. Что когда все устаканится, ты оглянешься и поймешь, что я не в твоем формате.» Он покачал головой, его пальцы мягко провели по ее виску. «Ты и есть мой формат. Весь этот бардак в моей голове... он утихает, когда я с тобой. Впервые за долгие месяцы.» Она прикрыла глаза, прижимаясь щекой к его руке. «Я не хочу быть твоим лекарством, Ландо. Я хочу быть твоим выбором. Когда ты будешь здоров и счастлив.» «Ты и есть мой выбор,» — он настаивал. — «Просто... я не знал, что ищу, пока не нашел тебя. Это как... черт, звучит банально... как найти последний пазл, о котором ты не знал, что он потерян.» Она снова открыла глаза. «Боже, мы оба такие... драматичные в три часа ночи.» Он рассмеялся, коротко и счастливо. «Да. Но это хороший драматизм. Лучший в моей жизни.» Он повторил свою фразу, и на этот раз это прозвучало как клятва. Она потянулась и поцеловала его — быстро, нежно. «Тогда давай уснем. Пока не начали читать друг другу сонеты.» Он кивнул, устраиваясь рядом с ней и натягивая на них обоих покрывало. Они лежали, прижавшись друг к другу на ковре, и тишина между ними была не пустой, а наполненной всеми невысказанными словами и обещаниями, которые только что прозвучали. И для Ландо это молчаливое принятие значило куда больше, чем любой страстный секс или громкие признания. Он проваливался в тяжелый, безмятежный сон, как вдруг почувствовал шевеление рядом. Голос Евы, тихий и немного смущенный, прошептал прямо у его уха: «Ландо... я еще хочу...» Он лежал на боку, и сначала ему показалось, что это сон. Но потом он перевернулся на спину, провел рукой по лицу, смахивая остатки сна. В полумраке он с трудом различал ее черты. «Тогда садись,» — выдохнул он хрипло, голос был прокуренным и густым от недавнего пробуждения. Он ожидал, что она просто сядет на него, возобновив медленные, томные движения. Но Ева, ничуть не смущаясь, двинулась иначе. Она легла на него сверху, но не для того, чтобы принять его внутрь себя. Ее губы, мягкие и влажные, коснулись его груди, затем скользнули ниже, по животу, оставляя за собой мурашки . Он замер, дыхание застряло в горле. Он не думал, что она сделает это. Почему-то в его голове засело, что такая близость, такая откровенная услуга, была за гранью ее изначальной сдержанности. Он ожидал, что она остановится, поцелует его бедро и поднимется обратно. Но она не остановилась. Ее пальцы уверенно обхватили его полувозбужденный член, который моментально отозвался на прикосновение, наполняясь кровью и становясь твердым и тяжелым у нее в руке. Она несколько раз медленно провела ладонью вверх-вниз, изучая его реакцию, глядя на него снизу вверх своими темными в полумраке глазами. А потом она наклонилась, и ее губы, горячие и невероятно мягкие, прикоснулись к самому чувствительному месту. «Чееерт...» — его стон сорвался с губ, низкий, животный, почти болезненный. Его руки инстинктивно впились в ковер по обе стороны от тела, пальцы сжали ворс. Голова запрокинулась назад, глаза закатились. Все мысли, вся усталость, все в мире перестало существовать. Осталось только это — ее влажный, пламенный рот, ее уверенные руки и сокрушительная, всепоглощающая волна удовольствия, которая смывала все на своем пути.