Часть 27

Он вышел из спальни, оставив за собой щемящее чувство ошибки. Нашел свои вещи, разбросанные на ковре в гостиной, — напоминание о страсти, которая так быстро сменилась неловкостью. Оделся. Позвонил маме, чтобы заглушить внутренний шум, и, разговаривая, оглядывал огромную, залитую светом гостиную, соединенную с кухней-столовой. Все здесь дышало ее вкусом — сдержанным, дорогим, безупречным. Когда Ева вышла, он говорил: «Да, мам, я приеду, до отъезда». Она подошла бесшумно и тихо поцеловала его в шею, в то место, где пульсировала кровь. «Прости,» — выдохнула она так тихо, что он почти не расслышал, и направилась к кухне, открывая холодильник. Он быстро закончил разговор и сел на высокий барный стул у острова, наблюдая, как она двигается по кухне. Ее движения были точными, но в них читалась какая-то хрупкость, которую он раньше не замечал. «Сейчас что-нибудь приготовлю,» — сказала она, и ее голос снова пытался быть легким, но в нем дрожала неуловимая струнка напряжения. Он просто улыбнулся, глядя на нее. Эта улыбка была и ответом на ее «прости», и молчаливым принятием. «Ты... говорил об отъезде?» — спросила она, доставая яйца и овощи. Она старалась сделать вид, что вопрос неважен, но он уловил ледяную иглу тревоги в ее тоне. «Да, — ответил он, глядя на ее спину. — Через два дня надо быть в Монако. По работе.» Она кивнула, не поворачиваясь, и принялась разбивать яйца в миску. Скорлупа хрустнула под ее пальцами громче, чем нужно. «Надолго?» — спросила она, и на этот раз голос выдал ее полностью. «На неделю. Может, десять дней.» Он видел, как напряглись ее плечи. Мир, который они построили за эту ночь, уже дал трещину, и реальность в лице его чемоданов и аэропортов грубо напоминала о себе. Он видел, как она пытается это переварить, как пытается найти свое место в этом графике, состоящем из перелетов и гоночных трасс. И он понял, что это — его самая сложная гонка. Не за чемпионский титул, а за ее доверие, которое было таким хрупким, а его образ жизни — таким безжалостным. Это знание обрушилось на него резко и тяжело, как внезапный удар под дых. До сих пор он как-то не думал об этом по-настоящему, отгораживаясь сладкой иллюзией, что все как-то само утрясется. Но сейчас, глядя на нее, на эту женщину, которая готовила ему завтрак, а не позировала перед камерами в паддоке, он с жестокой ясностью осознал пропасть. Она не будет. Не будет тусоваться в паддоке в откровенных нарядах от спонсоров. Не будет летать за ним по полмира каждые две недели, меняя страны как перчатки. Не будет постить в инстаграм слащавые фото с подписью «мой чемпион» в расчете на лайки и хайп. Он даже не был уверен, ведет ли она инстаграм вообще. Все то, что для других девушек в его окружении было вожделенным призом, для нее могло стать отталкивающим кошмаром. Внимание папарацци, сплетни, вечная жизнь под микроскопом — все это было антиподом ее мира тихих галерей, серьезной работы и частной жизни. «Ландо... все в порядке?» — ее голос вернул его в реальность. Он сидел, уставившись в столешницу, его лицо было мрачным. Он поднял на нее взгляд, и в его глазах читалась неподдельная тревога. «Я хочу попросить... пожалуйста, не гугли мое имя.» Он сделал паузу, чтобы его слова повисли в воздухе. «Все, что ты захочешь знать... всё... я расскажу тебе сам.» Она перестала помешивать яичницу и повернулась к нему, опершись о столешницу. На ее лице было искреннее недоумение. «Я... насколько ты известен? Я ведь понятия не имею, Ландо.» Эти слова одновременно и обрадовали его, и испугали. Она жила в своем собственном, адекватном мире, где «Формула-1» была просто видом спорта, а не глобальной медиа-машиной. И сейчас он должен был стать ее гидом в свой, зачастую безумный, мир. «Довольно,» — ответил он честно, сжав пальцы. «Не как кинозвезда, но... в мире спорта... да. И в британской прессе особенно. И у меня...» — он сглотнул, «...миллионы подписчиков в соцсетях. Папарацци знают мою машину и где я живу.» Он видел, как ее глаза медленно расширялись, пока она обрабатывала эту информацию. Она не выглядела впечатленной. Она выглядела... настороженной. «Оу» — это было все, что она смогла выжать из себя. И в этот момент Ландо понял, что его самая сложная гонка уже началась. И трасса пролегала не в Монако, а здесь, на этой кухне, и призом было не что иное, как ее доверие и место в ее упорядоченной жизни. Ева молча поставила перед ним тарелку с золотистыми французскими тостами, посыпанными свежими ягодами. Аромат ванили и корицы смешался с запахом свежесваренного кофе, который она налила в две высокие чашки. Простой, совершенный утренний ритуал, который казался ему сейчас дороже любого ужина в мишленовском ресторане. Ландо поднял вилку, и его лицо наконец озарила настоящая, спокойная улыбка. Напряжение немного спало. «Я часто вспоминал ту пасту,» — признался он, разрезая тост. — «Ту, что в Таиланде. Она была... идеальной.» Ева села напротив, обхватив свою чашку руками. «Я не часто готовлю,» — сказала она, глядя на пар, поднимающийся над кофе. — «Но если ты хочешь... я буду.» Она произнесла это просто, без кокетства, как констатацию факта. Это было предложение не просто еды, а кусочка ее мира, ее времени, ее внимания. Он посмотрел на нее через стол, и его сердце сжалось от чего-то теплого и щемящего. «Что я там найду, что я найду если буду гуглить твое имя»?спросила она. Он тяжело вздохнул, его взгляд уперся в темную поверхность столешницы, будто ища в ней ответы. Ее вопрос висел в воздухе, тяжелый и неизбежный. «Ты найдешь слухи, — начал он тихо, и его голос звучал устало. — О том, что мой отец купил мне место в «Формуле-1». Что я просто богатый мальчик, который получил все по блату.» Он наконец посмотрел на нее, и в его глазах она увидела не гнев, а давнюю, привычную горечь. «Это... не совсем так. Но и не совсем неправда. Без денег и связей отца... дорога была бы в разы сложнее. Я это знаю. И это... давит. Каждый день.» Он отхлебнул кофе, но, казалось, не чувствует его вкуса. «Ты найдешь фотки и видео с моими бывшими. Что-то с вечеринок, где я пьян... Ничего из того, чем я горжусь.» Его пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели. «Я попал на самый верх в «Формуле-1» в 19 лет. Слишком рано. Я... учился. На собственных ошибках. Которых я совершал вновь и вновь. Я не знал, как правильно. Понимаешь? Я просто пытался... просто пытался не утонуть.» Он замолчал, и в тишине кухни его следующее признание прозвучало почти исповедально, самым уязвимым шепотом: «Постоянное давление... оно меня ломало. Оно до сих пор иногда ломает. Я не знаю... Может, ментально я не так силен, как нужно. Как от меня все ожидают.» Он выдохнул, опустив плечи, словно с них свалилась гиря, которую он долго нес. Он не просил жалости. Он просто показывал ей изнанку блестящей упаковки «Ландо Норриса» — трещины, сомнения и вес той самой короны, которую, как многие думали, ему подарили, а не которую он заработал ценой собственных нервов и бессонных ночей. И в этот момент она увидела не звезду «Формулы-1», а просто молодого человека, который в 25 лет уже прошел через ад публичной критики и невероятного давления, и который, несмотря на все свои сомнения, все еще продолжал бороться. Он доверил ей свою самую большую уязвимость — страх того, что он недостаточно хорош. И это значило для нее больше, чем любые его победы. Он зарылся лицом в ее шею, вдыхая знакомый цветочный аромат, смешанный теперь с запахом ее кожи и его собственного геля для душа. Ее объятия были крепкими и безоговорочными, словно она пыталась своими руками склеить те трещины, о которых он только что рассказал. «Все хорошо, милый,» — ее голос был тихим и твердым, вибрируя у самого его уха. «Прости, что не подумала об этом в таком ключе.» Она не говорила «ерунда» или «не обращай внимания». Она признала его боль и взяла часть вины на себя, хотя вины не было вовсе. Это понимание заставило его сжаться внутри еще сильнее. Он поднял голову, его глаза блестели, но он смотрел на нее прямо. «Ты — лучшее, что случалось со мной за очень, очень долгие годы,» — выдохнул он, и каждое слово было выстрадано и честно. Он снова притянул ее к себе, и на этот раз его объятие было еще крепче, почти отчаянным. Он держался за нее, как за якорь в бушующем море его жизни. В этом объятии было все — и благодарность за ее принятие, и страх перед будущим, и обещание, что он будет бороться. Бороться за нее, за это чувство, за право быть просто собой, без масок и титулов. Они стояли так посреди кухни, в луже утреннего солнца, и мир за стенами ее апартаментов с его гоночными треками, папарацци и бесконечными перелетами казался далеким и не таким уж важным. Важна была только она. Ее дыхание на его коже. Ее руки на его спине. И тихое, непоколебимое убеждение, что, возможно, именно в ее спокойствии он наконец-то найдет свою настоящую силу.Ее смех смешался с возбужденным вздохом, когда он, не слушая ее полушутливых протестов, подхватил ее на руки. Он понес ее в спальню, и ей пришлось обвить его шею руками, чтобы не потерять равновесие. «Ландо, положи меня, я тяжелая!» — смеялась она, но он лишь крепче прижал ее к себе, чувствуя, как ее тело отзывается на его прикосновения. Он опустил ее на кровать нежно, но с тем же скрытым желанием, что горело в его глазах. Его пальцы нашли завязки ее шелковой сорочки. Он развязал их одним медленным, намеренным движением, и ткань бесшумно соскользнула с ее плеч, открывая тело. Он замер на мгновение, любуясь ею. Ее кожа была бархатистой и, казалось, слегка влажной от утренней прохлады или от возбуждения — он не знал. Она была идеально гладкой, без единой волосинки, и от этой мысли его собственное желание вспыхнуло с новой силой. Он скинул с себя худи и снова обратился к ней, покрывая ее тело поцелуями. Его губы скользили по ключицам, груди, животу, и каждое его прикосновение заставляло ее вздрагивать. Когда он добрался до тонких кружевных трусиков, он снова посмотрел ей в глаза, ища и находя в них то же самое нетерпение. Он снял их с нее медленно, почти ритуально, и отбросил в сторону. Затем он опустился между ее ног. Его губы, а затем и язык, нашли самое чувствительное место. Ева резко вдохнула, ее пальцы впились в простыни. Она закусила губу, пытаясь сдержаться, но это было невозможно. Тихий, сдавленный стон вырвался из ее груди, затем еще один, более громкий и отчаянный. Ее бедра непроизвольно приподнялись ему навстречу, ее тело полностью отдалось на волю ощущений, которые он дарил ей с таким мастерством и таким обожанием. После Он поднялся к ней, не спеша, и опустился рядом, чувствуя, как ее тело, расслабленное и податливое, прильнуло к нему. Ее кожа была горячей и влажной. «Ты хочешь...» — начала она, голос был хриплым от недавних стонов. «Нет, — перебил он ее мягко, но твердо. — Я в порядке. Просто хочу полежать с тобой.» И он это делал. Его пальцы медленно, почти лениво, скользили по ее телу, как будто заново открывая каждую его часть. Он касался ее груди, проводил большими пальцами по соскам, пока они снова не набухли, гладил плоский, гладкий живот. В этих прикосновениях не было спешки или цели. Было лишь глубокое, почти медитативное наслаждение самой ее физической сущностью. Ему нравилась ее текстура, ее тепло, сама ее реальность под его пальцами. Это доставляло ему странное, глубокое удовлетворение, возможно, даже большее, чем сам секс. Это было обладанием в его самой чистой, самой нежной форме. Он проснулся первым. В комнате было темно, лишь тусклый свет фонарей с улицы пробивался сквозь щели в шторах, выхватывая из мрака очертания мебели и ее спящее лицо на подушке рядом. Ландо не шевелился, боясь спугнуть этот момент. Он просто смотрел. Если бы он не знал ее реальный возраст, он не дал бы ей больше двадцати пяти. Ее кожа на вид была идеально гладкой, без единой морщинки, будто фарфоровая в этом призрачном свете. Маленький, прямой нос. Длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки. Пухлые, мягко приоткрытые губы. Она не была худой — ее формы были мягкими, женственными, и ему это нравилось до дрожи. Тонкая простыня скрывала изгибы ее груди, и он помнил их вес и тепло на своей ладони. Он тихо принюхался. Воздух в комнате был пропитан ею — смесью ее духов, шампуня и чем-то неуловимо своим, что он уже начал узнавать. Пахло... правильно. Так, как должно пахнуть. Как дом. Она пошевелилась, ее веки дрогнули и медленно поднялись. Ее взгляд был мутным от сна, но, встретившись с его, прояснился. Легкая краска стыдливого осознания того, что он так пристально ее разглядывал, залила ее щеки. «Привет,» — прошептала она, и ее голос был хриплым от долгого молчания. Он не ответил на приветствие. Вместо этого слова вырвались сами, грубые и неотшлифованные, голос хриплый от сна и переполнявших его чувств: «Я хочу тебя все время...» Сначала она улыбнулась — смущенной, но счастливой улыбкой. А потом эта улыбка померкла, растворилась в темноте. Ее взгляд стал серьезным, отстраненным. «Послезавтра... да?» — тихо спросила она. Всего одно слово — «послезавтра» — и волшебство рассыпалось. Оно висело между ними, холодное и неумолимое, как приговор. Оно напоминало о самолетах, трассах, тысячах километров и неделях разлуки. Он не нашел слов. Просто кивнул, чувствуя, как камень ложится ему в грудь. Он видел, как она сглотнула, как ее глаза на мгновение блеснули от навернувшихся слез, которые она не позволила себе пролить. Он потянулся и притянул ее к себе, прижав ее голову к своей груди. Она не сопротивлялась, уткнувшись носом в его шею. «Не напоминай,» — прошептал он в ее волосы. — «Просто... не сейчас.» Они лежали так в темноте, и тишина снова стала их убежищем, но на этот раз она была горьковатой на вкус, предвещая неизбежную боль скорой разлуки. Он целовал ее макушку, ее лоб, пытаясь вложить в эти поцелуи все обещания, которые не мог сформулировать словами. А она слушала стук его сердца, пытаясь запомнить его ритм, чтобы хватило на те долгие дни, когда она не сможет его услышать.