Часть 31

Ландо запер за собой дверь роскошной, но безликой квартиры в Монако и тяжело вздохнул. Тишина, сейчас давила на уши. Стеклянные стены, открывающие вид на порт и синеву моря, казались границами золотой клетки. «Боже, как я переживу эти две недели», — пробормотал он, швырнув ключи на мраморную консоль. Несколько дней здесь, между тестами и симуляторам, потом перелет в Бельгию, гонка, и только потом... Он повалился на диван, но через минуту уже набрал ее номер, не в силах терпеть. Она взяла трубку почти сразу. «Блять, я умру тут без тебя», — выпалил он, не здороваясь, его голос прозвучал хрипло и по-детски жалобно. Тихий вздох в трубке, затем ее голос, мягкий и грустный: «Я тоже скучаю... Ужасно.» «Ты на работе?» «Да. Отец устраивает благотворительный вечер для молодых спортсменов. Не понимаю, зачем ему три помощника, если он все скидывает на меня, — в ее тоне сквозила знакомая усталость от семейного бизнеса. — Смотрю на эти сметы, и цифры пляшут перед глазами.» «Я так скучаю, — повторил он, закрывая глаза и представляя ее за столом, с карандашом в изящных пальцах. — Это единственное, о чем я могу думать. Через две гонки будет летний перерыв. Можем поехать куда-нибудь. Если у тебя получится, конечно.» В его голосе была надежда, маяк в этих бесконечных днях в разъездах. Они говорили обо всем и ни о чем: она жаловалась на странный стук в машине, рассказывала за чашкой чая о принципиальной позиции своей матери-шотландки, из-за которой та двадцать лет не ступала на лондонскую землю, делилась мыслью завести собаку — большую, лохматую, чтобы дома было не так тихо. Он ловил каждое слово, но замечал и умолчания. Она никогда, ни единым намеком не касалась своего брака. Эта часть ее прошлого оставалась запечатанной дверью, и Ландо, зная о ней по крупицам из чужих рассказов, не решался постучаться. Он взамен засыпал ее историями из своего мира: тупыми вопросами на пресс-конференциях («Ландо, что вы чувствуете, когда чувствуете?», — передразнивал он журналиста), видео из гаража команды, с тренировок. Ночью, когда тоска обострялась до физической боли, они засыпали, оставляя включенным видео-звонок. Он видел, как темные пряди ее волос растекаются по подушке, слышал ее ровное дыхание, и это хоть как-то успокаивало пустоту по другую сторону экрана. Но самое откровенное, самое нагое и настоящее происходило в текстовых сообщениях. Там, где голос мог дрогнуть, а взгляд — отвести, буквы на экране несли чистую, нефильтрованную правду желания. Ландо (01:47): Не могу перестать думать, как ты пахнешь. Какая на вкус кожа у тебя на внутренней стороне бедер. Я с ума схожу по твоему телу. По тому, как ты смотришь на меня, когда я внутри тебя. Сообщение висело в чате несколько минут. Он почти уже начал нервничать, что перегнул, но вот пришел ответ. Ева (01:52): А я вспоминаю, как твои руки держали меня так крепко, будто я что-то хрупкое и бесконечно важное одновременно. Скучаю по твоим рукам. По всему. Он прочитал это и зажмурился, чувствуя, как по жилам разливается жар. Это была их отдельная реальность, их тайный мир, спрятанный от всех. Осталось всего тринадцать дней. Он был в Бельгии. Воздух здесь пах по-другому — сыростью, жареным картофелем и едва уловимым, но постоянным запахом гоночного топлива, въевшимся в пыль у трассы. После изматывающего дня свободных заездов, когда каждая мышца помнила вибрацию болида, а в ушах еще стоял рев, он закрылся в своем гостиничном номере. Стандартный люкс, безличный и тоскливый. Ноутбук был открыт. На экране — она. Ева, сидящая в своем уютном кабинете, за спиной — огромная картина с чем то абстрактным. Разговор тек плавно, о бытовых мелочах — островок нормальности. Он, стараясь не звучать слишком увлеченно, рассказывал о своей позиции после тренировок, о настройках машины. Она делилась, что обедала с Ники, рассказала сестре о них, и та, к удивлению Евы, не стала иронизировать, а задумчиво сказала: «Вы же на самом деле очень похожи». Сказала что рада за нас. Наступила пауза. Не неловкая, а та самая, густая, когда слова становятся лишними, а тело говорит громче. Они просто смотрели друг на друга через тысячи километров. «Сними, пожалуйста, футболку», — попросил Ландо, и его голос прозвучал тише, немного приглушенно. Она не отвела взгляд, не улыбнулась. Медленно, она взялась за край своей мягкой домашней футболки и потянула ее вверх, освобождая сначала живот, потом грудь в черном кружевном бюстгальтере. Она сделала это с такой естественной, спокойной грацией, что у него перехватило дыхание. Эта ее покорность, дарованная только ему, сводила его с ума сильнее любой наглой провокации. «Видишь? Еще не прошел», — тихо сказала она, слегка наклонившись к камере, чтобы он лучше разглядел тот самый засос на ее груди. Багровый след побледнел, превратился в желтовато-зеленоватый синяк, но был все еще ясно виден. Его метка. Его воспоминание на ее коже. Ландо сглотнул комок в горле. Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся холодного экрана как раз в том месте, где на ее теле был этот след. «Скоро вернусь. Оставлю новый», — пообещал он хриплым шепотом, полным такой тоски и желания, что ему самому стало больно. Уголки ее губ дрогнули в легкой, почти невидимой улыбке. «Можешь хоть все мое тело разрисовать», — сказала она, проводя ладонью вдоль груди, от ключицы к бюстгальтеру, и этот жест был настолько медленным и чувственным, что его сознание на миг помутнело. Он сжал кулак, убирая руку с экрана, чувствуя, как бессильная ярость и тоска сжимают его изнутри. Он ненавидел это расстояние. Ненавидел эти сантиметры стекла и пластика, которые не давали ему почувствовать тепло ее кожи, дрожь под пальцами, биение сердца. «Я так скучаю, Ев. Так скучаю», — вырвалось у него, и он провел рукой по своим взъерошенным волосам, чувствуя себя не звездой «Формулы-1», а просто парнем, который отчаянно хочет домой. К ней. Первая мысль Ландо после пробуждения в Бельгии была не о настройках машины или давлении в шинах. Он потянулся к телефону, и на экране горело утреннее сообщение от Евы: «Сегодня с Ники будем смотреть. Удачи, гонщик.» Эти слова, простые и лишенные пафоса, согревали его изнутри лучше любого кофе. В паддоке царила привычная предстартовая лихорадка, но в моторхоме «Макларена», за глухой дверью своей персональной комнаты отдыха, он устроился в кресле, отгораживаясь от мира шумоподавляющими наушниками. На экране ноутбука — схемы трассы, а в руке — телефон, единственная нить, связывающая его с реальностью. До квалификации оставалось два часа. Время тянулось мучительно медленно. Они переписывались о пустяках — что она ела на завтрак, как Ники ворчала на ранний подъем. Но напряжение, накопленное за дни разлуки и вчерашний разговор у экрана, искало выхода. Слово за слово, фраза за фразой, переписка стала смещаться, становиться более личной, более заряженной. Адреналин от предстоящей гонки странным образом трансформировался в другое, более лихорадочное возбуждение. Ева (11:04): Какая твоя любимая поза? Вопрос был задан так прямо, что Ландо на секунду замер. Не из-за стыда, а из-за острого, почти болезненного чувства близости, которое она могла создавать одним сообщением. Ландо (11:05): Когда ты сверху. Видеть твое лицо... Но и догги стайл. Хотя мы его еще не пробовали. Он представил это на секунду — ее спину, изгиб позвоночника, свои руки на ее бедрах — и почувствовал, как кровь приливает к щекам и ниже. Он был благодарен, что находился один. Ландо (11:06): Я представляю тебя. Постоянно. Ева (11:07): Как представляешь? Он закрыл глаза, позволяя образу завладеть им полностью. Не яркий, а смазанный, как дорогое воспоминание, сосредоточенный на деталях. Ландо (11:08): Представляю, как ты трогаешь себя. Как в ванной, помнишь? Ты сидишь на краю, вся мокрая, а я смотрю на тебя... Твои пальцы... Боже, Ев. Пауза на том конце была ощутимой. Он почти видел, как она закусывает губу, читая это. Следующий вопрос родился из глубины его желания, из того места, где смешивались доверие и жажда обладания. Он набрал его, задержал дыхание и отправил. Ландо (11:10): Анальный секс. Ты бы смогла... со мной? Он уставился на экран, секундная стрелка в голове билась в такт его сердцу. Это была граница, возможно, последняя тайная дверь между ними. Страшно было не столько получить отказ, сколько сломать что-то хрупкое этим вопросом. Но ответ пришел. Быстро и ясно. Ева (11:11): Да. Я бы хотела. Просто. Без лишних смайликов или недоговорок. Просто — да. Воздух вырвался из его легких со свистом. По телу пробежала волна такого интенсивного жара, что ему пришлось снять толстовку. Он сжал телефон в ладони. В этом «да» было все: доверие, отдача, та же самая пугающая и восхитительная открытость. В этот момент в дверь постучали. «Ландо, через тридцать минут брифинг!» Он оторвался от экрана, мир паддока с его графиками и давлением вернулся резко и грубо. Но внутри него теперь бушевало что-то новое, дикое и спокойное одновременно. У него была гонка, которую нужно было выиграть. И у него была женщина, которая ждала его и говорила «да». Ландо (11:13): Когда вернусь. Обещаю. Я сейчас... мне нужно идти.. Он не стал ждать ответа, выключил экран. Но, выходя из комнаты и направляясь на брифинг, он чувствовал себя не просто пилотом. Он чувствовал себя человеком, которого ждут дома. Человеком, которому только что подарили целую вселенную возможностей в одном коротком слове. Второе место на квалификации было объективно хорошим результатом. Трасса в Спа коварна, погода менялась, но он выжал из машины максимум, уступив только Оскару. Однако вместо удовлетворения в его груди клокотала знакомая горечь — горечь «вечного второго». Он почти вырвал поул, почти. Эта «почти» преследовала его, как навязчивая мелодия. По пути в гостиницу в микроавтобусе команды он уткнулся в телефон. На экране горели уведомления от Евы. Не одно, а целый поток сообщений. Он открыл чат, и углы его губ непроизвольно дрогнули. Она писала не просто «молодец» или «горжусь». Она делилась впечатлениями, как настоящий фанат, но с ее дотошностью. Ники, оказывается, устроила ей целый ликбез. Ева (15:47): Только что Ники объяснила мне про пит-стопы и разные стратегии шин. Это меняет всё представление! Я раньше думала, это просто кто быстрее круги нарезает. А тут целая война тактик. Ева (15:49): И машина безопасности! Оказывается, это не просто авария, это может всё перевернуть. Ники сказала, что гонщики в этот момент молятся по-разному — кто чтобы её выпустили, кто чтобы нет. Ева (15:52): Ты сегодня невероятно быстро ехал в третьей сессии. У меня даже дыхание перехватило. Он читал, и тепло разливалось по груди, смывая часть горечи. Она вникала. Она старалась понять его мир, не оставаясь на поверхности. Это был лучший подарок после тяжелого дня. Но следующее сообщение заставило его внутренне сжаться. Ева (15:55): Оскар тоже молодец, держался рядом. Ники сказала, что он твой напарник? Вы друг другу не мешаете? Или, наоборот, помогаете? Его пальцы непроизвольно сжали телефон так, что костяшки побелели. Иррациональная, острая волна раздражения подкатила к горлу. «Оскар тоже молодец». Его напарник. Талантливый, быстрый, голодный до побед парень, который дышит ему в затылок не только на трассе, но и в медийном пространстве, и в симпатиях команды. Каждое его достижение — это не только успех «Макларена», но и тихое напоминание Ландо, что его трон не так уж и прочен. И теперь эта тень легла даже сюда, в их с Евой частное пространство. Она, сама того не желая, ткнула пальцем в его самую больную профессиональную мозоль. Он долго смотрел на сообщение, дыхание стало чуть глубже и ровнее — как перед сложным обгоном. Ева не виновата. Она просто делится впечатлениями, пытается разобраться. Она не знает, какая буря бушует у него внутри при каждом сравнении с Оскаром. Он сделал вдох, выдох, и начал печатать, тщательно подбирая слова, маскируя раздражение под сухую объективность. Ландо (16:10): Да, Оскар — мой напарник. Команда построена так, что мы работаем на общий результат, делимся данными. Он на секунду задумался, потом добавил, уже чуть мягче, но все еще с холодком в тоне, который она могла не уловить текстовое сообщение, но он сам его слышал: Ландо (16:11): Но в воскресенье на трассе нет напарников. Есть два гонщика «Макларена» и восемнадцать других. Каждый сам за себя. Отправив это, он откинулся на спинку кресла, глядя в темное бельгийское небо за окном автобуса. Квалификация закончилась. Гонка — через сутки. А в его голове теперь, помимо гоночных траекторий и давления в шинах, гудело новое, двойственное чувство: благодарность к Еве за ее искренний интерес и глухое, ядовитое раздражение, которое принесло с собой даже мимолетное упоминание Оскара в их с ней частной переписке. Он выключил экран телефона. Ему нужно было сосредоточиться. Завтра — долгий день. Но где-то в глубине души он уже знал, что образ ее сообщения о его напарнике будет всплывать в голове снова и снова, подпитывая тот самый огонь, который гнал его вперед, но и обжигал изнутри. Ночью они связались по видео-звонку, каждый стоя в своей ванной комнате. Ева снимала макияж, ее лицо было влажным и беззащитным без обычного слоя косметики. Ландо, с набрякшими от усталости глазами, водил щеткой по зубам, глядя на ее отражение в экране. Говорили о гонке. Ева, вытирая лицо полотенцем, сказала ободряюще: — Круто же, вторая позиция. Не седьмая или двенадцатая. Она имела в виду лучший результат, прогресс. Но он услышал не это. Он услышал утешение. Снисхождение. Как будто ему, маленькому мальчику, говорят «молодец» за участие. Он сплюнул пасту в раковину и резко повернул кран, заглушая шумом воды первый всплеск раздражения. — Но и не первая, — напряженно бросил он через плечо, глядя на ее изображение в телефоне, прислоненного к зеркалу. Вода хлестала. Он выпрямился, вытер губы. В наступившей тишине его слова повисли тяжелым, некрасивым грузом. Ева перестала двигаться. Она смотрела на него через экран, и ее лицо постепенно теряло мягкость, возвращая привычную, собранную маску. — Я не это имела в виду, Ландо. — А что ты имела в виду? — его голос прозвучал резче, чем он хотел. Усталость, адреналиновое похмелье и та незаживающая заноза от сравнения с Оскаром — все это прорвалось наружу. — Что я должен быть доволен тем, что я не в середине пелотона? Что второй — это уже достижение? — Я имела в виду, что ты сделал хорошую работу! — в ее голосе впервые зазвучали стальные нотки. Она отложила полотенце. — Что я смотрела и видела, как ты борешься. А ты сейчас ведешь себя так, будто я нападаю на тебя. — Ты не понимаешь, — он провел рукой по лицу. — Для вас, для всех снаружи, вторая позиция — это успех. Для меня внутри — это провал. Потому что я знаю, где потерял эти две десятых. Знаю! И мне не нужно, чтобы меня утешали. — Меня не было в «вас снаружи» сегодня, когда я сидела и смотрела каждую твою сессию, пытаясь разобраться в этих гребаных шинах! — она повысила голос, и это прозвучало оглушительно в тишине их ванных комнат. — Я пыталась разделить с тобой твой мир. А ты мне его сейчас захлопываешь перед носом. Он увидел, как блеснули ее глаза. От злости? Или от обиды? И он понял, что был неправ. Ужасно неправ. Но отступать было слишком унизительно. — Просто... не говори, что это «круто», — пробормотал он, глядя в раковину. — Второе место — это не круто. Это просто факт. Ева медленно покачала головой. В ее взгляде было не гневное разочарование, а что-то худшее — усталая грусть. — Хорошо, Ландо. Извини, что неправильно подобрала слова. Поздравляю с твоим «фактом». Доброй ночи. Связь прервалась. Экран погас, отразив его собственное, помятое лицо. Он простоял так еще минуту, глядя на черный прямоугольник телефона. В ушах звенела тишина, гудела усталость, а внутри все сжималось от холодного, тошного осознания: он только что нагрубил единственному человеку, который пытался понять его ад. И все из-за своей ебанной, неуемной гордыни.