Часть 32

Это было сумасшествие. Чистой воды безумие. Но пока Ландо стоял в гостиничной ванной и смотрел на погасший экран телефона, он понимал — бездействие будет еще большим безумием. Чувство, скрутившее его внутренности в тугой, тошнотворный узел, было знакомым. Так он чувствовал себя после Бразилии. После провала. Только сейчас он провалился не на трассе, а в самом важном месте — в том, где должен быть безопасен. «Гонка через 19 часов», — механически отстучало в голове. Но это было просто цифрой на фоне более важного расчета: три с половиной часа полета. Шанс все исправить. Шанс не терять ее. Он позвонил Максу. Тот взял трубку сонным, хриплым голосом. — Найди частный самолет до Лондона. Через тридцать минут. Сколько бы это не стоило, — сказал Ландо, не оставляя места для вопросов. Макс что-то пробормотал, но спорить не стал. Чувствовал, видимо, по голосу — это не обсуждается. Ровно через двадцать семь минут Ландо, в темной худи, бейсболке и с рюкзаком через плечо, уже шагал по взлетной полосе к ждущему его небольшому реактивному самолету. В салоне он откинулся в кресле, ожидая, что его будут терзать мысли о гонке, о недопустимой растрате сил, о безумии этого поступка. Но вместо этого на него накатила странная, тяжелая пустота. Адреналин схлынул, оставив лишь леденящую усталость и смутную надежду. Он вздремнул урывками, просыпаясь от каждого изменения в гуле двигателей. И вот он стоит перед ее дверью. Ключ-магнит, который она дала ему всего несколько дней назад, ледяным пятном жжет ладонь. «Кто знает, может, когда ты вернешься, будет ночь, а я буду спать», — вспомнились ее слова. Он тихо, с замирающим сердцем, поднес ключ. Замок щелкнул почти беззвучно. В квартире пахло ей, кофе и тишиной. Свет из окна, выходящего на спящий город, слабо освещал гостиную. И он увидел ее. Ева спала на большом диване, укрывшись пледом, рядом на полу стоял пустой чашка и лежала книга. Она уснула, видимо, пытаясь читать. Внезапно вся его лихорадочная решимость, весь этот безумный бросок через пол-Европы, сменились тихим, почти благоговейным спокойствием. Он боялся ее напугать. Медленно, двигаясь как в замедленной съемке, он снял кроссовки, худи. В одних спортивных штанах он подошел к дивану и, задержав дыхание, приподнял край пледа. Она что-то пробормотала во сне, повернулась на бок, но не проснулась. Ландо проскользнул под одеяло, осторожно, чтобы не потревожить ее. Он лег позади, не обнимая, просто прижавшись телом к ее спине, чувствуя через тонкую ткань ее тепло. И просто стал смотреть. На контур ее плеча в полумраке. На рассыпавшиеся по подушке темные волосы. Слушал ее ровное, глубокое дыхание. Вдыхал ее запах — теперь смешанный с запахом сна, домашнего уюта и легкой грусти. Его переполняло. Все чувства, которые он не мог выразить словами — раскаяние, облегчение, что он здесь, безумная нежность и та самая, всепоглощающая потребность быть рядом, — все это смешалось в нем в единый, тихий восторг. Никакой страсти, только нахлынувшая, почти болезненная любовь. Он не думал о гонке. Не думал о том, что ему через несколько часов лететь обратно. Он просто лежал и наслаждался ее видом, ее присутствием, этим хрупким моментом мира, который он едва не разрушил своей глупой, колючей гордыней. Он закрыл глаза, прижавшись лбом к ее спине. Он был дома. Она проснулась не сразу. Сначала — смутное ощущение тепла за спиной, которого не должно было быть. Потом — вес руки на талии, знакомый, но совершенно невозможный в эту ночь и в этом месте. Ее сознание медленно всплывало из глубин сна, отказываясь верить сигналам тела. Она повернулась. Медленно, в полутьме гостиной, слабо освещенной уличными фонарями. И увидела его. Секунду она просто смотрела, широко раскрытыми глазами, в которых плескалось непонимание, сон и нарастающее, оглушительное изумление. «Ты… не нормальный, — выдохнула она наконец, голос хриплый от сна. — Ты правда не нормальный.» И затем, будто пружина разжалась, она обвила его шею руками, вцепившись так крепко, что ему на миг показалось, будто она хочет его задушить или никогда не отпускать. Ее лицо уткнулось в его плечо. «Прости меня, — прошептал он в ее волосы, его голос дрогнул от переполнявших его чувств. — Я полный придурок. Эгоистичный, слепой…» «Ландо, — она оторвала голову, чтобы посмотреть ему в глаза, и в ее взгляде не было и тени вчерашней усталой грусти, только трепет и что-то похожее на восхищение. — Это была просто ссора. Я и не думала всерьез обижаться на тебя.» «Я не мог, — перебил он ее, целуя ее лоб, щеки, уголки губ, торопливо, как бы боясь, что времени нет. — Просто не мог оставить это так. Не мог знать, что ты здесь … что ты думаешь, что я…» Он не нашел слов, только притянул ее еще ближе, ощущая, как бьется ее сердце в унисон с его собственным. Потом она отстранилась, и в ее глазах вспыхнула тревога. «Завтра же… то есть уже сегодня, гонка. Боже, Ландо, через сколько часов старт?» «Самолет ждет в аэропорту, — быстро сказал он, пожирая ее взглядом, стараясь запечатлеть каждую черточку ее сонного, размякшего лица. — Через три часа обратный вылет. Успею.» Она снова прижалась к его шее, глубоко вдыхая его запах. «Боже, — прошептала она прямо в его кожу, губы шевелясь у самого уха. — Не могу поверить, что ты здесь. Они не говорили больше ни о гонке, ни о вчерашней ссоре. Они просто лежали, сплетясь в тесных объятиях на узком диване, слушая дыхание друг друга. Он гладил ее спину, она проводила ладонью по его щетине. Минуты текли, безжалостные и драгоценные. Каждое прикосновение, каждый вздох были и извинением, и прощением, и обещанием. Они лежали на диване в тесных объятиях, и поцелуи, начавшиеся как нежные прикосновения, быстро переросли во что-то голодное, отчаянное. Ева стонала ему в губы, когда его рука скользнула вниз по ее животу, под край шелковистых трусиков. И тут его пальцы наткнулись на тонкую, упругую нить. Он замер на мгновение, и она почувствовала это. Ее губы оторвались от его, дыхание было частым и горячим. «Прости… так не могу…» — прошептала она, задушенно, но снова притянула его к себе, целуя. Разочарование тугим, болезненным узлом сжалось внизу его живота, но тут же растворилось в новом, еще более остром желании. Его рука, не убираясь, сместилась чуть ниже, к напряженному колечку мышц. Он провел подушечкой пальца по нему, легко, почти неслышно. «А так?» — его голос прозвучал хрипло, почти как стон. Он сам был на грани. Возбуждение пульсировало в нем с такой силой, что казалось, он сможет кончить от одной этой возможности, от одного этого намека на запретную близость. Ева вздрогнула всем телом, ее ноги инстинктивно раздвинулись чуть шире. «Подготовка… это долго. Мы сделаем это. Но не сейчас, — ее слова были прерывистыми между поцелуями, которые она теперь обрушивала на его шею, ключицы. — Обещаю.» И тогда, скользнув вниз по его телу, она взяла на себя инициативу. Она утолила его желание ртом и руками, с такой самоотдачей, что ему на миг показалось, будто он теряет рассудок. И сама при этом тихо стонала, ее тело выгибалось от волн собственного возбуждения, которое не находило прямого выхода, но от этого лишь становилось острее, концентрируясь в каждом нерве. Когда накатила разрядка, ослепительная и всесокрушающая, он, запрокинув голову, поймал ее взгляд. В ее глазах была нежность, но и что-то еще — темное, влажное, собственное удовольствие от того, что она видела и делала с ним. Ей не нужно было объяснять. «Нет, все хорошо, — словно прочитав его немой вопрос в его растерянном взгляде, она сказала, облизывая губы. Ее щеки пылали. — Мне это просто нравится. Нравится видеть тебя таким.» Он потянул ее обратно к себе, на грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце. В воздухе витал запах секса, соли и ее духов. « Ландо, почему..что именно тебя разозлило?»спрашивает Ева. Она повернулась к нему, положив голову на сгиб его руки, и ее взгляд стал мягким, но настойчивым. В нем не было осуждения, только желание докопаться до сути. Она чувствовала — за этой вспышкой гнева скрывалось что-то более глубокое, давно сидевшая заноза, а не просто сиюминутная усталость. Ландо задержал дыхание. Он хотел быть с ней до конца честным, и в ее глазах он читал ту самую проницательность, которая словно видела его насквозь, снимая все слои защиты. «Оскар... — начал он, глядя в потолок, подбирая слова. — Когда ты про него написала... И что он «молодец». Это как... Блин. Когда он пришел в команду, в которой я был уже четыре года... Я не думал, что он станет моим главным соперником. Во всем.» Он замолчал, собираясь с мыслями, чувствуя, как старый, знакомый комок зависти и раздражения подкатывает к горлу. «Знаешь, он отличный парень. Талантливый, работоспособный, скромный... И это еще больше бесит. Если бы он был мудаком, все было бы проще. А так... Блять, он смотрит на меня с таким... с восхищением, как на старшего. А в гонке выжимает все соки, дышит в затылок. Мы просто настолько с ним разные, насколько это вообще возможно. Он — тихий, сфокусированный, идеальная машина. А я... — он качнул головой, — я вот такой. Со всеми своими тараканами.» Он выдохнул, будто сбросив груз. Признаться в этом было стыдно, но и невероятно легко. Как будто яд вышел наружу. Ева слушала, не перебивая, ее пальцы мягко перебирали прядь его волос. Когда он закончил, она тихо сказала: «Ландо, то, что это тебя расстраивает — это нормально. Ты амбициозен. Ты хочешь быть первым, а не делить пьедестал. И чувствовать угрозу от того, кто рядом — это человечно. Мы не всегда контролируем то, что чувствуем. Даже самые мерзкие чувства.» Она приподнялась на локте, чтобы лучше видеть его лицо. «И то, что ты признаешь его хорошие стороны, что ты видишь в нем не просто соперника, а человека... Это уже о многом говорит. О тебе. Но, пожалуйста, — ее голос стал еще тише, но в нем прозвучала не просьба, а договоренность, — говори мне прямо. Не отталкивай, если что-то колит. Просто скажи: «Ев, сегодня меня бесит мой напарник». Или «Ев, я злюсь, что занял второе место». Нам обоим так будет легче. Я не буду лезть с утешениями, которые тебя ранят. Я просто буду знать. И буду рядом.» Он смотрел на нее, и в его груди что-то щелкнуло, расправилось. Это был не просто разговор. Это было установление новых правил. Правил их игры. Где можно быть слабым, злым, ревнивым — и не бояться, что тебя неправильно поймут или отвергнут. «Это работает в обе стороны?»спросил Ландо. Он смотрел на нее, и его собственный вопрос повис в воздухе, обретая вес и остроту. Он видел, как она буквально ощенилась — плечи напряглись, взгляд стал отстраненным и остекленевшим. Она медленно села на край дивана, отгораживаясь от него невидимой стеной. «Что ты хочешь узнать?» — ее голос прозвучал холодно и ровно, будто вырезанным из льда. «Я не хочу ничего знать, — поспешил сказать Ландо, поднимая руки в умиротворяющем жесте. Он не двигался с места, давая ей пространство. — Я просто... Я не хочу, чтобы это было какой-то страшной закрытой темой. Которая стоит между нами, даже когда ее нет.» Молчание. Длинное, мучительное. Она смотрела куда-то в пространство за его спиной, ее пальцы судорожно теребили край подушки. «Я потеряла ребенка, Ландо, — наконец сказала она, и слова вырвались наружу тихо, но с такой четкостью, будто она резала стекло. — У меня был выкидыш. На большом сроке.» Для Ландо мир на секунду замер. Воздух вытеснился из легких. В голове пронесся вихрь обрывков: ее осторожность, ее страх быть «не в его формате», ее потребность в тишине и безопасности, ее фраза о желании «счастья»... Всё вдруг встало на свои места с ужасающей, болезненной ясностью. «Это был мальчик, — продолжила она тем же ровным, почти бесчувственным тоном, который был страшнее любой истерики. — Я уже обустраивала детскую. Выбирала обои... с маленькими самолетиками.» Она сделала шумный, сдавленный вдох, будто ей не хватало воздуха. «Потом развалился и мой брак. Мы... не смогли это пережить вместе. Он винил себя. Я винила себя. А потом мы начали винить друг друга.» Она говорила это спокойно, но все ее тело выдавало невыносимое напряжение. Она скрестила руки на груди, обнимая себя за плечи, будто пытаясь сдержать дрожь или собрать воедино разлетающиеся осколки. Ландо не знал, что сказать. Никакие слова не были уместны. Любая попытка утешить звучала бы фальшиво и жалко перед лицом такой потери. Он обнял ее. Прошла вечность. Потом одна ее холодная рука медленно разжала объятие и опустилась, коснувшись его ладони. Он не сжал ее, просто позволил ей лечь на его кожу, приняв этот ледяной холод. «Спасибо, — тихо сказал он, глядя ей в глаза. — Что рассказала. Мне... мне очень жаль, что тебе пришлось через это пройти.» Он не сказал «я понимаю», потому что не понимал. Не мог. Он сказал «спасибо» за доверие и «мне жаль» за ее боль. И просто сидел, держа ее холодную руку в своей, давая ей молчать, давая ей дышать, просто присутствуя рядом с этой старой, незаживающей раной, которую она только что обнажила перед ним. В этой тишине не было страха или жалости. Было только огромное, безмолвное уважение к ее боли и тихое обещание, что теперь она не обязана нести ее в полном одиночестве. Перед самым его уходом она все-таки задремала, ее дыхание стало чуть глубже и ровнее. Он знал — она не спит, лишь притворяется, чтобы избавить их обоих от мучительного, затяжного прощания. Он опустился на корточки перед диваном, уже полностью одетый, в куртке, от которой пахло холодным утренним воздухом. «Я приеду обратно через два дня», — прошептал он, касаясь губами ее виска, впитывая запах ее сна и шампуня. Он позволил своим губам задержаться на секунду дольше, чем нужно для поцелуя, — это было безмолвное обещание, печать. Она не открыла глаза, лишь ее ресницы чуть дрогнули. Он понял и принял эти правила: долгих прощаний не будет. Они оба ненавидели эту растянутую боль расставания. Его безумный ночной марш-бросок, к счастью, остался незамеченным для команды. Только его физиотерапевт, стучавший в дверь номера ровно в девять утра для утреннего массажа, был явно недоволен. «Где ты был? Ты должен беречь мышцы, а не гулять по ночам», — отчитал он Ландо, когда тот появился в паддоке, бледный, но с невероятно ясным взглядом. Ландо лишь хмыкнул: «Работал над ментальной выносливостью, Энди. Это важнее». Он написал Еве: «Долетел. Все ок. Сейчас буду как зомби ходить, но оно того стоило.» Она ответила почти сразу сердечком. Потом, пока он скучал между сессиями, уткнувшись в телефон в моторхоме, пришли два сообщения. Две фотографии. Он открыл их, и у него перехватило дыхание. На первой — она стояла перед большим зеркалом в магазине, в черном кружевном комплекте. Тонкие бретели, полупрозрачные кружева, подчеркивающие каждый изгиб ее фигуры. На второй — в молочно-белом, атласном, более сдержанном, но от того не менее соблазнительном. Позы были естественными, взгляд в камеру — прямым, с легкой, едва уловимой улыбкой. Ева: На твой выбор. Он уставился на экран, чувствуя, как жар разливается по всему телу. Он все еще не мог поверить, что эта женщина, такая красивая , сексуальная и настоящая, выбрала его. Его пальцы дрожали, когда он печатал ответ. Ландо: Черное… Боже.. Но вообще — без него. Я все еще не могу поверить, что ты моя. Он отправил сообщение и, почти не думая, открыл банковское приложение. Быстрым, привычным движением он перевел на ее счет крупную сумму — не потому, что хотел купить что-то или произвести впечатление, а потому что в его мире так часто выражали заботу: «Купи себе что-нибудь красивое. Или просто потрать на кофе. Я просто хочу». Он написал: «На новое белье. Или на ту собаку, о которой ты говорила.» Ответ пришел через пять минут. Ева: Оу. Мой парень, оказывается, богатый. 🥰 Он рассмеялся, представив ее улыбку. Ни капли неловкости или подобострастия, только легкая, игривая ирония. Именно это он в ней и обожал. Следующее ее сообщение застало его врасплох. Ева: Покажи, что ты видишь перед собой. Он оглянулся. Он сидел в полумраке гаража команды, прямо перед его болидом — блестящим, агрессивным, готовым к битве оранжевым зверем. Он поднял телефон и сделал снимок: часть обтекателя, кокпит, его имя на боковине. Отправляя фото, он добавил подпись, не раздумывая: Ландо: Моя вторая любовь. После тебя. Он уставился на эти слова, прежде чем нажать «отправить». Раньше он никогда бы так не сказал. Раньше эта машина была его всей любовью, его смыслом, его идентичностью. Теперь она сместилась на второе место. И это не было предательством мечты. Это было ощущением, что в его жизни наконец-то расставились правильные, человеческие приоритеты. Он отправил сообщение, положил телефон на колени и просто смотрел на своего железного коня, чувствуя странное, новое спокойствие. У него была гонка, которую нужно было выиграть. И была причина, ради которой стоит возвращаться с нее целым и невредимым.