Часть 33

Он занял второе место. Опять. На подиуме улыбался, размахивал шампанским, а внутри все замирало и каменело. Оскар стоял на ступеньку выше, сияя. Разрыв в чемпионате увеличился до шестнадцати очков. «Всего лишь середина сезона», — твердил он себе, как мантру, уже в салоне частного чартера, уставившись в темноту за иллюминатором. Его просили остаться, отпраздновать — команда, спонсоры, тусовка. Он от всего отказался, сославшись на усталость. Единственное, чего он хотел, — это оказаться там. Он не писал Еве после финиша. Ни слова. Он знал, что она смотрела. Он знал, что она ждет. Любой текст казался бы фальшью. Ему нужно было просто быть. Ключ повернулся в замке тише, чем стук его сердца. Он толкнул дверь, и прежде чем он успел переступить порог, из глубины квартиры донесся быстрый, легкий топот босых ног. Она вылетела в прихожую, как вихрь, в просторной футболке и ничего больше. «Привет, привет, привет!» — выдохнула она, и прежде чем он успел что-то сказать, ее руки обвили его шею, а губы принялись целовать его — щеки, лоб, виски, уголки губ, — торопливо, счастливо, снимая с него невидимый налет пыли и поражения. Ландо обнял ее за талию, прижал к себе, уткнулся лицом в ее шею и просто стоял так, дыша. Никакой ярости, никакого самоедства. Только накатывающая волна того самого чувства, которое он раньше не знал и не мог назвать. Спокойствие. Правильность. Простое, немудреное счастье. Она была его тихой гаванью после шторма. Он поцеловал ее в губы медленно, глубоко, без спешки, словно расписываясь в своем возвращении. Руки сами нашли путь под футболку, ладони скользнули по ее спине, бедрам, ощущая под пальцами дрожь ответного желания. Никаких слов не было нужно. В спальне было темно, освещалось только светом фонарей с улицы. Они раздевали друг друга не в порыве страсти. Он целовал каждый новый участок обнажающейся кожи — ключицу, изгиб груди, плоский живот. Он вошел в нее медленно, глядя в ее глаза, и она приняла его, обняв ногами за спину, с тихим, глубоким стоном облегчения и удовольствия. Это было не дикое, отчаянное соединение, а что-то другое. Исцеляющее. Ритм нарастал постепенно, наполняя комнату звуком их слившегося дыхания, скрипом кровати, приглушенными стонами. И тогда, в какой-то момент, она мягко выскользнула из-под него и перевернулась на четвереньки, опершись на локти. Она посмотрела на него через плечо, и в ее взгляде читалось и смущение, и вызов. Она вспомнила про его любимую позу. Ландо замер на секунду, охваченный новой, еще более острой волной желания. Он пристроился сзади, его руки легли на ее бедра, и он вошел снова, уже под другим углом, глубже, и она вскрикнула, вжавшись лбом в подушку. Это был долгий, ровный, почти медитативный ритм. Он видел изгиб ее спины, как дрожат ее плечи, как пальцы впиваются в простыни. Это зрелище, ее абсолютная уязвимость и доверие, сводило его с ума. Он наклонился, целуя ее позвоночник, шею, плечо, шепча что-то бессвязное — ее имя, слова любви.. Когда он кончил, это было не взрывом, а долгим, глубоким высвобождением, волной, которая смыла последние остатки напряжения и разочарования. Он осторожно лег рядом, и она перевернулась к нему, прижимаясь всем телом, мокрым от пота и него. Они лежали, не говоря ни слова, просто глядя друг на друга в полумраке. Дыхание выравнивалось. Ева подняла руку и кончиками пальцев, легкими, как перышко, прикоснулась к его лицу. Провела по линии брови, по скуле, по щетине на щеке, по губам. Ее прикосновение было невероятно нежным, изучающим. Как будто она читала по его коже историю этих двух тяжелых дней и стирала ее, заменяя своей собственной, тихой историей возвращения. Он поймал ее руку и прижал ладонь к своим губам, закрыв глаза. Никакого второго места не существовало. Существовали только эта темнота, это тепло и это прикосновение. Он был дома. И это было главной победой дня. «Черт, ты, наверное, голодный», — сказала Ева, соскальзывая с кровати и натягивая с пола футболку. Она исчезла в ванной, и через минуту оттуда донесся звук воды. «Ландо, вставай, я подогрею», — крикнула она, уже выходя в коридор. «Ев, ты не принесешь рюкзак? Он у двери», — отозвался он, поднимаясь и направляясь следом в ванную. Когда он вышел, освеженный умыванием, рюкзак уже лежал на краю смятой постели. Он расстегнул молнию, достал чистые спортивные штаны и натянул их, оставшись с голым торсом . Его тело — мышцы пилота, прочерченные усталостью и недавним напряжением, — казалось, наконец расслаблялось в теплом воздухе квартиры. На кухне пахло едой — простой, настоящей. Ева расставляла на столе тарелки. На одной стороне — пицца с пепперони, куриный суп. Рядом — миска со свежим зеленым салатом. Все именно так, как он любил после гонки: не изысканно, а сытно, по-домашнему. Она налила ему суп в глубокую тарелку и подвинула ее. Села напротив, подперев подбородок рукой, и спросила с легкой, доброй ухмылкой: «Так что, Оскар выиграл?» «Да, — вздохнул Ландо, беря ложку. — Мелкий ублюдок.» Он сказал это беззлобно, почти с теплотой. Теперь, когда яд зависти был выведен разговором в ту ночь, осталась лишь спортивная досада и признание факта. Ева кивнула, одним глазом наблюдая за телефоном, который тихо вибрировал на столе, отбрасывая на скатерть свет уведомлений. Ландо наблюдал за ней — за тем, как она на мгновение хмурится, читая что-то, потом откладывает устройство в сторону, отгоняя мир прочь. «Так что там с тем благотворительным вечером?» — спросил он, поднося ко рту ложку с парящим супом. В голове мелькнула параллельная мысль: «Надо позвонить маме. Она, наверное, уже десять раз пыталась дозвониться.» Ева закатила глаза, но в этом жесте была скорее усталая привязанность, чем раздражение. «Отец, как всегда, в последний момент решил, что нужно пригласить еще двадцать человек. А значит, меню, рассадка и даже цветы — все летит в черту. Ники, кстати, предложила свою помощь. Говорит, у нее «безупречный вкус». Я, честно говоря, готова отдать ей все, лишь бы не видеть эти таблички с именами.» Ландо слушал, смотря на нее поверх тарелки, и чувствовал, как остатки адреналина окончательно растворяются в этой обыденной, уютной реальности. Его мир — это рев моторов и подиумы. Ее мир — это списки Forbes, благотворительные вечера и сестра с «безупречным вкусом». И сейчас, в ее кухне, с простой пиццей перед лицом, эти миры мирно сосуществовали, сплетаясь в одну новую, общую жизнь. Он протянул ногу под столом, чтобы коснуться ее босой ступни. Они доели в спокойной тишине, изредка прерываемой комментариями о еде или обрывками новостей с ее телефона. Для Ландо это был идеальный финал дня — не шумная вечеринка, а вот это: теплый суп, уставшая, но улыбающаяся женщина напротив и тихое понимание, что завтра, несмотря на шестнадцать очков отставания, мир не рухнет. На второй день Ева взяла выходной. Они отсыпались до полудня в ее спальне, где солнечный свет мягко просачивался сквозь полупрозрачные шторы, рисуя на полу теплые прямоугольники. Телефон Ландо, лежавший на тумбочке, периодически вибрировал, освещаясь вспышками экрана. Он полностью его игнорировал. Отец звонил дважды. Пиар-менеджер — трижды. Были звонки от менеджеров, помощников, вопросы о том, почему он в Лондоне, а не в Монако, где должен был присутствовать на обязательных встречах и фотосессиях. Он не знал, что им ответить, поэтому решил разобраться завтра, а сегодня — просто не существовать для этого шумного мира. Но уже под вечер на звонок от мамы не ответить он не смог. «Милый, все волнуются», — сказала она мягко, без упрека, когда он наконец поднял трубку. Они лежали на большом диване в гостиной. Голова Евы покоилась на его коленях, а она лениво щелкала пультом от огромного телевизора, безуспешно пытаясь найти что-нибудь, что могло бы заинтересовать их обоих. Какой-то документальный фильм, потом криминальная драма, потом кулинарное шоу. «Мам, я не поеду туда пока. Останусь здесь. Заплачу штраф, если что», — сказал он, одной рукой держа телефон, а другой перебирая шелковистые пряди волос Евы. «Это из-за той девушки?» — спросила мама, и в ее голосе сквозь телефонную связь можно было уловить улыбку. «Да», — просто ответил он. «Ты сказал ей, что мы ее приглашаем? Приезжайте послезавтра, как раз все соберутся», — продолжила она, и Ландо представил, как она сейчас стоит на своей кухне. «Люблю тебя, милый. Передам все папе», — сказала она и положила трубку. Ева, которая притворялась, что не слушает, задала вопрос, все так же уставившись в мелькающие кадры телевизора: «За что штраф?» «За то, что пропущу пару обязательных мероприятий и интервью. Ничего страшного. Он помолчал, собираясь с духом. «И… моя мама. Она приглашает тебя к нам домой. Еще в тот прошлый раз, когда я ездил, они просили меня привести тебя.» Ева замерла, затем полностью повернулась к нему, выскользнув из-под его руки. Ее лицо выражало неподдельное изумление и тревогу. «Что? Что ты… сказал им про меня?» «Я-то ничего особенного не сказал. Просто имя. Это мои сестры начали взахлеб рассказывать про тебя, — он усмехнулся, вспоминая тот разговор. — Какая ты красивая, стильная и что «все девушки в Лондоне теперь хотят так одеваться». Поверь, тебе не о чем волноваться. Мои родители — самые милые люди, которых только можно представить.» «Они… они знают, сколько мне лет?» — спросила она, уже сидя прямо, поджав под себя ноги. Ее поза была закрытой. «Боже, Ев, этот бред с возрастом волнует только тебя, — вздохнул он. — Но… да. Знают.» Он потянулся к ней, погладил ее по коленке, стараясь передать спокойствие. «Мои родители… они такие хиппи, знаешь ли. Очень прикольные. Особенно мама.» «Я знаю, что они хорошие, — тихо сказала Ева, глядя куда-то мимо него. — Иначе ты бы таким не вырос.» Но Ландо видел нервозность на ее лице. Это была не та тревога, которая возникает перед встречей с важными людьми. Это была более глубокая, почти инстинктивная боязнь быть выставленной на всеобщее обозрение, быть оцененной и… возможно, не принятой. Он обнял ее за плечи и притянул к себе. «Слушай, — сказал он тихо, прямо ей в ухо. — Если ты не захочешь, мы не поедем. Я им так и скажу. Никакого давления.» Она не ответила, просто прижалась к его груди, слушая стук его сердца. Телевизор бубнил что-то на заднем плане. Ландо чувствовал, как под его ладонью медленно, очень медленно уходит напряжение из ее спины. Она не сказала «да». Но она и не сказала «нет». Она просто была здесь, с ним. И для начала этого было достаточно. Тем вечером все было иначе. Медленнее. Острее. Он не набрасывался. Каждое движение было обдуманным, выверенным, подчиненным ее дыханию. На прикроватной тумбочке стоял почти полный флакон лубриканта. Подготовка. Долгая, тщательная. Его пальцы, обычно такие резкие и уверенные на руле, сейчас дрожали, когда он наносил прохладный гель, сначала на себя, потом на нее, осторожными, вкручивающими движениями, растягивая, готовя мышцы к вторжению. — Хорошо? — его голос был хриплым шепотом. Он смотрел ей в глаза, ища малейший признак дискомфорта. — Да, — выдохнула Ева. Ее лицо было сосредоточенным, веки приспущены. — Только медленно. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал головокружительную смесь возбуждения и благоговейного ужаса перед той хрупкостью, которую она ему доверяла. Когда он вошел, это было похоже на преодоление бесконечного барьера. Невыносимо туго, горячо, почти невозможно. Он услышал ее сдавленный стон, увидел, как ее пальцы впились в простыню. — Больно? — замер он мгновенно, готовый отступить, забыть обо всем. — Немного, — прошептала она, открывая глаза. В них не было страха, только полное доверие и та же решимость, что и у него. — Продолжай. Просто... медленно. Он двигался, измеряя каждый миллиметр, каждый ее вздох. Боль понемногу отступала, уступая место новым, незнакомым ощущениям. Невыносимая теснота стала плотным, обволакивающим объятием. Глубоким, как сама их связь. Ева застонала снова, но теперь в этом звуке было не только напряжение, но и прорывающееся удивление, проблеск удовольствия. Он чувствовал все — каждое микроскопическое движение ее мышц, каждый ее прерывистый выдох у своего уха. Его собственная спина была покрыта испариной, все его тело было натянуто, как тетива, от невыносимой интенсивности происходящего. Это было не просто проникновение. Это было раздвижение границ, полное слияние, акт такого тотального доверия, по сравнению с которым обычный секс казался детской забавой. — Я люблю тебя... — сорвалось у него, голос сломанный, лишенный всякой бравады. Это был не сознательный выбор, а непроизвольный выдох, рожденный переполнявшим его чувством. — Я так тебя люблю. Ева не ответила словами. Она повернула голову и нашла его губы в немом, влажном поцелуе. Ее руки обвили его шею, притягивая глубже, и в этом движении было большее принятие, чем в любых словах. Ее тело, наконец, полностью расслабилось и открылось, позволив ему войти в самую свою сокровенную глубину. И когда волна накрыла их обоих, это было не стремительное падение, а долгое, мощное землетрясение, выворачивающее наизнанку. Он застонал, зарывшись лицом в ее шею, а ее ногти впивались в его спину, оставляя следы, которые он будет носить с гордостью. Они лежали потом, не в силах пошевелиться, дыша на разорванные легкие. Он все еще был внутри нее, и это ощущение продолжающейся связи было почти болезненным. Он чувствовал, как ее сердце бьется в унисон с его собственным. Он знал, что стал первым, кому она доверилась так полностью. И в этом осознании не было гордости. Была только тихая, всепоглощающая ответственность и любовь, от которой перехватывало дыхание. Прошло минут десять, прежде чем они смогли просто нормально дышать. Воздух в комнате был тяжелым и влажным, пах сексом и потом. Ландо лежал на спине, удерживая ее боком у себя на груди, его рука непроизвольно поглаживала ее плечо. Все его тело гудело, как после самой изнурительной гонки, но внутри царила непривычная, глубокая тишина. «Не болит?» — тихо спросил он, целуя ее висок. «Немного… — она немного поежилась, прижимаясь к нему ближе. — Будто жжет. Но не критично.» Он кивнул, понимающе. Его собственная спина была исцарапана, а в мышцах ног стояла легкая дрожь. «Это было…» — начала она, но не закончила, будто ища нужное слово. «Да, — тут же отозвался он, как будто поймал ее мысль на лету. — Это было… интенсивно. Очень. Но круто.» Он чувствовал, как она улыбается в его кожу. Потом она приподнялась на локте, чтобы посмотреть на него. Ее волосы прилипли ко лбу, макияж был размазан, но в глазах светилась ясность и какая-то новая, обретенная мягкость. «То, что ты сказал…» — начала она снова, теперь уже глядя прямо на него. «Что люблю тебя?» — переспросил он, не отводя взгляда. В его голосе не было ни тени сомнения или смущения, только констатация факта. Она кивнула. «Боже, Ев, — он рассмеялся коротким, хриплым смешком. — Это самая очевидная вещь в мире. Я мог говорить тебе это с первого дня в Таиланде. Просто… — он потянулся и поправил прядь волос у ее лица, — просто не хотел тебя пугать. Ты была такой осторожной. Я боялся, что если начну сыпать признаниями, как сумасшедший фанат, ты просто сбежишь. Мне казалось, что нужно дать тебе время всё самой понять. Почувствовать. А не услышать.» Она опустила голову ему на грудь снова, и они замолчали. Физическая боль и непривычные ощущения медленно отступали, оставляя после себя чувство невероятной близости и умиротворения. Он думал о том, как её тело, сначала сопротивлявшееся, затем приняло его полностью, и это доверие было дороже любой победы. «В следующий раз будет легче, — прошептал он ей в волосы, как бы обещая и ей, и себе. — И так же хорошо.» «В следующий раз, — повторила она, и в ее голосе сквозь усталость прозвучало согласие и предвкушение. Их разбудил не будильник, а настойчивый, методичный шум из гостиной — стук посуды, гул пылесоса. Ландо, привыкший к относительной тишине, сонно приподнялся на локте, насторожившись. — Что там? — прошептал он, голос хриплый от сна. Ева, не открывая глаз, потянула одеяло себе на голову и глухо пробормотала: — Мэри... Ландо уловил интонацию — не раздражение, а скорее смиренную усталость от вторжения реальности в их уединение. Домработница, — сообразил он. Он опустился на подушку, прислушиваясь к ритму чужого, но теперь уже частью их жизни, присутствия за дверью. За завтраком на кухне, уже залитой солнцем и сияющей чистотой после визита Мэри, Ева, размазывая авокадо на тосте, сказала без предисловий, глядя в тарелку: — Я поеду. К твоим родителям. Он замер с чашкой кофе на полпути ко рту. — Хорошо, — выдохнул он, стараясь, чтобы голос не дрогнул от облегчения. — Скажу маме. Звонок матери был коротким и радостным. «Хорошо милый, буду ждать вас завтра к обеду, сказала мама. После обеда Ландо, поколебавшись, сказал: — Поеду на свою квартиру. Привезу кое-что свое. Ева лишь кивнула. «Можно взять твою машину?»спросил он. «Да, конечно»-сказала она, вставая, чтобы отдать ему ключ. Ева, как раз в его отсутствие успела пойти на йогу с подругой. Вечер они провели просто. Решили не готовить, не заказывать изысканную еду. Просто оделись в самое неприметное — он в темную худи, бейсболку, низко надвинутую на лоб, она в простых джинсах и свитере, — и пошли пешком. Нашли небольшую, уютную забегаловку в двух кварталах, пахнущую жареным луком и специями. Сели в уголке, у окна. Ландо, сняв бейсболку, но все равно сидя спиной к залу, с наслаждением откусил от огромного, сочного гамбургера. — Так-то мне нельзя такой еды, — пробормотал он с полным ртом, делая вид, что сокрушается. — В Монако у меня повар, который все готовит по граммам. На вкус, конечно, хрень, но полезно. Ева улыбнулась, разматывая длинную нить расплавленного сыра со своей пиццы. — Наслаждайся, пока можешь. Через пару дней опять перейдёшь на куриную грудку и брокколи. Они разговаривали ни о чем и обо всем. За ужином Ландо, размягченный пивом и атмосферой, начал рассказывать истории. Про то, как в четырнадцать лет он с друзьями украл со склада команды несколько покрышек и устроил гонки на картах по ночному пустынному паркингу, пока их не поймал охранник. Про первую серьезную аварию в «Формуле-3», после которой он три дня не мог уснуть от адреналина и страха. Про то, как Макс в восемнадцать лет напился до беспамятства на его дне рождения и их обоих едва не выгнали из отеля. Ева слушала, подперев щеку ладонью, ее глаза блестели в мягком свете лампы над столиком. Она задавала вопросы, смеялась, и в эти моменты Ландо чувствовал себя просто парнем, который делится своей жизнью с девушкой, которая ему нравится. Это было поразительно просто и невероятно ценно. Они шли обратно медленно, держась за руки. Вечерний воздух был прохладен. Она спросила о болиде, о том, как он чувствует машину. Он объяснял, жестикулируя, пытаясь перевести технические термины на человеческий язык. Она слушала, и он видел, что она действительно старается понять. Дома, разбирая сумки с йоги и коробку с его вещами, они молча раскладывали его толстовки на полке в ее гардеробной, рядом с ее блузками. Это была тихая, будничная колонизация пространства. Создание общего.