Часть 37

Она подошла к огромному панорамному окну. За ним простирался ночной Лондон — море огней, тёмная лента Темзы, силуэты небоскрёбов. «Тут крутой вид», — тихо сказала она, скорее констатируя факт, чем восхищаясь. Ландо подошёл сзади, обнял её за талию и прижался губами к её обнажённому плечу. «Тут ещё и матрас крутой», — прошептал он ей в ухо, и она почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Но в его голосе была привычная попытка увести всё в шутку, в физическое, знакомое. Она повернулась к нему, её глаза в полумраке блестели не страстью, а каким-то сложным, тяжёлым чувством. Он поцеловал её, и поцелуй быстро стал жадным, нетерпеливым, как будто они оба пытались заглушить им тот невысказанный разговор, что висел в воздухе с момента звонка её отца. Они не пошли в спальню. Секс случился прямо здесь, на диване. Ландо сходил за презервативами в ванную, и Ева, сидя на нём сверху, чувствовала, как его руки поднимают её короткое платье, сдирают с неё тонкие шёлковые трусики. Он стянул с себя футболку, и их тела слились в порывистом, почти отчаянном ритме, будто пытаясь доказать что-то самим себе через это физическое соединение: «Мы тут, мы вместе, всё остальное неважно». После, запыхавшиеся, они лежали рядом. Ева перевернулась на живот, оперлась на локти и смотрела, как Ландо убирает презерватив, вытирается салфеткой, натягивает штаны и снова ложится рядом. «Диван, — с лёгкой, хрипловатой усмешкой произнесла она, — это всё-таки не матрас.» «До спальни было далеко, — лениво ответил он, закрывая глаза. В его голосе сквозь расслабленность пробивалась глубокая, костная усталость. В комнате повисла пауза, наполненная отзвуками их дыхания и далёким, постоянным гулом города. «Я говорил сегодня с отцом, — не открывая глаз, сказал Ландо. — Сказал ему, что куплю дом.» «Ландо…» — его имя сорвалось с её губ как предостережение, полное внезапной нервной дрожи. Она приподнялась на локте. Он открыл глаза. Они были тёмными и серьёзными в полутьме, без привычного озорного блеска. «Почему мы не можем поговорить о доме?» — спросил он прямо, и в его голосе не было привычной шутливости или заигрывания. «Ландо, дом — это серьёзно… — начала она, но он её перебил. «А мы… не серьёзно?» — голос его прозвучал хрипло, почти беззвучно, но эти слова ударили её с невероятной силой, как удар в солнечное сплетение. Он задал вопрос, который, кажется, ждал своего часа с той самой поездки от его родителей, с тех самых пор, как она отказалась говорить об их общем будущем. Ева застыла, глядя на него. В тусклом свете она видела, как сжались его челюсти, как напряглись мышцы на лице. Она видела, что причиняет ему боль. Настоящую, глубокую боль от того, что она ставит под сомнение саму суть, глубину их отношений. «Ландо… пожалуйста, — её собственный голос задрожал, в горле встал ком. — Я никогда не хотела…» Она чувствовала, как слёзы подступают к глазам, не от злости, а от острого, режущего чувства вины за то, что делает ему больно. Она потянулась к нему, её пальцы дрожали, касаясь его щеки. Он не отстранился, но и не прижался к её ладони. Просто смотрел. « Я не злюсь на тебя… но мои чувства — это серьёзно. Мне физически трудно, когда тебя нет рядом, и я не представляю, что это когда-нибудь изменится. Ты можешь не верить словам, но ты и не даёшь шанса доказать на деле, — продолжил он уже спокойнее, явно сдерживая эмоции. — Это ведь не требует от тебя никаких перемен. Просто будет место, которое изначально будет нашим. Семейным.» «Да, семейным, — прошептала она, и её голос сорвался. — Только я не уверена, что смогу дать тебе эту семью. Детей… А ты ведь этого хочешь. Хочешь, как у твоих родителей.» Пауза стала густой, как смола. Ландо медленно сел, отвернувшись от неё, уставившись в тёмное окно. Он провёл рукой по волосам, потом по лицу, смахивая невидимую усталость. «Ну и похуй..», — начал он, но не закончил, лишь тяжело выдохнул. «Сейчас да. А через пять лет?! — её голос вдруг зазвучал громче, с отчаянием. — Мне уже будет тридцать семь, а тебе всего лишь тридцать, меньше чем мне сейчас. У всех твоих друзей будут дети, коляски… а ты начнёшь ненавидеть меня за мой страх.» Она замолчала, сжав кулаки, прежде чем выговорить самое страшное. «Я полтора года ходила к этому грёбанному психологу. Дважды в неделю. Пыталась всё это… отпустить. Пережить. Но меня даже сама мысль о том, что это может случиться снова…» Она резко тряхнула головой, будто отгоняя призрак. Глаза её были сухими и огромными от ужаса. «Я бы лучше умерла.» Ландо не ответил ей. Просто сидел, сгорбившись, спиной к ней. Он не обернулся. Его плечи были напряжены, голова опущена. Он не знал, что делать. Не знал, как бороться с призраком, которого не видел, но который сидел в этой комнате между ними, холодный и неумолимый. Он предлагал дом, фундамент, будущее. А она видела в этом лишь новый, красивый гроб для старой, незаживающей боли. И впервые за всё время он почувствовал себя бессильным. Бессильным и бесконечно далёким от неё, хотя они были на расстоянии вытянутой руки. Он снова провел рукой по лицу, смахивая несуществующую грязь, усталость и беспомощность одним резким движением. Молчание после её слов висело в воздухе тяжёлым, гнетущим покрывалом. Ландо встал, его движения были механическими, лишёнными обычной лёгкости. Он прошёл босиком по холодному кафельному полу в сторону мини-кухни, открыл холодильник. Свет изнутри вырвался в полумрак, осветив пустые полки. Внутри стояла только одна большая бутылка воды и несколько банок энергетика. Он достал воду, открутил крышку и отпил прямо из горлышка, долго, почти не дыша, глядя в тёмное окно. В стекле, как в чёрном зеркале, отражалась его собственная, искажённая тень — с бутылкой в руке, одинокая фигура в центре пустой, безжизненной коробки, которую он называл квартирой. Он поставил бутылку на стойку с глухим стуком и, всё ещё не оборачиваясь к ней, сказал. Голос его был низким, хриплым от воды и сдерживаемых эмоций, но слова прозвучали чётко, без дрожи. «Я просто хочу, чтобы ты знала. Чтобы ты понимала правильно. Я не откажусь от тебя. Никогда. Из-за этого, или из-за чего-то другого…» Он не требовал ответа. Это было констатацией. Закладкой в книгу их спора, которую сейчас невозможно было читать дальше. Потом он натянул сброшенную на пол футболку, резким движением головы сбросил волосы со лба. «Давай поедем к тебе, — сказал он, смотря время на часах. — Тут хреново.» Он протянул ей её сумку, наконец встретившись с ней взглядом. В его глазах не было ни гнева, ни упрёка. Была лишь усталая, глубокая решимость держаться за неё, даже когда почва уходила из-под ног, и мучительное непонимание, как это сделать, не причинив ещё больше боли. Он предлагал единственное, что мог в этот момент: убрать её отсюда, из этого бездушного пространства, напоминающего ему о его прошлой, пустой жизни, и вернуть туда, где пахло её духами, её кофе и хоть какой-то видимостью домашнего уюта. Это был не побег от проблемы. Это была тактическая отступление на знакомую территорию, чтобы перевести дух. Дорога прошла в почти полной тишине. Не в напряженной, а в усталой, когда слова казались слишком тяжелыми, а фальшивое оживление — невозможным. Радио было выключено. Только шум двигателя и мягкий шелест шин по асфальту. Войдя в её квартиру, они оба совершили привычные, автоматические действия: он поставил ключи в блюдце на консоли, она повесила куртку в шкаф. Воздух здесь был теплее, пах её духами и свежестью, но невидимая стена отчуждения въехала с ними вместе. «Пойду в душ», — сказал Ландо, не глядя на неё, и направился в сторону ванной. Его голос звучал глухо, как будто из дальней комнаты. «Ландо», — позвала она тихо, почти несмело. Он остановился, обернулся. Его лицо было закрытым, усталым, тени под глазами казались глубже при свете люстры. Он ждал, но не подходил ближе. «…Хочешь есть?» — спросила Ева. Это был мирный, бытовой вопрос, попытка нащупать почву, протянуть соломинку нормальности через трещину, которая только что разверзлась между ними. Пауза затянулась. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то отстраненное, будто он оценивал не столько предложение, сколько саму её попытку. «Нет, — наконец ответил он, и его голос прозвучал ровно, без эмоций. — Я не голоден.» Он повернулся и ушёл в ванную, закрыв за собой дверь не громко, но очень чётко. Через мгновение донёсся звук льющейся воды. Ева осталась стоять посреди гостиной. Предложение о еде повисло в воздухе, никем не принятое, и от этого стало ещё тише. Она обняла себя за плечи, хотя в квартире было тепло. Они оба делали вид, что ничего не произошло. Но всё произошло. И теперь даже звук душа из-за закрытой двери звучал как бегство. Звук душа был ровным, монотонным гулом, заполнявшим тишину квартиры. Ева стояла на том же месте, будто приросла к полу. Она медленно, будто против воли, пошла на кухню, открыла холодильник, уставилась на его содержимое, не видя его. Закрыла. Прислонилась лбом к холодной поверхности дверцы. Она слышала, как за стеной вода перестала литься. Наступила тишина, потом — скрип двери душевой кабины, шелест полотенца. Привычные бытовые звуки, которые сейчас казались громкими и неловкими. Ландо вышел в гостиную, в низких спортивных штанах, с мокрыми волосами. Кожа его плеч и спины покраснела от горячей воды, но выражение лица оставалось замкнутым. Он прошёл мимо неё, не глядя, и устроился на дальнем конце дивана, взяв в руки телефон. Экран осветил его сосредоточенное, непроницаемое лицо. Ева, наконец, сдвинулась с места. Она села в кресло напротив, взяла книгу, которая лежала на столике, раскрыла её на случайной странице. Буквы плясали перед глазами, не складываясь в слова. Она думала о его голосе, когда он сказал «я не откажусь от тебя». И о своём собственном страхе, который был больше, чем она, — чудовищный, живой, душивший её изнутри при одной мысли о детской, о коляске, о положительном тесте. «Завтра рано вставать?» — спросил Ландо, не отрываясь от телефона. Его голос был нейтральным, будто он спрашивал о погоде. «Нет, — ответила Ева, и её собственный голос показался ей чужим. — У меня встреча только в одиннадцать.» «У меня тренировка в восемь, — сказал он. — Потом симуляторы.» Разговор иссяк, не успев начаться. Тишина снова навалилась, но теперь она была другой — не комфортной, а тяжёлой, как влажное одеяло. Они сидели в одной комнате, в нескольких шагах друг от друга, и между ними была пропасть. Через полчаса Ландо первым поднялся. «Пойду спать. Устал.» «Я тоже, — поспешно сказала Ева, откладывая книгу, которую так и не прочла. Она сходила в душ, и легла в постель. Обычно он притягивал её к себе, обнимал сзади, даже во сне его рука лежала у неё на талии. Сегодня он лёг на спину, уставившись в потолок, оставив между ними пространство. Ева легла на бок, отвернувшись к своему краю кровати. Через некоторое время его дыхание стало глубоким и ровным, но она знала — он не спит. Она тоже. Они оба лежали с открытыми глазами в темноте, каждый на своей стороне кровати, слушая, как бьётся сердце другого где-то очень далеко, за стеной невысказанных обид, страхов и той чудовищной, непроходимой боли, которую она принесла с собой из прошлого и теперь, сама того не желая, обрушила на него. Она проснулась от приглушенного шума воды в ванной. Лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к знакомым звукам: скрип двери, шаги по паркету, тихий звон стеклянной бутылки о полку холодильника. Он собирался. Она притворилась спящей, замерла, когда он на мгновение застыл в дверном проеме. Он стоял над ней, и она чувствовала его взгляд, тяжелый и невысказанный. Но в конце концов он лишь глубже вздохнул, тихо поднял свой спортивный рюкзак, стоявший у кресла, и вышел. Дверь в прихожую закрылась с тихим, но однозначным щелчком. Ни поцелуя в лоб, ни шепота «Увидимся позже». Просто пустота. День прошёл в тягучей, неестественной тишине. Сообщений не было. Она пыталась работать, но слова в документах расплывались. Заказала себе на обед салат, но через несколько вилок отодвинула тарелку — есть не могла, комок стоял в горле. Лили, её помощница и подруга, видя её бледное, отрешённое лицо, осторожно спросила: «Ева, что случилось? Ты как будто не здесь». Ева лишь бессильно покачала головой, пытаясь собрать в кучу разрозненные мысли и страх, но всё рассыпалось. «Ничего, Лили, — выдохнула она с натянутой, слабой улыбкой. — Завтра будет лучше.» Вечером она разговаривала с мамой, и та, будто чувствуя её состояние сквозь сотни километров, не спрашивала напрямую, но её голос звучал особенно мягко и тревожно. После разговора тишина в квартире стала ещё громче. Ближе к полуночи она зашла в ванную, включила душ и долго стояла под почти обжигающими струями, будто пытаясь смыть с себя тягостный день. И тут слёзы, которые она сдерживала всё это время, хлынули сами собой. Бесконтрольно, беззвучно, смешиваясь с водой. Она плакала от чувства вины, от страха потерять его, от ужаса перед своим собственным прошлым, которое вставало между ними незваной, непобедимой стеной. Когда вода стала холодной, она вышла, завернулась в полотенце и посмотрела на своё отражение в зеркале. Покрасневшая кожа, заплаканные, опухшие глаза. Она надела простые шорты и майку, медленно расчесала мокрые волосы. Слёзы уже не лились потоками, но по-прежнему медленно, упрямо катились по щекам сами собой, будто источник горя был слишком глубоко, чтобы иссякнуть быстро. Когда она вышла из ванной в спальню, то замерла на пороге. Прямо напротив, на краю кровати, сидел Ландо. Он был в той же одежде, что и утром, его волосы были слегка всклокочены. Он не двигался, лишь смотрел на неё. И его взгляд сразу же, безошибочно, нашёл её покрасневшие, ещё влажные от слёз глаза. Он смотрел на нее, и видел не просто следы слез, а всю ту боль, что разлилась по ее лицу, сделав его хрупким и беззащитным. Его собственный гнев и растерянность куда-то испарились, осталась только сжимающая сердце жалость и желание всё исправить. «Я не хотел уходить так, — проговорил он наконец, его голос в тишине спальни звучал глухо и виновато. «Ничего, — она махнула рукой, снова вытирая ладонями мокрые щеки. — Я… просто… Черт, голова так болит. И глаза…» Она пыталась сделать вид, что всё в порядке, что это просто физический дискомфорт. Повернулась, чтобы обойти его, подошла к кровати и начала нервно расправлять простыню и одеяло, будто в этом действии заключался смысл всего вечера. Потом выключила свет на тумбочке, погрузив комнату в полумрак, и легла. Поставила будильник на телефоне, отложила его. Ритуал отхода ко сну как щит. Ландо не стал настаивать. Он просто придвинулся к ней, лег на бок, оперся на локоть и начал медленно, нежно гладить её влажные волосы у лба. Его прикосновения были такими осторожными, будто он боялся её спугнуть. Потом он несколько раз поцеловал её в висок, в ту же точку на лбу — без страсти, с бесконечным терпением и нежностью. «Прости, — тихо проговорила Ева, её голос был сдавленным. — Я веду себя как истеричка.» «Ева, — он продолжил гладить её волосы. — Я просто не знаю, как бороться с тем, чего даже не видел. Как победить призрака. Мне… мне страшно от того, что тебе больно, а я не могу это взять и починить.» Она наконец посмотрела на него. «Мне так жаль, что я впутываю тебя в это. Я не хотела, чтобы было так.» Он не стал ничего говорить. Просто потянулся и крепко, по-настоящему крепко обнял её, прижав к своей груди. Она уткнулась лицом ему в шею, и он чувствовал, как её тело постепенно расслабляется в его объятиях, как сходит дрожь. «Не думай об этом, — попросил он шёпотом, вдыхая её запах — смесь её шампуня, слёз и чего-то неуловимо родного. — Просто не думай сейчас.» Они лежали так молча несколько минут. Потом она тихо сказала, её голос прозвучал приглушённо, словно из глубины: «Я бы хотела детей. Очень. Твоих. Мальчика… с твоими кудряшками. И с такими же внимательными зелёными глазами.» В этих словах не было страха. Была тоска по тому, чего она так боялась захотеть. Было признание в самой главной мечте, которую её травма пыталась похоронить. Ландо прижал её ещё сильнее, и его голос прозвучал у неё над ухом твёрдо, без тени сомнения, как обет: «Будет. У нас всё будет. Ты увидишь.» Он не знал, как они преодолеют этот страх. Не знал, сколько времени и терпения потребуется. Но в этот момент, в темноте, держа её в объятиях, он знал одно: он не отступит. Он будет ждать. Будет бороться с её призраками, как со своими собственными. Потому что будущее, которое она только что описала, — мальчик с его кудряшками и глазами, — стало для него самой важной гонкой в жизни. И он намерен был выиграть её. Утром следующего дня, проснувшись, Ландо с удивлением обнаружил, что место рядом с ним пустует. Простыня была уже холодной. Он надел спортивные штаны и босиком вышел из спальни. В кухне пахло кофе, жареным тестом и сладкой нутеллой. Ева стояла у плиты, спиной к нему, в его большой футболке и коротких шортах. На сковороде шипели золотистые панкейки. Ландо знал, что сама она редко завтракала, предпочитая лишь кофе. Это было для него. Он подошел тихо, обнял её сзади за талию и поцеловал в щеку, ощущая под губами тёплую, нежную кожу. Она слегка вздрогнула, но не отстранилась, лишь её плечи напряглись на секунду. Он видел, как ей неловко, как она избегает его взгляда, вспоминая вчерашние слёзы и свою уязвимость. Ландо сел за кухонный остров, и вскоре перед ним появилась тарелка — аккуратная стопка панкейков, присыпанных свежими ягодами, с аппетитной лужей нутеллы рядом. Чашка ароматного кофе завершала картину. Он поймал её руку, когда она хотела отойти, и мягко поцеловал её в запястье, в то место, где пульсировала тонкая вена. Её пальцы дрогнули в его ладони. «Сходишь со мной на свидание?» — спросил он, глядя снизу вверх, и наконец поймал её взгляд. В её глазах мелькнуло удивление, затем — та самая, искренняя, немного застенчивая улыбка, которая сводила его с ума. Он просто завис, наблюдая, как она преображается, как исчезает тень вчерашней боли. Она смутилась под его пристальным взглядом, покраснела. Он легко притянул её к себе, посадив на своё колено, и обнял, прижавшись лицом к её груди. «Ты — всё для меня, — прошептал он прямо в ткань футболки, и его слова прозвучали так искренне, что у неё внутри ёкнуло. Ева нежно провела пальцами по его щетине, по скулам, изучая его лицо. Её улыбка потихоньку угасла, сменившись серьёзным выражением. «Ты… вчера ты говорил, что у нас всё будет, — она начала тихо, подбирая слова. — Ты правда этого хочешь?» Пауза повисла в солнечном утреннем воздухе, наполненном сладкими запахами. Ландо не ответил сразу. Он уставился куда-то в пространство за её спиной, будто заглядывая вглубь самого себя. Хочет ли он? Это был не вопрос о доме или даже о детях в абстрактном смысле. Это был вопрос о всём: о борьбе с её призраками, о терпении, о риске снова пережить её отчаяние, о готовности прожить годы рядом со страхом, который, возможно, никогда до конца не уйдёт. О готовности отказаться от простого, беззаботного пути, который могла бы предложить ему любая другая девушка без такого багажа. Он посмотрел на неё — на её большие, внимательные глаза, полные надежды и страха одновременно, на её руки, сжимающие его руку. Он вспомнил её смех, её мудрость, её невероятную силу, которая скрывалась за этой хрупкостью. Вспомнил, как спокойно и цельно он себя чувствует рядом с ней, как ни с кем другим. «Хочу, — сказал он наконец, и его голос был низким, но абсолютно ясным. — Не «представляю» и не «мечтаю» в отрыве от всего. Хочу именно этого. С тобой. Со всем, что к тебе прилагается. Со всеми сложностями. Потому что ты — не проблема, которую нужно решить, Ев. Ты — человек, которого я люблю.» Он не говорил, что будет легко. Он не давал пустых обещаний. Он просто признавал реальность их будущего — сложного, болезненного местами, но их будущего — и подтверждал свой сознательный, взрослый выбор в его пользу. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и просто прижалась лбом к его лбу, закрыв глаза, дыша с ним в унисон. Завтрак мог подождать. В этот момент они наконец-то, по-настоящему, заложили первый, самый важный камень в тот самый фундамент. Не идеальный, не без трещин, но — их.