Глава первая. Неприятности маленькие и неприятности большие

Прелестную чертовку Эшли довели до слёз на большой перемене в первый же школьный день: это был, конечно, Ларри Хэмлок, и он провинился в том, что сообщил Эшли пренеприятную вещь, а какую — девушка не признавалась. Она не стала доедать свой обед, выбросив поднос вместе с салатом и колой, и, покачивая бёдрами, с достоинством покинула столовую, сопровождаемая Дороти Дэвис. Когда подружки, которые были у них обеих скорее на подхвате, как группа поддержки, хотели пойти за ними, Дора велела им оставаться за столом и есть свой чёртов ланч. — Выкладывай, в чём дело, — терпеливо сказала Дора, зайдя вслед за Эшли в туалет, и, зыркнув на двух девочек классом помладше, цыкнула. — На выход, крошки. — Но мы ещё не закончили, — возразила одна из них. Дора Дэвис пронзительно взглянула на них. Глаза у неё были зелёными, яркими, обрамлёнными светлыми ресницами, которые вдобавок выгорели за целое лето на солнце, оттого теперь она особенно старательно покрывала их тушью. Под её взглядом, властным и холодным, обе девочки в форме старшей школы Солстайса съёжились. — Зато мы начали, — с особым сладким выражением в голосе сказала она, и ученицы прошмыгнули к двери. Однако Дора взяла одну за плечо и усмехнулась. — Как тебя зовут? Девочка носила светлое каре и выглядела вполне себе подающей надежды. Это она была не согласна с тем, что их с подружкой гнали из туалета. — Мэгги. — Знаешь, что, Мэгги? Почему бы тебе не постоять возле двери в уборную. Будешь говорить всем, что здесь занято до конца перемены. Пока Эшли пыталась скрыть от младшеньких слёзы, Дора устраивала им возможность поговорить по душам. Мэгги нерешительно кивнула, и Дора убрала узкую ладонь с её плеча. Мэгги была сообразительной девушкой, хотя и первогодкой в старшей школе, и быстро поняла, что связалась с совсем непростыми ученицами. Вели они себя так, словно были здесь главными. И Мэгги даже не представляла, что в самом деле угадала это. Оставшись наедине с Эшли, Дороти развернулась на низких каблуках и увидела, что подружка аккуратно промакивает глаза уголком салфетки. Скрестив на груди руки, Дора прогулялась до неё неспешным шагом, слушая, как под подошвами туфель прищёлкивает старая, местами отошедшая и далеко не стерильная плитка, и заметила, прислонившись спиной к кафельной стене: — Если будешь много плакать, нос распухнет, и станешь похожей на носатую обезьяну. — Мне всё равно, — буркнула Эшли. — И ни черта подобного. Перемена была длинной, на то она и звалась большой — в их школе это сорок минут, во время которых ученикам полагалось пообедать, но из столовой Эшли ушла при первой же возможности, потому что Ларри сказал ей что-то, отчего стало до отвратительного больно. Дора, как всегда, мастерски выпытала у подруги, что именно заставило её сбежать в туалет, как какую-то девчонку из младших классов — будто им было лет по тринадцать — и Эшли призналась: — Он переспал со стервой в спортивном летнем лагере. Дора скривила губы: — Будто ты ожидала от него чего-то ещё. Ларри Хэмлок жаждет присунуть свою штучку кому угодно между ног, если у этого кого-то смазливое лицо или упругая задница. Будто ты не знала, какой он. — Знала, — спокойно согласилась Эшли. — Но от этого менее противно не стало. — Ты же и сама кувыркалась с незнакомцем на Гавайях? — вскинула бровь Дора, и Эшли спешно потупила взгляд, несколько раз кивнув. — Тогда что за вселенские страдания? — Дора пожала плечами. — Теперь у тебя есть О.Л.И. — Что это? — Официальная лицензия на измену. Подумай, это может быть вовсе не так плохо, как ты думаешь. — Официальная лицензия? — Эшли слабо улыбнулась и фыркнула. — Господи, умеешь же ты сморозить. — Парни это так называют, — отбрила та. — Они считают, что таким образом надо уравнять счёт. Тебе изменили — ты изменила, всё честно, и можешь полюбоваться заодно вытянувшейся физиономией Ларри. — Я больше не хочу вообще его видеть, — покачала головой Эшли. — Ни в каком виде. — Но он футболист, — возразила Дора. — И в этом году идёт на стипендию в Роклэнде. Это очень здорово. И потом, вас еще с весны внесли в список на короля и королеву выпускного бала. — Ах ты чёрт, — с досадой вздохнула Эшли и помассировала скальп, запустив пальцы в густые чёрные волосы. — Вот же! Я совсем об этом забыла. — Я тебе любезно напоминаю: не будь дурой, дорогая. Когда он залез на какую-то уродину в своём дурацком лагере, ты развлекалась с парнем на дорогущем круизном лайнере. Кем он был, ты рассказывала? — Спортивным тренером в бассейне, — уныло сказала Эшли и, заломив брови, не без печали поглядела на носки своих туфель. — Это, как ни крути, покруче сопляка из старшей школы Солстайса, — подмигнула Дора и обворожительно улыбнулась. — Если хочешь, можем сегодня встретиться после уроков у меня и устроить ночёвку. Я подумала, вдруг это тебя отвлечёт. Заодно выберем тебе кандидата для О.Л.И. — Сегодня никак. Может быть, на следующей неделе: прости, — неохотно сказала Эшли, заметив, как на губах подруги погасла улыбка. Дороти очень не любила, когда ей отказывали. — Это всё из-за Чика. Он вылетел из колледжа, и отец проводит с ним каждый вечер воспитательные беседы за семейным ужином. — Как много этих семейных ужинов ты уже выдержала? Эшли наконец скорчила весёлую рожицу, хохотнула и пошла к выходу из туалета, взяв Дороти под руку: — Только один.

2

— Пасуй, Роджерс! Крепкий мальчишка с взлохмаченными светлыми волосами сделал пас, и волейбольный мяч просвистел над сеткой, как снаряд. Тренер хлопнул в ладоши. Звук этот был похож на щелчок кнута и прокатился под высоким потолком спортивного зала. — Эйвори, Эйвори, не зевай! Темнокожий Эйвори лет десяти или одиннадцати и не думал зевать. Он хитро сверкнул глазами, метнул быстрый взгляд за сетку и здорово отбил мяч кулаком: бам-м-м — от него по залу разнёсся упругий звук удара. Мяч полетел в обратном направлении. Уже не снаряд, настоящая ракета! Кому-то не повезёт с ним встретиться. И этим кем-то был Ноа Дэвис. Щуплый и низкорослый, ниже дюймов на пятнадцать остальных детей из своего класса, так что даже некоторые девчонки были более рослыми, чем он, с прямыми каштановыми волосами, стриженными «под горшок», он смотрелся более чем уморительно, когда мяч-ракета, мяч-снаряд, мяч-разящий-кулак влетел ему прямо в лицо и как в мультиках «Луни Тьюнс» снёс его и отбросил назад, на начищенный, скрипящий под подошвами кроссовок литой пол, располосованный под игру в баскетбол. Ребята грохнули со смеху. Ноа сдавленно выдохнул при этом падении, не в силах издать никакого другого звука: ему показалось, что в лицо впечатали тяжёлый плоский камень, притом с размаху, и что кто-то огромный просто приподнял его, а потом обрушил со всей дури затылком на пол. Он лежал и думал, как странно немеет его голова, и думал ещё, поразительно отстранённо, что этот шакалий хохот, отскакивавший от стен, как мячики для пинг-понга, предназначался ему. Все смеялись над ним. — Дэвис! — грянул тренер, очень недовольный тем, что хлюпика опять снесли с ног. — Вырабатывай в себе скорость и реакцию, Дэвис! Ты там как? Он дунул в свисток и остановил игру, потом широким шагом подошёл к мальчишке, лежавшем на прекрасном гладеньком полу, залитым лаком таким образом, что он буквально блестел и отражал в себе чёртов потолок. Присев на корточки возле Дэвиса, тренер осмотрел его, помог сначала сесть, потом встать. Быстро изучив ученика, понял, что тому сейчас самое место на скамейке запасных с компрессом, полным колотого льда. Тем временем мир, который сузился в глазах у Ноа до крохотной точки, утонув во мраке по краям, снова стал прежним, и рожи его одноклассников стали прежними тоже. Ноа усадили на скамейку, и он с печальным лицом продолжил наблюдать за игрой, поморщившись, когда тренер опять засвистел. Мяч летал так быстро, словно у него были крылья, как у сандалий Гермеса. Парни, посмеиваясь, ловко отбивали его. Они прекрасно выглядели в бело-синей спортивной форме младшей школы Солстайса, они были в последнем её классе, и на следующий год готовились перейти в среднюю школу. Ноа не хотел туда переходить, хотя любил учиться. Не хотел он и жить в этом захудалом городишке, куда они добрались из Сан-Франциско, большого и красивого, где у него была куча друзей, любимый фотокружок и добрая няня мисс Гувер. Правда, никто и никогда не слышал, чтобы Ноа на что-то жаловался, потому что он не любил слишком уж много болтать и выглядел всегда так, словно всё было ему нипочём. Может быть, за это его так терпеть не могли в классе. После занятия тренер увёл его из раздевалки, сказав, что Ноа помоется дома — и они направились к школьной медсестре, чтобы та проверила пацану голову и выдала ему компресс. Ноа такому только обрадовался. Он ненавидел мыться в школьной раздевалке с остальными мальчишками, которые только смеялись над ним или задирали его. Он перешёл в эту школу прошлым мартом и отучился всего-то три месяца, а ему уже сполна хватило. Будь он посмелее — сказал бы отцу: с меня хватит этих издевательств, я устал искать повсюду свой рюкзак после уроков и находить его в мусорке в столовой, засыпанным горой овощей из салата и объедками! Я устал, что мне на голову регулярно выливают пакетик молока, который выдают в качестве ленча в перерыве вместе с булочкой. Я устал мчать на всех парах домой от остановки школьного автобуса, потому что соседские мальчишки преследуют меня, и если догонят, обязательно вздувают! Вместо этого Ноа присел на койку в медицинском кабинете, ему в глаза посветили специальным фонариком, затем велели отойти в другой конец комнаты и прочитать буквы и цифры на таблице для проверки зрения, при этом закрывая по одному глазу круглой пластинкой, а после вручили грелку, полную похрустывающего, постукивающего под толстой тканью льда. Разбитую переносицу медсестра обработала перекисью, заметив, что лицо вот-вот начнёт раздуваться, если он не передохнёт чуток. — Позвоните его матери, мистер Николс, — посоветовала медсестра, отведя тренера за локоть в сторону, пока Ноа сидел с грелкой, пялясь в стену. — У мальчика большущая шишка на затылке, и он какой-то заторможенный. — Он всегда такой. — И всё же, пускай она заберёт его с уроков пораньше и свозит к доктору. Тренер Николс тяжко вздохнул и поскрёб коротко стриженные волосы — когда-то тёмные, теперь уже начавшие седеть. Ох уж этот Ноа Дэвис, с ним с самого начала проблем не оберёшься! — вот что он подумал. Как, впрочем, подумала то же самое и Люси Дэвис, мачеха Ноа, которая в тот момент была на континенте, в тридцати милях от острова Санта-Роза, на собрании в красивом современном офисе торговой компании «Обер Ист», на которую работала уже десять лет, и собрание это покинуть она не могла.

3

Именно поэтому, а также потому, что Том Дэвис был весь день занят у себя в адвокатской конторе в Сан-Франциско, и между ним и сыном была непреодолимая водная преграда, которую переплыть можно было только на пароме, ходившем каждые два часа, Ноа отправился домой на школьном автобусе после всех занятий, заверив миссис Коулман, их медсестру, что чувствует себя как обычно. На самом деле, чувствовал он себя совсем не очень, особенно потому, что понимал: Дик Эйвори не просто случайно попал в него мячом. Он целился, притом очень даже нарочно, потому что терпеть его не мог, как и все остальные ребята в классе. Сидя на уроке математики и старательно записывая уравнения в тетрадку, Ноа думал о том, что все его одноклассники в спортивном зале смеялись, и никто из них не подошёл к нему или не спросил на перемене, как он себя чувствует. Как бы не так. — Эй, Дэвис, Слюньтяис! — издевательски воскликнул плотный крепыш Роджерс. — Ты видал звёзды с американского флага, когда решил вытереть собой пол, а? Ноа опустил голову и, ничего не сказав, вышел из класса. На перемене он нигде не чувствовал себя в безопасности. В первое время он просто сидел у себя за партой, ни с кем не разговаривая, ни во что не встревая, но, осмелев и поняв, что он им не ответит, другие мальчишки задирали его, брали его вещи и прятали так, что ему приходилось таскаться по всей школе, чтобы разыскать их, а что ещё хуже, задирали его. Ноа везло с характером: он был достаточно молчалив, чтобы не нарываться на ещё большие неприятности, но после пары раз, когда оказывался запертым в чужом шкафчике после уроков — там противно пахло грязными носками и потной спортивной формой — вывел золотую истину: чтобы не получить от парней посильнее, нужно улизнуть куда-то, где его не найдут. Он забирал свой рюкзак и со звонком выходил из класса быстрым шагом, смешиваясь с толпой. Обидчики, конечно, вылетали следом, но шустрый Ноа уже нырял в подсобку, где уборщик хранил свои щётки и швабры, и в этой крошечной пыльной каморке прятался всю перемену, хорошо зная, что в это место хулиганы полезут в последнюю очередь: школьный уборщик был человеком сварливым и вполне мог нажаловаться директору, если те залезли бы в его инвентарь. Сидя в подсобке, Ноа и в этот раз достал из рюкзака специально припасённый фонарик «Феникс», который папа подарил ему на прошлый День Благодарения. Затем вытащил из внутреннего кармашка, который закрывался на молнию, небольшую чёрную записную книжечку марки «Кавеко», тоже отцовский подарок. В нём Ноа вёл что-то вроде личных записей, которые любой другой человек назвал бы скорее дневником, но он этого не желал делать: дневники ведут девчонки, и это звучало для него слишком оскорбительно. Он поставил дату и начал новую запись. За дверью доносился шум детских голосов. Ребята смеялись, болтали, играли в сокс и обменивались бейсбольными карточками. Раньше он тоже всё это любил, у него были друзья, и он даже был президентом кружка по фотографии — но всего этого лишился, когда переехал в Солстайс. Не заметив, что глаза защипало от накативших слёз, а нос стал заметно горячее, Ноа шмыгнул им и заворочал ручкой по бумаге: «Дик Эйвори ударил меня мячом, и я потерял сознание. Ненавижу его. В прошлый раз он чуть не сломал мне руку! Хочу, чтоб его тоже отметелили и он впал в кому! Хочу, чтоб он перестал меня задирать! Хочу отметелить его сам!». Написав последнюю строчку, он остановился, немного испугавшись. Он же никогда не сможет выбить всё дерьмо из Эйвери, как бы сильно ни хотел. А вдруг кто-то это прочитает? Покрывшись мурашками от одной мысли об этом, Ноа захотел было заштриховать своё дерзкое, почти крамольное желание, от которого самому становилось стыдно… но не мог заставить себя. Он впервые за несколько месяцев выразил на бумаге то, чего так страстно хотел, и, взглянув на строчку, прошептал одними только губами: — Хочу отметелить его сам. А когда со звонком вбежал в класс, обнаружил у себя в парте под крышкой объедки сэндвича и пустую коробку из-под молока.

4

Школьный жёлтый автобус завернул на специальную стоянку, расчерченную краской на сером асфальте, и ученики с большой охотой начали загружаться в него. Оставаться подольше в школе не хотелось, конечно, никому. Из всех них выделялся больше остальных Ноа Дэвис с большущей ссадиной на распухшем носу. Он смущённо мялся в длинной очереди возле автобусной двери, собравшейся гармошкой, и зашёл почти последним, сев в самое начало и обняв рюкзак. Он выглядел таким образом, словно хотел съёжиться, сжаться, схлопнуться и стать ещё меньше размером, чем был на самом деле. Соседа по креслу у него не было: он ездил всегда один, и это находил даже к лучшему, сползая с сиденья, чтобы Роджерс, Эйвори и их дружки не могли попасть ему в голову комками жёваной бумаги из плевательных трубочек. И пускай в автобусах и машинах Ноа здорово укачивало, но в школьном автобусе такого не случалось никогда: он был слишком напряжён и взведён, чтобы думать о какой-то там тошноте. Его враг носил гораздо более человеческий облик в это время, каждый день после школьных занятий. Солстайс был совсем маленьким городком. Ноа, при желании, мог бы дойти до дома самостоятельно, не садясь на автобус, но это свело бы с ума его родителей — во-первых, во-вторых, он не представлял, как нарушит правило приезжать домой только на школьном автобусе, и наконец, от школы предстояло довольно долго идти по дороге, что ему совершенно не нравилось, хотя путь и пролегал вдоль побережья. Спустя пятнадцать минут, когда голова Ноа уже раскалывалась от какофонии детских криков, болтовни и смеха, автобус миновал перешеек дороги возле океана и заехал на одну из параллельных центру улиц, густо поросшей высокими каштанами. Ноа в нетерпении постукивал пяткой кроссовка по полу, кусая губы. Он знал, что сегодня всё повторится с начала, и Роджерс, который жил с ним — по несчастливой случайности — по соседству, вновь высыпет из автобуса со своими дружками, а потом прогонит его позорным марафоном до самого крыльца. Один раз, чтобы не быть поколоченным, Ноа пришлось пролезать домой через собачью дверцу: об этом он предпочитал не вспоминать. Он был уверен, что сегодня не сможет убежать, а это значит только одно: его взгреют. Каждый раз, как это случалось, дома начинался кавардак. Отец гремел: — Кто эти ублюдки? Покажи мне их, покажи, кто тебя тронул, и я пойду к их родителям! Мачеха начинала успокаивать его: — Том, перестань, мы со всем разберёмся! Не приставай к мальчику, сейчас ему лучше всего лечь в постель. Я принесу аспирин… И от её заботы становилось совсем тошно просто потому, что Люси ему не нравилась, и привыкнуть к ней — с её назойливым поведением, словно она была ему мамочкой — он пока что и не смог. Нет, с него хватит. Решение пришло моментально, когда автобус остановился на улице Мэдспорт, чтобы высадить там одноклассницу Ноа. Он подался следом за ней так стремительно, что подумал — сейчас закроются двери, и он оставит своих врагов с носом. Гениальный план! Он быстро посмотрел возле ступенек на вытянувшиеся рожи Эйвори и Роджерса, которые не ожидали, что мальчик для битья решит сбежать! Просияв и не скрыв довольной улыбки, Ноа вылетел из автобуса, в то время как водитель, пожилой сухощавый мистер Аткинс в выцветшей кепке с надписью «1973», закричал ему вслед: — Это не твоя остановка, пацан! Но Ноа уже устремился вдоль ряда двух-и трёхэтажных домов: белых, светло-жёлтых и тёмно-жёлтых, сливочного и цыплячьего оттенков, и бледно-голубых, и из тёмно-красного и серого кирпича. Он торопливо озирался, пока шёл по дорожке под густыми древесными кронами, бросавшими такую же густую прохладную тень. Голова болела, во рту пересохло, и он не отказался бы от баночки содовой, однако он это сделал! Тогда ещё Ноа не подумал о простой вещи, плетясь домой и закладывая на это не меньше тридцати или даже сорока минут. Просто Эйвори и Роджерс, разозлённые вдвое сильнее обычного, поджидали его возле дома и отметелили так, что не помогла даже чёртова собачья дверца.

5

Дора вернулась домой в семь часов и вскинула брови, когда услышала разговор на повышенных тонах из кухни. Влюблённые Люси и Том, Мистер и Миссис Ты-Всегда-Прав-Нет-Это-Ты-Всегда-Права, ссорятся? — Я не мог просто так бросить работу, Люси! — говорил Том, и голос его нервно звенел. — Но это твой сын, Том, он же твой сын! Дора заглянула в гостиную и издала протяжное «м-м-мгм», когда увидела родителей друг против друга. Мама упёрла руки в худощавые бока, ещё не переодевшись из офисного костюма; Том буравил её пристальным взглядом. Дураку ясно, Ноа опять что-то учудил, вернее сказать, это с ним опять что-то случилось — Дора не понимала, что именно, но скоро это так или иначе узнает. — Тебе тоже звонили из школы и просили его забрать! Люси задохнулась: — Я предупреждала, что буду на этой неделе очень занята и не смогу так просто вырваться домой… не ты один работаешь, Томми! — Тогда почему ты ценишь только свою работу и думаешь, что я могу поступиться своей? — вскинулся он. — Но кто-то должен был! Однако никто из нас не смог, и посмотри, к чему всё это привело! Оставив их наедине и зная, что они её в пылу ссоры даже не заметили, Дора осторожно прошла по коридору к лестнице, бросила рюкзак возле ступенек и поднялась в комнату Ноа. Никаких дурацких табличек вроде «Посторонним вход воспрещён» или «Стучите прежде, чем войти» на двери не было. Да если бы и были, Дора не ждала бы ни секунды, чтобы вломиться туда, куда ей хочется. Ноа лежал у себя на кровати на спине и смотрел в потолок, сложив на животе руки. В комнате приятно булькал аквариумный фильтр с живыми золотыми рыбками. На полке над кроватью стояла самая большая ценность Ноа: фотокамера Никон Эф-501, и рядом — копилка в виде трансформера Оптимуса Прайма, заполненная почти доверху: Ноа копил на профессиональный объектив. Несколько плакатов с космосом и один — из журнала «Нэшнл Географик» демонстрировали виды на землю, белоголового орлана, чёрную дыру и Солнечную систему в уменьшенном масштабе. На комоде темнела бесформенная груда картона, которой предстояло стать макетом действующего вулкана. Лицо Ноа само было похоже на солнечный шар, и было таким же алым и воспалённым. Он даже не повернулся и не оторвал взгляда от штукатурки на потолке, когда в комнату вошла сводная сестра: только крепче сжал тоненькие губы. Дора, заложив руки за спину, неторопливо прогулялась до его кровати и, посмотрев на нетронутую таблетку аспирина и стакан холодной колы с запотевшими стенками, упала в плетёное кресло возле окна. Какое-то время они слушали звенящие голоса родителей с первого этажа и оба думали одно и то же — как им это надоело. Дора заметила: — Если выпьешь аспирин, тебе полегчает. Потому что иначе голова разболится с чудовищной силой. — Она и так болит, — буднично сказал Ноа, словно с ним не случилось ничего особенного. Подумаешь, его проволокли физиономией по асфальту целый квартал, а потом впечатали в стену собственного дома. — Вряд ли станет лучше. — Поверь, станет, — усмехнулась Дора и посмотрела на свои аккуратно подпиленные ногти. — Впрочем, если хочешь страдать, пожалуйста: я не буду против. Можно выпить? Он посмотрел на колу и покачал головой. Дора улыбнулась. — И это правильное решение. Не торчи здесь весь вечер. Спускайся к ужину. Она пусть и не любила братца, но не ненавидела его настолько сильно. Ноа вздохнул и снова посмотрел в потолок. — Когда всё это прекратится? — вдруг спросил он. Обычно он о таких вещах не спрашивал, и так уж помногу ей не открывался. — Когда ты дашь сдачи, — заметила она. — Но отец против того, чтобы я решал споры кулаками. Он говорит, что лучше всего было бы поговорить с этими ребятами. — А ты так тоже считаешь? И он снова покачал головой. Дора не была его отцом и знала поменьше о жизни, чем оба родителя. Она не зарабатывала сама деньги, не знала, в какой колледж поступит, не имела ни малейшего представления о том, как оформлять закладную на дом, или платить по счетам за него, или сколько порошка и отбеливателя нужно положить в стиралку — и в каких пропорциях: этим занималась мама. Однако она знала, как текст молитвы на ночь, что ублюдков, обожающих избивать тебя долго и планомерно, нужно осекать, и чем быстрее и жёстче это сделать, тем будет лучше. — Однажды они забьют тебя до полусмерти и проломят тебе череп. — Я знаю. Дора покачала головой, закусив губу, и, положив ногу на ногу, задумчиво повертела носком блестящей чистенькой туфельки. Она не собиралась в это вмешиваться, хотя на секунду ей очень захотелось — однако это был не её ребёнок и не её брат, так, одно только название, а потому она поднялась и вышла из его комнаты, и даже не поднялась туда, когда на ужин Ноа всё-таки не спустился.

6

Кухни у Сото теперь не было; что бы сказала на это матушка? Он задумался, представил себе её худое, точёное, бесконечно спокойное лицо с прекрасной ухоженной кожей, до сих пор гладкой и свежей, как только матушке удаётся сохранить её такой? — и строгое выражение на этом во всех отношениях замечательном лице. — Теперь я вижу, — сказала бы она, сузив глаза, подобные цветом китайским чёрным вишням, — насколько у тебя всё плохо, Сяо Лу. Настолько, что ты опустился до каморки, где даже не можешь сварить себе лапши или приготовить чашку риса. Зачем ты сюда приехал? Зачем заплатил деньги за этот большой сарай для белых? И как намерен здесь жить и готовить? Обожди; мама привезет тебе димсам! Сото моргнул, и образ её, как видение из прошлого, пропал и развеялся перед ним. Он вздрогнул и поскорее сделал пометку в старом блокноте: подумать над плиткой. Куда её поставить, если даже он ещё до конца не определился, где будет спать? Спать в кабинете тесно и неудобно: да и где тогда ему принимать учеников и хранить все документы, если он устроит себе кровать или диван, да хотя бы даже кресло, которое можно разложить? Ещё один вопрос, где всё это взять. Ему не хватало денег на личные нужды, но он надеялся, что скоро это пройдёт — он же открыл свою школу. Подумав о ячейке триста семнадцать А в Национальном банке Калифорнии, который находится в нескольких десятках миль от него, для чего пришлось бы сесть сначала на паром, затем на автобус, а после на трамвай до центра Сан-Франциско, он нахмурился и почесал карандашом бритый затылок. Нет, он туда ни ногой. До того времени прижмётся, потерпит, придумает что-нибудь. Вот когда в школу запишутся ученики, всё будет по-другому. Этих денег он не возьмёт. Сото Луне было уже тридцать четыре года. Возраст очень подходящий для того, чтобы наконец-то остепениться. В этом возрасте, говорила матушка, у всех старых друзей Сото уже ходят в школу дети. В этом возрасте, твердила тётя Мэй-Мэй, многие скапливают сбережения, чтобы купить в Чайна-тауне небольшой домик, а ещё лучше — внизу магазин или лапшичную, а сверху — этаж с квартирой для всей большой и шумной китайской семьи. Можно было, конечно, открыть не только лапшичную или магазин продуктов, но и букинистическую лавку, как Роджер, старый друг Сото по школе, или антикварный магазин, как Лью, их сосед, тот самый сын маминой подруги, который всегда был ну хотя бы на полшага, но впереди него. В этом возрасте настоящий мужчина должен доказывать что-то только себе, Китаю и Дэну Сяопину! — а это были слова дедушки Цземина. Все они говорили, конечно, одно и то же, но немного разными словами. Проще говоря — ожидали, что Сото вырос достаточно, чтобы не свернуть себе ненароком шею, не влипнуть в неприятности, не остаться без работы, жить в приличном доме, почитать родителей и найти подходящую женщину в качестве жены. Но, поскольку он методично разочаровывал семью по всем имеющимся пунктам, то почему не мог жить в этой старой разваливающейся студии? Сото хотел тщательно осмотреть кабинет при свете дня, но выяснилось две неприятных вещи: первая — отчего-то утром в студии отключили электричество, и он не понимал причины: мисс Талбот уверила его, что с платежами здесь всё в полном порядке; вторая — окна были заклеены строительной плёнкой, а кое-где — размокшими газетами, поэтому свет был таким скудным, что Сото с трудом мог увидеть очертания книжных шкафов, не то что разглядеть, какие документы здесь хранились со времен прошлого владельца. Сев в позу лотоса в джинсах прямо на грязный пол и брезгливо поморщившись, Сото соединил кончики указательного и большого пальцев между собой, а затем тоненько выдохнул. Свой беспокойный ум, заполненный множеством новых, непривычных и паникующих мыслей — ум, который его учитель назвал бы «обезьяньим» — он стремился не укротить, но мягко успокоить и замедлить с помощью даньтянь, особой энергии, которая сделает разум чище и острее. — Я готов двигаться по дороге Синь И Ба, — тихо сказал Сото и сделал вдох, поднимая кисти рук к голове вдоль тела. На глубоком, мягком выдохе он опустил руки и вытянул их вперёд. — Я готов двигаться по дороге Синь И Ба. Свой живой и беспокойный разум утихомирить было всегда очень трудно. Вот и теперь в голове Сото роилось столько разных мыслей! Нужно позвонить мисс Талбот, и застать её желательно до того, как она отправится на работу. А уместен ли звонок в шестом часу утра? Прежде его окружали люди, которые не увидели бы в этом ничего дурного, а теперь он даже не знал правильного ответа. Раньше за все подобные вещи отвечал его представитель и импрессарио, Стив ДеРио, но теперь он был сам за себя, и не то чтобы в последние полтора года ему удалось как-то наладить свою жизнь без выступлений… — Я готов двигаться по дороге Синь И Ба, — ровным голосом повторил Сото и сделал уже более спокойный вдох. Хмурая складка между чёрных густых бровей начала разглаживаться. Он изящно расслабил пальцы, раскрывшие ладонь, будто цветок, прежде собранный в бутон, и выдохнул, на выдохе этом закончив. — Я готов двигаться по дороге Синь… А что насчёт тех листовок? Нужно пройтись по городу и всюду расклеить их. Слава Богу, Солстайс — местечко маленькое, и это не займёт много времени. Но где же ему позавтракать? И что сделать сначала — расклеить листовки или поесть? А если кто-то из учеников придёт уже сейчас, а у него совершенно ничего не подготовлено? Пожалуй, лучше сперва позавтракать, но, чёрт, у него же нет с собой никаких продуктов, а ещё со вчерашнего утра он ничего во рту не держал… Ладно, придётся сходить в ту пекарню со странной старушкой. Интересно, во сколько она открывается? Эх, какая жалость, что вся одежда извалялась в пыли… — Я готов двигаться по дороге в Синь И Ба, — жёстче сказал он и напряг руки. Надо выкинуть всё к чёртовой матери из головы и наконец успокоиться! Открыв глаза, Сото выругался и сердито встал, отряхнув джинсы. Нет, успокоиться сейчас не выйдет: лучше он запишет всё, что требуется сделать, в блокнот, от этого хотя бы больше пользы. Блокнот ему подарила Фэнь перед тем, как они расстались. «Найди в себе силы стать другим человеком, Сяо Лу, — говорила она. — Найди в себе силы начать всё с начала». Принимать поступательные решения в жизни, которую ты прежде никогда не вёл, было чертовски трудно, и Сото чувствовал себя человеком, не умеющим плавать и брошенным в воду. Он взял с коробки рубашку, встряхнул её и, понюхав, не пахнет ли потом, поморщился и надел. Взяв блокнот, он вернулся поближе к окну, сел возле него на пол и, от усердия насупившись, записал всё, что должно: 1. Расклеить листовки. 2. Позавтракать. 3. Позвонить мисс Талбот. 4. Найти прачечную. 5. Купить продукты. 6. Найти матрас. 7. Уборка!!! Закусив кончик карандаша, он подумал и подписал — «Сходить к берегу», но потом поставил рядом знак вопроса. Нужно ведь ещё что-то решить с ремонтом и вывеской. Какая может быть школа без вывески? Как иначе ученики его найдут? Вздохнув, Сото захлопнул маленькую книжечку в чёрной обложке, убрал её в задний карман джинсов и направился к выходу, возле двери обувшись в рыжие выцветшие ботинки. Вчерашний день он провёл в бесконечной возне с документами, но сегодня начинается настоящая работа. Перед тем, как выйти из студии, он вернулся к коробке и достал оттуда небольшой календарик с нарисованным на нём китайским красным драконом. Старательно зачеркнув карандашом вчерашний и сегодняшний дни, Сото вернул календарь на место, но на сердце осталась тяжесть. Время утекало, как вода сквозь пальцы, и это его только огорчало.