Глава вторая. Мастер Луна ищет учеников

— Эй, Дэвис! Это был Эйвори: Ноа узнал его подсевший голос, который в этом году уже начал ломаться. Ноа не хотел оборачиваться. Он стоял спиной к Эйвори, крепко взявшись за края своего школьного подноса, потому что пытался не нарываться — но как не нарываться, когда это он пристаёт к тебе? По спине пробежали мурашки. Ноа понял, что сейчас ему будет чертовски хреново: такие уж последствия были у каждой встречи с Эйвори и его друзьями, тем более, после того, что случилось вчера. И он не ошибся, только закрыл глаза — за секунду до того, как это случилось. Он услышал, как грохнули вокруг ребята: кто со смеху, кто от отвращения, кто «фу, что за мерзость», кто «ха-ха-ха!». В тот же миг что-то холодное опрокинулось Ноа на голову и потекло по глазам, по лицу, за шиворот футболки. Ноа сделал глубокий вдох и сжал плечи, жмурясь ещё сильнее, но подноса не выронил. Он услышал смех, дробно отстукивающий от стен столовой: это был смех десятков детей, которые видели, как Джордж Эйвори опрокинул на хлюпика Ноа Дэвиса свой пакет холодного молока — его излюбленная издёвка, и сделал он это только потому, что хотел и мог. Волосы у Ноа прилипли ко лбу. Он часто задышал, кое-как вытер предплечьем глаза и обернулся, услышав шаги. Эйвери и его друзья — Роджерс, Кэрриген, Перкинс, Рид — пошли к своему столу, покатываясь со смеху: все были в приподнятом настроении. Оно поднималось каждый раз, как они ставили на место таких лузеров, как Ноа. Обиднее всего было то, что никто ему не помог. Впрочем, он всё понимал: таков удел неудачников. Протянуть руку помощи парню вроде него значит заразиться какой-то стрёмной болезнью придурка и неудачника, или типа того, смертельной, почти как проказа. По крайней мере, все от него и так шарахались, будто от прокажённого, особенно в такие минуты, сразу после издевательств. Может, не хотели, чтобы его истязатели видели их в компании Ноа Дэвиса. А может, пытались избежать лишних проблем. Кому нужны проблемы? Никому, конечно. Но что было хуже всего — взрослые тоже делали вид, что ничего не замечают. Школьные сотрудники вроде уборщика или повара, конечно, осекали Эйвори, потому что им подкидывали лишней работы, а не потому, что они жалели Ноа или ребят вроде него. Вот и теперь вслед Эйвори неслась ругань из-за хромированной стойки, где на раздаче обеда стояла толстая Нэл Коуард в чистом фартуке и с сеткой на голове, которая помогала готовить на кухне. На Ноа она тоже шикнула — что стоишь? Иди к себе за стол. Он был не её проблемой, но тем, кто её создал: из-за него пришлось с запозданием накладывать следующим ученикам их салаты, или холодное пюре, или невкусные тако — и прочую хрень, которой учеников нещедро потчевала школа. Из-за него ворчливый уборщик придёт громыхать тут своим ведром. Из-за него она, Нэл, уйдёт на обед минут на десять или пятнадцать позже обычного. Ноа сел за стол совершенно один. Он здесь был мало того, что новенький, так ещё и самый низкорослый, самый хлюповатый, тощий, обычный паренёк — ещё и с дурацкой стрижкой. На острове Солстайс таких ребят, как он, шутливо называли «ботаноидами» и «педиками», даже если ни к тем, ни к другим по-настоящему они не имели отношения. Они шутливо кукарекали ему вслед и кричали, что он «золотой мальчик с золотого пляжика», намекая на то, что Ноа родился и жил в Сан-Франциско, и носил кроссовки и куртку точно по размеру, и у кед его, к слову, были такие белые подошвы и мысы, словно он их вообще не носил, а это было, конечно, не так. Он был «маменькин сынок», «Гуфи-Гуф» и «лошок», потому что много молчал в чужой компании, ни с кем не дрался, не любил спорт, не курил за школой, не дал списать Эйвори на первой же самостоятельной, когда только перевёлся — и вообще слишком много, по их мнению, из себя корчил, богатенький избалованный ублюдок и нюня. У Ноа не было друзей и заступников, и так уж вышло, что сам он к поиску них не стремился — у него и без этого хватало проблем. Тихо ненавидя этот день и этот обед, он думал о том, что в таком виде ему придётся сидеть до конца всех уроков, а потом ехать домой на автобусе и молиться, чтобы Эйвори с дружками не догнал его. Уже двое учителей спросили Ноа, что с его лицом, и он отвечал коротко и ясно — упал на лестнице. Разумеется, с лестниц так не падают, все это знали, но Эйвори втайне торжествовал. Хотя бы где-то этот городской придурок не был нюнчиком до конца, раз не сдал его. Аппетита не было, к тому же, гамбургер плавал в остатках молока, которые вылились ему на поднос. С омерзением покачав головой, Ноа, никем не замеченный в своём углу, поднялся, выкинул свой обед в мусорный бак и, не чувствуя голода — только обиду, от которой сжимало горло — поспешил в своё тайное убежище. Он поспешил по коридору к кладовке. Потом посмотрел по сторонам, чтобы его никто не заметил. Там, скорее спрятавшись, он снял свитер, а потом и футболку, и, вытеревшись ею и спрятав в рюкзак, надел свитер обратно просто так, сидя в темноте. Здесь было душно, с потолка свисала паутина, а в углах клубилась пыль, но Ноа чувствовал себя только в этом тёмном закутке так спокойно, что мог наконец дышать. Остаток дня прошёл скверно. После звонка, выбравшись из подсобки, он проскользнул в класс одним из последних, только чтобы Эйвори его не задирал. Правда, Ноа всё равно поставили подножку и он споткнулся, но хотя бы не упал. Миссис Кермут, учительница литературы, сделала ему замечание, приспустив очки на кончик крючковатого носа. Она носила всё бордовое и мелкие кудри в высокой причёске, которая делала её и так высокую прямоугольную фигуру ещё более длинной и несуразной. В классе читали «Поселенцев» Купера, но, хотя Ноа отлично знал материал и был увлечён той исторической эпохой, однако не смог ответить даже на простой вопрос миссис Кермут. Она отметила это в своём журнале, недовольно скривив большой тонкий рот, подкрашенный помадой. Все мысли его были только о том, что через два урока он попадёт в новые неприятности — с той секунды, как сядет в школьный автобус. Ноа ждал этого момента, как кары небесной. На биологии он совсем не слушал мистера Доэрти. На математике постоянно путал числа и ошибался. В голове его был спутанный клубок совершенно других задач и возможных решений. Он не хотел быть снова побитым, но, очевидно, этого не мог избежать. Он замечал, как смотрят на него Кэрриген и Рид, дружки Эйвори, которые были с ним в одном математическом классе: это были многообещающие взгляды, они ничего хорошего не сулили. Когда прозвенел звонок, отстукивая дребезжащим молоточком трель, предвещавшую ученикам свободу — наконец-то — Ноа едва сумел сгрести вещи в рюкзак и вышел в числе первых из класса, лишь бы не столкнуться в дверях со своими обидчиками. Он шёл по коридорам, облизывая пересохшие губы, и думая о том, что однажды эти ребята просто забьют его до такого состояния, когда он попросту не сможет подняться с земли. Он вспоминал, как вчера они отделывали его, зажав вчетвером возле соседского гаража, и как после ударов в голову и живот он долго-долго блевал своим обедом в розовые кусты, а потом, полон мучительных угрызений совести, сидел у себя в комнате и слушал громкие возмущения соседа, что-де какой-то урод стошнил прямо ему в цветы. Если бы только Ноа мог сказать, что это он не специально! Вместе с потоком ребят его вынесло из школы. Он сбежал по ступенькам, чувствуя, как под кожей покалывает множество мелких иголочек. За спиной он слышал голоса Эйвори и его компании. «И чего им вздумалось мучить именно меня?» — тоскливо подумал Ноа, на немеющих ногах направляясь к жёлтому старому автобусу, которого боялся пуще любой комнаты страха на пляже Сан-Франциско… когда кто-то окрикнул его по имени. Ноа стремительно развернулся прямо у автобуса, у ступенек, так, что ребята, которые столпились за ним, недовольно заворчали. Он отошёл в сторонку, заметив под сенью высокого дерева на лужайке Дору. Не понимая, что она здесь делает, поплёлся навстречу ей, чувствуя, как липнут взгляды Эйвори, Кэрригана, Перкинса к его спине. Ну и пусть липнут, чёрт с ними. Сегодня он был спасён. Дора, одетая в блузу с бантом на груди и короткую юбку, в гольфы и кеды — красивая, загорелая и взрослая старшеклассница, то есть тот человек, у которого на придурков вроде Эйвори был статус-кво и иммунитет — недовольно скривилась: — А можно идти как-нибудь поживее? В конце-то концов, я и так торчу здесь уже полчаса. Ноа доплёлся до лужайки, придерживая рюкзак на плече за лямку, и недоуменно пробормотал: — Зачем? — Привет, Дора. Спасибо, Дора, что пришла за мной, — вместо ответа сказала она, закатив глаза, и прибавила. — Решила проводить тебя до дома, тупица. — Я… — он хотел машинально сказать «не называй меня тупицей», но осёкся. Вообще-то, то, что она сделала, его очень выручило. Смутившись, он пробормотал. — Спасибо. Дора удивлённо хмыкнула, выгнув брови дугой. Вот как! Он знает в отношении неё слова «спасибо» и «пожалуйста»; она считала сводного брата нелюдимым молчуном и в целом придерживалась о нём схожего с компанией Эйвори мнения, будучи всё же островитянкой и прекрасно понимая, что «золотой мальчик» из Сан-Франциско здесь всегда будет чужим и никогда не приживётся. Тем не менее, он был тоже Дэвисом, как и она, а это многое решало. — Ладно, — она мотнула головой. — Пойдём на остановку. Мне сегодня нужно в центр, так что поедешь со мной. — Хорошо. Он беспрекословно последовал за сестрой, не без труда перебрался вслед за ней через кованую ограду, обрамлённую колоннами из красного кирпича, и, посмотрев на школьный автобус, исчезнувший на дороге за поворотом, тихонько улыбнулся. Вот так оба покинули среднюю школу, направляясь на городскую остановку.

2

До центра они добрались на рейсе 84-Эф и неплохо провели время, каждый пребывая в блаженном молчании и своих мыслях. Дора слушала плеер, легонько покачивая носком обуви в такт музыке — какой, Ноа не мог разобрать. Он сидел у окошка, пристально глядя на пролетающий за пыльным стеклом океан за кручей каменистого обрыва, и наблюдал за широкими длинными волнами, с оттяжкой накатывающими на песчаную отмель западнее дороги. Солнце блистало по воде платиновой узкой дорожкой. Тут и там по лазоревому небу плыли перистые тонкие облака. Настроение у Ноа было значительно лучше прежнего, и он, понимая, что Эйвори не станет поджидать его нынче возле дома, потому что побоится приставать при старшей сестре, приободрился. Они вышли в городском центре, когда автобус свернул с эстакады, протянувшейся вдоль океана, и оказались в тенистом мире трёхэтажных кирпичных зданий, где первые этажи чаще всего были заняты магазинами, детскими садами, кафе, бистро и прочей ерундистикой. В самом городе Ноа бывал нечасто, и он хорошо знал только некоторые улицы, где были нужные ему магазины — те, в которых продавались сборные на клею модели самолётов, машин и кораблей и коробки с пазлами, и те, где он мог купить плёнку для фотоаппарата или сладкие конфеты на развес, или те, где на витринах были выставлены книги, журналы и комиксы. Правда, в последнюю пару месяцев он навещал их нечасто, все свободные деньги — включая те, что заработал на каникулах, развозя по округе газеты — скапливая на дорогой объектив для своего фотоаппарата. Фотография по-прежнему оставалась его главной страстью, но на Солстайсе, к сожалению, у него не было ни единомышленников, ни какого-нибудь мало-мальски захудалого фотокружка. Дора шла впереди, Ноа немного отставал. Они двигались в череде тени и солнца под платанами, густо высаженными вдоль дороги. Когда Дора была маленькой, она помнила их совсем невысокими, но теперь они здорово разрослись и в такой зной были незаменимы. Сентябрь на Солстайсе никого не баловал: с неба жарило солнце, с моря дул пронзительный прохладный ветер, особенно ближе к вечеру. Ноа и Том не были островитянами и в Сан-Франциско переехали из Нью-Йорка: для них такая погода была смерти подобна. Что говорить про Тома, постоянно мучившегося насморком, или Ноа, который, вот как сейчас, брёл в этакой духоте одетым в свитер. Дора обернулась, смерив его скептическим взглядом. — Надеюсь, по дороге ты не сваришься. — И не надейся. — Он тяжко вздохнул, поправил лямку от рюкзака на плече и спросил уже более жалобно. — Так куда мы идём? — К одной моей знакомой, — коротко сказала Дора и поморщилась. — Какая тебе разница, ты всё равно её не знаешь. — Ну конечно. Дора свернула на второстепенную улицу с точно такими же невысокими домами, платанами и тополями вдоль дороги. Пройдя мимо старенькой пекарни с витринами, на которых в окружении тенистых кружевных занавесок под солнечными лучами неаппетитно сохли выпеченные крендели, кексы и булочки на подносе из пыльного хрусталя, Дора прошла до конца длинного дома, выложенного из бордового кирпича, и остановилась под тёмно-синей, в черноту, вывеской «Студия балета м-м С. Мильпье»: она протянулась вдоль нескольких огромных окон, за которыми Ноа различил поручень, закреплённый на стенах. Он не сразу понял, что это был балетный станок. Буквы на вывеске, строго выведенные белой краской, затёрлись. Двойные двери в тон ей были заперты: Дора подёргала их за латунные ручки по очереди и, вздохнув, беспомощно выругалась. — Послушай, — сказала она Ноа, — сходи и выпей чего-нибудь в кафе в этом же доме, там, где булочки. — Ага. Ну как же. Ноа представил себе, что ему всучили бы в качестве питья. Он бы и притрагиваться к этому не стал. — У тебя есть деньги? Он кивнул. — Отлично. Тогда подожди меня там: это займёт не больше пятнадцати минут, о’кей? Только не вздумай никуда уходить, а то я тебя знаю. — Ладно, — обречённо сказал Ноа, не вполне понимая, что Доре понадобилось здесь и почему она не может просто взять его с собой. Когда сестра зашла в узкую подворотню между домами и исчезла из виду за углом здания, Ноа почесал в затылке и нехотя поплёлся в сторону того кафе, о котором она говорила. Пиная пыль под кроссовками, он подошёл к двери, на которой от старости вспучилась некогда белая краска, теперь пошедшая жёлтыми и серыми пятнами, и думал, что мог бы выпить — содовой или, может, колы, хотя была ли в эру динозавров в принципе кола — когда кто-то толкнул дверь на него и едва не сбил Ноа с ног. Он вовремя отшатнулся и поднял глаза на человека, который остановился на пороге с весьма смущённым видом. — Прости, парень, — сказал он и вышел из кафе, придержав для Ноа дверь одной рукой, а в другой крепко сжимая пухлую стопку бумаг, похожих на рекламные листовки или объявления для расклейки. Ноа покосился на них и тут же отвёл взгляд. — Я тебя не заметил. — Ничего, — равнодушно обронил Ноа. Незнакомец был среднего роста, но очень плотным. Он был одет в футболку с коротким рукавом и джинсы: всё это хорошо подчёркивало его атлетическое сложение. Одного взгляда на желтовато-смуглое лицо Ноа хватило, чтобы сказать: это был, наверное, китаец, а может, и японец — в азиатах он плохо разбирался. Честно сказать, лицо его не очень заинтересовало, а вот мускулы — весьма. Незнакомец отпустил дверь и стремительно перебежал через дорогу, пока на ней не было машин, и Ноа проводил его долгим завистливым взглядом. Если бы он занимался спортом, хоть каким-нибудь, и выглядел бы так, наверняка ни один ублюдок вроде Эйвори не смог бы его отделать. Азиат трусцой добежал до двери закрытого магазина на углу: витрины были тёмными и пустыми, на фасаде здания Ноа не заметил никакой вывески, зато увидел табличку «Сдаётся в аренду» за стеклом. Незнакомец открыл дверь ключом и исчез за ней. Тогда же и Ноа вошёл в своё кафе. Несмотря на старомодный зал, липкие ленты, свисавшие с потолка и усеянные чёрными жирными мухами, гудящие лопасти вентилятора, туго проворачивавшие воздух под собой, и витрину, где все выставленные булочки погибли ещё несколько месяцев назад, то, что было выложено на прилавке за начищенным стеклом, показалось Ноа свежим и очень аппетитным. В воздухе пахло горьким кофейным зерном; из вишнёвого цвета лакированной столешницы торчал бронзовый краник автомата для изготовления молочных коктейлей, совсем как в кафетериях родом из пятидесятых. Стены украшало множество фотографий в разномастных рамках. Ноа заинтересовался ими, подошёл ближе. Всё кругом показалось таким занимательным, что он не сразу заметил за прилавком женщину — не просто пожилую, а откровенно старую. Старую, как и всё в этом месте. А возможно, как и оно само. — Доброго тебе дня, дорогой, — сказала она неожиданно громким голосом, и Ноа вздрогнул, оторвав взгляд от фотокарточек. — Если ты сюда зашёл, значит, нужно что-нибудь заказать. Ноа обернулся: уши его стремительно покраснели, он сунул руки в карманы брюк и нашёл там несколько монет. Затем лихорадочно принялся рыскать глазами по стене, на которой заметил меню с напитками на пробковой большой доске. — Простите, — пробормотал он и начал подсчёт финансов, прикинув в уме, что может взять. — Нельзя просто так зайти и глазеть повсюду, — продолжала внушать старуха, глядя на Ноа поверх очков-половинок и шаря рукой по прилавку. Ноа заметил, что она взяла вторую пару очков, с крупными линзами, в роговой оправе, а потом водрузила на нос и их тоже. — Ты же сынок Люси Дэвис, не так ли? Он понял: старуха ни черта не видела без вторых очков, потому и носила их так презабавно. Ноа кивнул, хотя на языке вертелся ответ: нет, он не сынок Люси, потому что она ему не мама, а только мачеха, и отношения между ними — так себе. Однако к чему это знать ископаемому из допотопного кафетерия? — Я уже давненько не видела здесь ни её, ни Дороти, — заметило то самое ископаемое. — А было время, девочка частенько ко мне забегала после танцев. Я как сейчас помню: «Миссис Робинсон, — говорила она, — можно вашей содовой и пончик с клубникой? Только не говорите об этом Мадам, пусть это будет между нами секрет». Ох и забавная она была девчонка… — После танцев? — Ноа вскинул брови и спохватился. — О. Мне один молочный коктейль, если можно. Пожалуйста. — Мой дорогой, — вздохнула миссис Робинсон. — Это у меня всё неважно с глазами, не у тебя. Погляди повнимательнее вон на ту доску над моей головой, видишь? Вкусов много, какой именно тебе нужен? — Ванильный, — поспешно ответил Ноа и ещё пуще покраснел, подойдя к прилавку и отсчитывая деньги на фарфоровую тарелочку, расписанную голубым цветом. — Так… Дора танцевала? — Дороти? Да. Миссис Робинсон, крючковатыми пальцами поправив на талии свой передник, поплелась к холодильнику, стоявшему неподалёку. Она молчала, молчал и Ноа, хотя его разбирало любопытство. Он не знал, что Дора, которую ничто и никогда, на его взгляд, не интересовало, прежде занималась танцами. Это было сказано как-то вдруг и вскользь, и Ноа немного растерялся. Миссис Робинсон не торопилась разговаривать с Ноа дальше. Неторопливо взяв молоко, лёд и контейнер с брикетом мороженого, она поползла назад, двигаясь так медленно, что Ноа мрачно подумал: раньше завтрашнего утра ему точно не придётся попить коктейль. Сколько, интересно, старухе лет? На вид так все сто. Что-то вздыхая себе под нос, она положила на столешницу все нужные ингредиенты и принялась с издевательской неторопливостью за готовку. Ноа тихонько отошёл от прилавка, вернувшись к фотокарточкам. Сколько же здесь лиц! И как много на них разных мест, в которых неизменно узнавался Солстайс! На одном из снимков был пляж: на нём в три ряда стояло не меньше тридцати человек, залитых ярким солнечным светом. Двое мужчин держали плакат с надписью «Чистый пляж Солстайса!». На другом, тоже чёрно-белом — здесь их было куда больше, чем цветных — солидный полный мужчина в костюме-двойке вручал элегантно одетой молодой женщине в блузе с большим бантом и улица перевязанный лентой ключ размером не меньше ладони. За спиной их красовались связки воздушных шаров. Ноа обратил внимание на подпись, сделанную на корочке паспорту мелким убористым почерком: «Вручение ключа от города в день города, 1951 год». На остальных фотокарточках было по двое, по трое человек. Все стояли парами или группами и неизменно улыбались. На снимках оказалась запечатлена целая история острова, вот что вдруг понял Ноа, и подметил, что новых снимков почти не оказалось. Почему так? — Твой молочный коктейль, дорогой, — вдруг сказала миссис Робинсон за его спиной. Ноа встрепенулся. Коктейль был налит в высокий стеклянный стакан на изящной ножке и украшен шапкой сливочной пены. От одного его вида у Ноа, который дурно завтракал и совсем не обедал, потекли слюнки. Миссис Робинсон спохватилась. — Погоди, я совсем забыла про вишенку. Ноа удручённо вздохнул и снова повернулся к стене, когда миссис Робинсон, шаркая ногами в войлочных туфлях, неторопливо поползла в долгий путь до холодильника и обратно. Взгляд его упал на один из снимков чуть левее пляжного, и сердце Ноа пропустило удар. На чёрно-белой фотокарточке, запечатлённая навеки, стояла девушка едва ли старше самого Ноа. Ей было не больше пятнадцати или шестнадцати лет; одетая в скромное тёмное платье, она стояла на фоне штормового океана, в зарослях высокой осоки, которой поросла песчаная дюна. Чёрные волосы, убранные в хвост, шелковистыми спиралями заплёл сам ветер. Глаза, тёмные и неживые, показались Ноа глазами человека, который вот-вот сделает вдох и сойдёт с плоскости бумаги, чтобы взять его за руку и очутиться здесь и сейчас, рядом. Ноа смотрел на узкие запястья, тонкую талию, подчёркнутую силуэтом женственного старомодного платья, на веснушки, едва проступавшие сквозь десятки лет на бумаге и покрывавшие её нос и щёки… он смотрел и не мог насмотреться, не зная, как оторвать глаза от девушки, которая когда-то давно жила на этом острове и оставила свой след, как смазанный отпечаток на песке, только этим снимком. Ноа не сразу услышал, как миссис Робинсон окликнула его, и ей пришлось сделать это громче — тогда-то он вздрогнул. — Простите, — пристыженно сказал он и присел на барный кожаный стул, подвинув к себе коктейль. — У вас там очень интересные карточки. Я очень увлекаюсь фотографией, и… Миссис Робинсон только лишь кивнула: теперь она возилась с пустой посудой, в которой готовила коктейль, по-прежнему чрезвычайно медленно. Ноа осёкся. Конечно, она его не слушала, что-то бормотала себе под нос, особенно не интересуясь рассказом тринадцатилетнего мальчишки. Вздохнув, Ноа поглядел на шапочку сливок, которую теперь венчала маринованная пунцовая вишня, отдавшая сливкам немного розового цвета, и размешал коктейль соломинкой. На вкус он оказался не так хорош, как на вид. «Нельзя получить всё и сразу» — уныло подумал Ноа, снова помешивая слишком сладкий коктейль, и от нечего делать заметил возле стопки салфеток, сложенных на углу прилавка, бумажный лист. Это было рекламное объявление, и Ноа прочёл его одним из первых жителей Солстайса, сам того не подозревая:

«Открывается набор учеников в спортивную школу ушу мастера Луны по направлениям:

боевые искусства, приёмы самообороны, дыхательная гимнастика.

В программу обучения входит специальная физическая подготовка,

изучение техники ушу таолу. Приветствуются новички и опытные спортсмены.

Адрес: угол Мейхем-Стрит и Двенадцатой, дом три».

А снизу было рукой, неровным почерком, подписано:

«Просьба стучать».

Ноа покачал головой. Кем бы ни был этот мастер Луна, но он оказался совсем не мастером составления подробных и завлекающих объявлений: этому определённо стоило поучиться. Тем не менее, Ноа больше не мог сделать ни глотка коктейля. Он догадался, что листовка была из стопки того крепыша-азиата, который исчез в доме, сдающемся в аренду. Не он ли был тем самым мастером Сото? Ноа тут же отмёл эту мысль, поморщившись. В его понимании, мастер был человеком взрослым и умудрённым опытом, учителем в белых одеждах, с морщинистым благородным лицом, быстрыми молодыми движениями, как в фильмах про шаолиньских монахов, и умными капуциновыми глазами. Наверняка, тот бычок был как раз помощником мастера Луны или кем-то вроде того. А может, его просто наняли расклеить объявления. Любопытно, хватит ли у Ноа денег, чтобы записаться в эту самую школу? Он перечитал строку за строкой снова и снова, и мысль попасть в эту школу показалась ему как никогда привлекательной. Где-то в соседней комнатушке из приоткрытой двери Ноа слышал звук льющейся воды и редкое бряканье мытой посуды. Ноа оживился, отставил коктейль, сложил лист с объявлением пополам и сунул его в карман брюк. Затем, тихонько выйдя из кафетерия и оставив недопитый коктейль на стойке, перебежал через пустую дорогу, под солнцем буквально изжариваясь в своём душном свитере и почти не чувствуя этого потому, что ему позарез нужно было попасть в ту самую школу ушу… ушу-как-там-его-написано? Он сверился с табличкой на углу дома и прочёл название улицы, затем завернул за угол, проверил номер и просиял. Да! Это был тот самый дом, что нужно, а помещение с тёмными пыльными витринами как раз та школа! Ноа остановился перед огромными окнами и, прижавшись к стеклу лбом, тщательно всмотрелся в помещение. Толком разглядеть его он не смог. Тогда Ноа вспомнил подпись и, подойдя к двери, громко постучался. Он обождал несколько мгновений, затем постучался ещё. И ещё. И снова. Ноа нахмурился. Он был уверен, что видел, как тот мужчина зашёл в школу — так где же он теперь? Ноа занёс кулак над полотном ещё раз, когда кто-то коснулся его плеча. Ноа подскочил на месте. — Ох ты трусишка! — воскликнула Дора, уперев руку в бок. — Я же сказала тебе сидеть у старухи Робинсон, какого чёрта ты здесь околачиваешься? — Неважно, — бросил Ноа и сощурился. — Я тебя ждал тысячу лет. — Я знаю. Прости, задержалась. — Она нахмурилась. — Что тебе здесь нужно? — Уже ничего, — Ноа поморщился и, бросив взгляд на её сумку, заметил. — У тебя, кстати, замок заело. Дора тихо выругалась, поглядев на молнию: там и впрямь застряла что-то шелковистое, что-то бледно-розовое. Она подёргала за «собачку» и кое-как расстегнула сумку: оказалось, то была попавшая в челюсти «молнии» лента. Ноа вытянул шею, чтобы разглядеть предмет получше, и ему показалось, что это были какие-то туфли… Он тут же получил от Доры затрещину и возмутился: — Эй, за что?! — Не лезь не в своё дело, — отрезала Дора и, поправив ленту, снова застегнула сумку. Ноа обиженно потёр затылок. — Что ж, теперь поедем домой? — Поедем, — согласился он. — Я, кстати, в курсе, как выглядят пуанты, а старуха Робинсон сказала, что ты в детстве танцевала. Ты что же, записалась в студию балета к этой Мильпье? — и он насмешливо усмехнулся. — Проклятая старая сплетница, — вздохнула Дора, отведя со лба упавшую прядь. — Никуда я не записалась, просто забрала старые… свои старые вещи оттуда. — А, так ты туда ходила? — Когда-то настолько давно, что мне самой это кажется неправдой. Дора бросила настороженный взгляд на тёмные окна, казавшиеся непроницаемыми из-за яркого солнечного света и количества пыли и грязи, которые на них скопились за годы, которые помещение было брошенным. Ей показалось, что там, из темноты, кто-то наблюдает за ней и Ноа, и, хотя она видела только собственное отражение, мысль об этом не покидала, как и странное, охватившее беспокойство. Она шагнула к окну и вгляделась в него, но различить ничего не смогла. — Ладно, — тихо сказала она, — пошли отсюда, пока родители не поняли, что тебя нет дома. Тогда мне точно настучат по голове. Неохотно отпрянув, Дора взяла Ноа за плечо и потянула за собой. Он поплёлся следом. Удаляясь всё дальше по улице, залитой солнцем, к автобусной остановке, и изнывая от жары, и он, и она не знали, что их провожали внимательным долгим взглядом.