Глава третья. Коробка с воспоминаниями

День у Сото выдался не из лёгких; слишком ярким было снаружи солнце, а он, как нарочно, забыл, в какую коробку в суматохе сложил тёмные очки. В приёмные часы местной школы он не попал: пришлось вернуться в студию. Глаза у него сильно слезились, болела голова: последствия вчерашней мигрени. Часть листовок он разнёс по ближайшим заведениям, и в большей из них бумаги либо не взяли, либо выкинули в урну сразу, как он ушёл. Сото закончил разносить объявления спустя четыре часа, поняв, что это бесполезно и никто на этой улице не рад тому, что он въехал в старую студию. Он почему-то ожидал, что в таких маленьких городках вроде этого люди добрее. Отзывчивее как-то, что ли. Заперевшись в школе, он направился в кабинет, чтобы принять таблетку катафлама: катафлам прописал доктор Кеннеди ещё в прошлом году, когда Сото сильнее начали терзать головные боли. Запить её оказалось нечем; он пошёл в ванную и, опустив голову к раковине, сделал несколько глотков прямо так, из-под крана. В это время в дверь ему постучали. У Сото сильно вело голову и сохло во рту, хотя он только что пил. Он поплёлся к двери, держась за стену, чтобы не упасть. Боже, он и не подозревал, что на острове будет такая духота; а может, ему так только кажется? Идя на ватных ногах, Сото испугался, что может упасть в обморок и остаться один, но больше всего ему было страшно, если кто-то из этих людей увидит его насквозь больным. Он никогда и никому таким не показывался, даже родным, даже матери — это была непозволительная слабость. Именно в такие минуты Сото понимал, что на самом деле почти не контролирует собственную жизнь. Снова. Как и тогда. Медленно моргнув, он сполз по стене и присел возле самой двери, глядя на пыль, танцующую в рассеянных клубах жёлтого света. В дверь постучали снова, и снова, и снова. Он как сквозь вакуум услышал глухо доносившиеся голоса: голос ребёнка и женский голос. Нет, сейчас он не в состоянии им открыть. Приложив ладонь к вспотевшему лбу, Сото откинул назад затылок и прижался им к шершавой грязной стене, слушая, как первые посетители его школы отходят от двери. «Они ушли» — смекнул он, с мучительным тихим стоном поднявшись. Ушли, да. Теперь всё в порядке. Всё хорошо. Вдруг он заметил из своего тёмного угла, что в большом грязном окне мелькнул чей-то силуэт. Сото пригляделся. В глазах всё плыло, но ему удалось рассмотреть, что к пыльному стеклу прильнула девушка с лицом, обрамлённым каштановыми кудрями; прижав ладони так, чтобы создать тень и получше увидеть, что происходит в помещении, она силилась понять, есть ли там кто-то. Сото застыл. Прошло не меньше минуты прежде, чем она отникла и пошла по улице, увлекая за собой невысокого мальчика. Сото, потерев ладонью грудь и сглотнув кислую слюну, приблизился к окну, наблюдая за ними. «Нужно что-то делать, - неохотно подумал он и нахмурился. — Если приступы будут продолжаться, я не смогу работать. Тогда путь мне заказан только в Сан-Франциско, куда вернуться я никак не могу».

2

Дома Дора заперлась у себя в комнате и почти сразу услышала, как мать зовёт с первого этажа: — Дороти, ужин! Закатив глаза, она отвернулась от двери, подняла с пола брошенную сумку и, устроившись прямо на ковре, опустила её между сложенных по-турецки ног. И помедлила прежде, чем коснуться «молнии». За окном шелестела пока что зелёная листва разросшегося клёна; его когда-то посадил отец Доры, Ричард — прежде, чем укатил в другой город со своей секретаршей. Дора знала: такое случается тут и там, она на острове — не единственный ребёнок, брошенный одним из родителей. Ноа повезло куда меньше, его мать умерла от опухоли мозга. Такое забывается хуже и проживается тяжелее. Её-то папаша хотя бы жив и поселился с новой семьёй в Бостоне; дважды в год, на Рождество и на День Рождения, он присылает Доре открытку по почте — а два года назад позвонил по телефону. Дора знала, что у неё есть ещё одна сестрёнка, его младшая дочка от новой жены, но она толком даже не помнила, как зовут девочку — может, из злости на отца, а может, потому, что мать и отец говорили о ней вскользь. Дора узнала об этом за неделю до генеральной репетиции, когда они с Мадам должны были выступать в Сан-Франциско. Она снова взглянула на сумку и похолодела, вспомнив тот день. Тогда дождь шёл стеной, но она приехала на тренировку, чтобы, как всегда, оттанцевать партию Джульетты: ставили Шекспира. Её парень, Калеб, обещал после репетиции отвезти Дору к костюмеру за платьем: его нужно было подшить по её меркам. Он исполнял с ней адажио, из магнитофона Мадам по залу гулко разносился Прокофьев — сцена у постели Джульетты. Сама Мадам была там же, но отвлеклась на Маргарет, которая танцевала кормилицу: из женских роль её была почти такой же большой, как у самой Доры. Мадам отвернулась, показывая, что не так Маргарет делает при battement fondu. Дора мельком посмотрела на Маргарет. Секунды ей хватило, чтобы увидеть: она и Калеб обменялись быстрыми взглядами. Дора не понимала, какого чёрта: они с Трэвисом встречались, но в последнее время он слишком часто обращал на Маргарет внимания. Та, конечно, ненавидела Дору за то, что ту выбрала сама Мадам, и за то, что Дора была в труппе лучшей ученицей, вдобавок Мадам дала ей особый шанс попасть на карандаш к балетмейстерам Керстайна в Военный мемориальный Оперный театр: они всегда ищут таланты, особенно подготовленные самой Мадам, чьё слово среди них имело не последний вес. Достаточно только хорошо себя показать. Ухватить шанс. Поймать — и не отпускать. Дора помнила, как вобрала в грудь воздуха и, закончив свою коду изящным перекидным прыжком, отдалась в руки Калеб. Она помнила и как он протянул к ней ладони, и как она доверчиво легла в них. Помнила: он её поднял на вытянутых руках, и она увидела репетиционный зал, пронизанный светом из огромных окон, в последний раз — а потом всё померкло, и был только крик, который издала Мадам. — Дороти! Я не буду звать тебя трижды! Дора вздрогнула, резко отдёрнув пальцы от сумки, и раздражённо выкрикнула: — Ма, сейчас! Я занята! К счастью, Люси Дэвис отвлекли. Дора услышала, как хлопнула входная дверь. Потом был голос Ноа: следом — Тома. Люси сказала — «долго же ты сегодня». Начался обычный вечер обычной семьи, но Дора не хотела спускаться вниз и ужинать с ними: не сейчас, когда в горле стоит ком. Она вытерла сухие глаза тыльной стороной ладони, удивляясь, что слёз не было, ни тогда, ни теперь, хотя в груди нарывало, как если бы она хотела расплакаться. Когда она плакала в последний раз? Когда ушёл отец или когда в лодыжке обнаружили трещину? Внизу заговорил телевизор, хлопнула дверь в туалет. Потом кто-то слил воду. Дора по-прежнему держала ладони на «молнии», пялясь на сумку. В глазах было пустое выражение. Коснувшись пальцами «собачки», она всё же открыла замок. Там, внутри, лежали её старые пуанты. Она не видела их уже третий год, но пальцы — пальцы помнили каждую морщинку на них, каждый изгиб. Дора медленно подняла пуант, взвесила его в ладони. Вспомнила, как исколола иглой пальцы, пока пришивала внутрь резинку — вот она, истёртая уже, некогда бледно-розовая, теперь потемневшая от пота и постоянной носки. Размяв пуант, Дора услышала тихий треск кожаной подошвы, исцарапанной лезвием для лучшего трения. Это были её последние пуанты. До того она износила очень, очень много других, подобных этим, из белого, бежевого и чёрного атласа, шелковистых и более матовых. Каждый из них Дора подлаживала под свою стопу сама и просиживала за этим вечерами, хотя ненавидела тратить на пуанты время. Теперь оно и вовсе казалось ей бездарно прожжённым — когда всё было кончено. В столовой зашумели отодвигаемые стулья. Телевизор сделали громче. У Доры защемило в груди, и она снова надрывно вздохнула — и не пролила ни слезинки. Опустив голову и сжав пуант в руках, она подождала немного, надеясь, что что-то изменится, но ошиблась. Всё осталось по-прежнему, и боль никуда не ушла. Тогда она поднялась и, отложив туфли в сторону, залезла в шкаф. Там, на самой высокой полке вдали, хранилась розовая картонная коробка из-под детского рождественского подарка: завидев её полосатый бок, Дора, встав на цыпочки, потянулась за ней с большим усердием и наконец сняла, кашляя из-за поднявшейся пыли. Вытерев ладонью крышку и морщась, Дора села обратно на ковёр и, развязав шёлковую ленту, которой коробка была перевязана, взглянула впервые за несколько лет на свои старые сокровища. Её дневник в кожаной розовой обложке. Её альбом памяти. Её расколотая музыкальная шкатулка с балериной, танцевавшей «Лебединое озеро». Её фоторамка с карточкой, где собрались все друзья из студии Мадам. Её снимок с самой Мадам. Тиара с крупными фальшивыми бриллиантами, которую они с мамой купили для выступлений. Дора отвернулась. Убрала пуанты в коробку. Затем резко закрыла крышку, не стала ничего завязывать и прямо так, вместе с лентой, грубым жестом толкнула коробку прочь, под кровать. Она не могла на неё больше смотреть. Но и держать в себе всё это тоже не могла. За ужином говорил Том. У него наклёвывался новый клиент: Тома это очень взволновало. Люси внимательно слушала его, не забывая подкладывать салат и горошек на тарелку. Ноа едва ковырял свой ужин и заметил, что у Дороти тоже нет аппетита. — Он, конечно, одна большая заноза в заднице, — заметил Том, жуя свой бифштекс. Люси с укором взглянула на него. Том лишь вскинул брови. — Что? Это даже не ругательство, Бога ради, дорогая, просто констатация факта: этот Уилсон — ходячее пособие, как не надо разводиться, если на твоём банковском счёте больше двух миллионов долларов, но дело в общем-то простое, и я с ним вполне справлюсь. Мы останемся в выигрыше. — Значит, ничего опасного? Просто развод и всё? — уточнила Люси, беспокойно разрезая мясо на много маленьких кусочков. Том усмехнулся. — Дорогая, я такие дела могу вести с закрытыми глазами. Всё в полном порядке. Но если мы его выиграем, я получу солидный куш. Дора скучающе перекатывала под зубцами вилки горошек. Настроения есть не было, слушать счастливые излияния Тома — тоже. Устало вздохнув и уперевшись в щёку кулаком, она развалилась на стуле, погружённая в собственные мысли. Родители, кажется, совсем этого не замечали. — Если всё будет в порядке, на Рождество сможем съездить в Вейл… — Том вдруг улыбнулся и обвёл семейство хитрым взглядом. — Или даже в Аспен. — О Боже! — Люси взволнованно отложила в сторону вилку. — Я так давно туда хотела! Мы с Дорой ужасно любим лыжи. Помнишь, дорогая, когда тебе было двенадцать, мы поехали на Бивер Крик… — Да, мама, — кисло откликнулась Дора, не поднимая на неё глаз. — Папа тогда сломал лыжи, взятые напрокат, и вы не разговаривали до конца отпуска, потому что новые стоили две сотни баксов. Ноа весело улыбнулся себе в тарелку. С лица Тома сошло воодушевление, которое, казалось, его даже подсвечивало изнутри. Люси сузила глаза. — Зачем вспоминать самое плохое, Дороти? — Ненавижу, когда ты меня так зовёшь. И потом, это не самое плохое. Хуже было, только когда на лыжи встала ты — и упала с подъёмника. Ноа смешливо прыснул, но, поймав на себе гневный взгляд мачехи, быстро спрятал нос в стакан с соком. Том хотел было перевести разговор, но это было уже не остановить — Люси разозлилась. — Почему бы не порадоваться хорошей новости вместе со всеми, Дороти? Неужели обязательно язвить? — Может быть, и нет, но я не думаю, что это хорошая новость. И не зови меня так. За столом повисла тишина. Том знал: не к добру это. Отпив воды из высокого стакана, он поспешил перевести тему: — Кстати, Ноа, я получил твой табель успеваемости. Ты просто молодчина, сынок. Так держать. Ноа что-то неопределённо промычал. Вряд ли новость о табеле так уж его взволновала или порадовала: в конце концов, он хорошо знал свои отметки и всегда учился хорошо. Немного помедлив, он осторожно сказал: — Знаешь, я уже сдал все нужные самостоятельные работы… — Ну так и замечательно. — сказал Том, жуя особо жилистый кусок мяса. — Я подумал, — Ноа замешкался, взял небольшую паузу, чтобы снова отпить сока. — У нас в городе открывается школа ушу, и если у меня хорошие оценки, почему бы не… — Охо-хо, обожди с этим, парень, — посмеиваясь, Том выставил вперёд ладонь. — Если ты хочешь записаться куда-нибудь дополнительно, у вас в школе есть настольный теннис или астрономический кружок. Директор Армитидж по телефону сказала, что набирает ребят в театральную секцию… — Я не хочу в астрономический или театральный кружок, пап, — немного покраснев, сказал Ноа. — Но думал про ушу, и… — М-м-м, не знаю даже, — Том пожал плечами. — Ты бы начал с чего попроще, Ноа. Физкультура там, или футбол с мальчишками. Соседские парни по вечерам катаются на великах — хочешь к ним присоединиться? Ноа вспомнил, кто был теми «соседскими парнями», и его пробрала дрожь. Он мотнул головой. — Нет, пап. Не хочу. — А что, это твоё ушу — оно при школе, верно? — уточнила Люси. Ноа покачал головой и молча передал ей лист с объявлением, однако Том вырвал его у жены и, нахмурившись, отрезал, скользя глазами по строчкам: — Он не пойдёт на ушу, карате и что там ещё сейчас в моде. Люси вскинула брови, не понимая, в чём дело. — Почему? — Да, пап, почему? — воззвал Ноа. Том раздражённо выпрямился, оглядев сына и жену долгим взором. — Потому что я так сказал, — веско заявил он. — Ты в курсе, чему их там учат эти каратисты? — Это боевое искусство, милый, — рассеяно сказала Люси. — Полагаю, самозащите, дисциплине… — И это не карате, — возразил Ноа. — Карате — у японцев. А ушу — у… — Мне всё равно, чьих именно узкоглазых это метод избиения других людей, — отрезал Том. — Нет, нет и нет. Это жестокий мордобой. Я не хочу, чтобы ты пошёл туда, или на джиу-джитсу, или на бокс, или на что-то вроде того. Я не хочу, чтобы моего сына учили ломать кому-либо кости. — Там есть дыхательная гимнастика, — робко сказал Ноа. — Ерунда! Ноа, Господи Боже, посмотри на себя, — посмеиваясь, всплеснул руками Том. — Ты в футбол-то играть нормально не можешь. А там тебе проломят голову или сломают ногу. Это жестокий спорт, притом даже не из нашей культуры. — Балет тоже не из нашей культуры, — вдруг скучающе протянула Дора. — Он появился у итальяшек, но я же им занималась. — И вот к чему это привело, — перебил Том. — Я хорошо помню, как ты носила лангетку. Нет, я не дам калечить Ноа. Дора резко подняла на него взгляд. В глазах её вспыхнул неприязненный колючий огонёк. Люси Дэвис откашлялась, подняв вверх указательный палец и прекрасно понимая, что дочь вот-вот может сказать что-то лишнее. Однако Дора не сказала ничего. Она с громким скрежетом ножек по паркету отодвинула стул, положила вилку и молча вышла из-за стола, устремившись к себе в комнату. Том нахмурился. — Она не доела, — возмутился он. — И это ненормально — вскакивать из-за стола без разрешения. — Лучше оставь её в покое, — намекнула Люси. — Что значит «оставь»? — Том со вздохом поглядел на жену. Притихший Ноа взялся за свой салат. — Так себя вести нельзя. Это семейный ужин, а она уже большая, чёрт подери, девочка. Доре восемнадцать: в её годы я уже работал в отцовском магазине, и если бы мне в голову пришло вот так во время ужина выбежать вон, я бы не получил от родителей ни крошки в течение всей следующей недели. — Но я — не твои родители, Том, — заметила Люси и угрожающе замолчала. И разговор был закончен.

3

Ноа знал: Дора встретила его вчера только потому, что пожалела. Он знал также, что она не относилась к нему плохо, и как бы ни хотела показать своё мнимое безразличие, безразличной в самом деле не была. Но сегодня он понимал и другое: иногда добрые поступки выходят тебе боком. И не то чтобы он не радовался короткой передышке: не быть избитым у собственного дома было… прямо-таки круто! Однако Эйвори так не считал. День начался из рук вон плохо: Ноа не успел сбежать на перемену, и толстолобый Бен, дружок Эйвори, унёс его тёмно-синий рюзкак, распотрошив все вещи по дороге. Ноа успел лишь выдохнуть, потому что свою чёрную записную книжку сегодня сунул не туда, а в карман брюк. Ему страшно было подумать, что станется, если этот ежедневник попадёт кому-то из отморозков, учителей или одноклассников: он писал в нём всякое, что было не предназначено для чужих глаз, и уговаривал себя каждый день оставить записи дома, но не мог: хотя бы где-то он должен был выплеснуть мысли, оставить их на бумаге, но не в себе. Ноа устало побрёл по коридору, подбирая то папку с разбросанными листами, то карандаши, то библиотечную книжку — теперь уже, увы, порванную. Он с ненавистью посмотрел вслед Бену, который издевательски ждал, когда Ноа выйдет из класса, и наблюдал за ним в дверях туалета. Рюкзак он унёс туда же, поджидая, когда Ноа пойдёт за ним и получит от него и тех ребят, что его там поджидают. Нет, Ноа был не дурак. Он со вздохом прислонился к стене и тоже стал ждать. Он понимал, что Бену придётся бросить его вещи после звонка, чтобы не опоздать в класс естественных наук: мистер Колман очень не любил опозданий и всегда запирал класс для тех, кто не успел попасть в него. Правда, такой финт означал, что сам Ноа пропустит естественные науки — но это, в общем-то, ничего: одна плохая отметка или пропуск его табель не испортит. Собственно, так и вышло. Ноа ждал, когда звонок разольётся по коридорам, и стоило стрелке больших часов над головами школьников приблизиться к цифре шесть, как Бен выскочил из туалета. Оставалось меньше минуты до начала урока. Высокий и крепкий, с короткой стрижкой — ему бы совсем не мешало сбросить несколько фунтов — Бен прошёл мимо Ноа и грубо толкнул его плечом. — Тебе крышка, лузер, — бросил он, ухмыльнувшись. — Понял? Ноа кивнул, не двинувшись с места. Он смотрел, как из туалета вереницей выходят мальчики: один за другим, почти все — из компании Эйвори, правда, самого его там не было. Тут раздался звонок. Ребята все как один провожали Ноа долгими многообещающими взглядами, совсем недобрыми, и, только когда туалет опустел, сам Ноа нерешительно сжал вещи, которые прижимал к груди, и печально побрёл по школьному коридору. Стояла давящая густая тишина. Ноа осмотрелся прежде, чем войти. Он всё боялся, что кто-нибудь поджидает его в кабинке, но ничего такого не было — и он увидел свой рюкзак в переполненной мусорной корзине, полной бумаг и салфеток. Его грубо смяли, затолкав туда, похоже, ногой — вряд ли они стали бы касаться руками мусорки. Тихонько простонав себе под нос, Ноа аккуратно положил вещи стопкой на угол раковины и, преодолев свою брезгливость, поднял рюкзак. Он выглядел ужасно и был испачкан какими-то помоями, очевидно, остатками чужого неприглядного ленча. Отряхнув рюкзак и открутив вентиль крана, Ноа, морщась, попытался замыть его водой. Вдруг рядом с ним что-то громко хлопнуло. Ноа испуганно подскочил, но только взглянул вбок — и ему захотелось плакать. На грязный мокрый пол упали все его тетради, все домашние задания, библиотечная книга — всё теперь было в этой луже из грязи, воды и мыльной пены. Да, туалет для мальчиков — не самое чистое место в этой чёртовой школе. Ноа пропустил класс мистера Колмана, большую часть времени провозившись в уборной. От обиды и гнева ему хотелось прямо так, с испорченными вещами, пойти к директору и пожаловаться на Бена и на заводилу этого дерьма, Эйвори, но он знал: после этого все прошлые издевательства покажутся дружескими шуточками. Нет, жаловаться нельзя, стучать тоже — стукачей никто не любит, даже взрослые, и никто его не пожалеет, хотя какие-то меры, возможно, предпримут, и может быть, оставят мальчишек на неделю после школы в исправительном классе, писать строчки на доске. Впрочем, со спокойной жизнью Ноа в этом случае может попрощаться. Нет, он не пойдёт к директору, ни за что. Но как же обидно будет получить от учителей за небрежную домашнюю работу и за испорченную книжку! Он сокрушённо разглядывал свой рюкзак, всё ещё мокрый, и обнаружил, что Бен порвал ему лямку. Ну замечательно. Повесив рюкзак на одно плечо, Ноа сел в коридоре возле шкафчиков прямо на пол, устало обняв свои колени, и вспомнил, что вчера за ужином сказал отец. Он был категорически против, чтобы Ноа пошёл учиться самообороне. Отец считал, что он слишком хрупкий и болезненный для всех этих видов спорта, и, наверное, полагал, что ракеткой для настольного тенниса отбиваться от забияк ему будет сподручнее. От этой мысли Ноа невесело ухмыльнулся. Да, он тоже был не в восторге от уроков физкультуры, но не потому, что ему не нравилось ею заниматься: что не нравилось ему в самом деле, так это быть поколоченным и униженным на каждом занятии, а ещё — после них. Если в конце прошлого года издевательства носили стихийный характер и были редкими, только по настроению Эйвори, в этом году он и его парни крепко взялись за Ноа. Так продолжаться больше не могло. Как Ноа и ожидал, на уроке литературы его сочинение не приняли. Часть листа размокла, чернила поплыли; не взял учитель и математические примеры, велев Ноа приготовить другой вариант работы завтра, поскольку этот был весь в пятнах от объедков, а в самом центре работы красовался отпечаток подошвы чьего-то кроссовка. Рассвирепевший Ноа даже не попытался вернуть испорченную книжку в библиотеку. После уроков, запихнув все вещи в порванный рюкзак, он быстро вышел на ступеньки и поискал взглядом Дору, но, видимо, её вчерашний акт доброты был единичным — сегодня она за ним не пришла. Ноа внимательно посмотрел на жёлтый школьный автобус. Пока что его мучителей здесь не было, но они могли объявиться в любой момент. Тогда-то он решительно сбежал с крыльца и обогнул школу, скользя вдоль окон классов на первом этаже и удаляясь по газону всё дальше, к футбольному полю и беговым дорожкам, за которыми в сетчатом ограждении были воротца. За спиной его было теперь тихо. В это время здесь никто не собирался, ребята были либо у автобусов, либо на занятиях или кружках. Ноа быстро шёл, сжав ладонь на лямке рюкзака и стараясь выровнять дыхание. Сердце гулко билось от тревоги и страха: он только что нарушил родительские правила и пошёл пешком один, но всё лучше, чем быть жестоко битым. Насупившись, Ноа огляделся: никого, пусто. Он притаился за стеной школы, изнывая от желания вернуться к автобусам… — Что с тобой, тощак? — вдруг услышал он позади и обмер. Голос был страшно знакомым, и Ноа в тот миг пожелал, чтобы земля под его ногами разверзлась и он провалился к матери разэтакой хоть к чертям в ад, только чтобы не стоять здесь и не слышать Эйвори. Вместе с ним были другие, потому что Ноа не оборачиваясь хорошенько расслышал и их смешки. — Что с тобой? — повторил Эйвори, и Ноа очень медленно повернулся и посмотрел на своего врага. Эйвори был не просто выше него и сильнее, жилистее, и дело было даже не в том, что с ним пришли друзья — пять человек, если быть точнее. — Ты уже обосрался, что ли? Или чего ты так на меня уставился? Ноа страшно боялся и не замечал, что уголки его глаз воспалились и покраснели, как от слёз. Это было отчаяние человека, который очень не хотел ввязываться в неприятности, но они неизменно сами находили его, как проклятие, и вот теперь он вынужден был бороться с ним — в очередной раз, впрочем, зная, что это бесполезно, но всё равно, потому что по-другому не мог. — Н-ничего, — проронил он, заикнувшись. — Ни-ни-ничего, — с издёвкой передразнил Бен Роджерс, тот, что стащил рюкзак и испортил его. Ноа опустил глаза, потому что знал: в них вспыхнула злость, настолько очевидная, что это бы заметили, и тогда ему придёт конец. От Эйвори ничего не укрылось. — Ты что, сердишься на нас, Слюньтяис? — мягко спросил он и шагнул ближе. Ноа отступил, но его уже начали окружать другие мальчишки. Он почувствовал это по ритму их шагов и заторопился покинуть круг прежде, чем он сомкнётся. — Ну куда ты? Не убегай! Они заулюлюкали, бросились к нему, закричали вслед — что именно, Ноа не слышал. Вспугнутый, как оленёнок под ружейным дулом, он рванул по траве к беговым дорожкам, а оттуда — через поле к сетке, не зная толком, куда побежит потом и сумеет ли оторваться от них. У него не было плана, у него не было надежды, но ужас и ожидание, что его вот-вот поколотят, гнали вперёд — а потому-то Ноа Дэвис побежал. И даже не разобрал хлёсткой и не по-мальчишечьи жёсткой команды от Эйвори, которая обожгла ему спину: — Взять его.

4

Сото думал, что сможет распространить объявления через школу, и думал, что с этим не будет никаких проблем. А какие могут быть проблемы у человека, который открывает свою спортивную секцию ушу? Он крепко держал стопку листовок и бумажную папку, в которой расписал краткий план занятий, адрес школы и прочие вещи, которые счёл нужными и важными, чтобы здешний директор, мистер Армитидж, с ними ознакомился и сказал… — Простите, мистер, э-э-э, Лу, но директор не сможет принять вас, — сказала секретарь, поправив крупные очки в металлической оправе на носу. Она не отрывала глаз от экрана компьютера, на Сото не обращая никакого внимания, хотя вот он был, здесь, перед ней, и стоял у самой стойки, нервно постукивая каблуком рыжего ботинка по полу. — Луна, — поправил он, будто это имело какое-то значение. — Моя фамилия — Луна. — Да-да, точно. Он в недоумении перевёл взгляд на дверь в кабинет директора и уточнил: — Но ведь сейчас у него никого нет. Я имею в виду, ни родителей, ни учеников… — Это не так, — возразила секретарь. Сото вскинул брови. — Я сижу у вас в приёмной уже два часа и точно знаю: от него ушли полчаса назад, на том всё. Он свободен. Она что-то промычала в ответ. Хотя он подловил её на лжи, но ей, очевидно, не стало неловко. — Вы можете оставить ему записку, я всё передам, — меланхолично отозвалась она, словно не замечая последней фразы Сото. — Вряд ли мой вопрос решится по записке. — Тогда — ничем не могу помочь, мистер Луо. — Луна, — раздражённо отозвался Сото и поправил воротник своей чёрной футболки. — Моя фамилия. — Так вы оставите записку? — она подняла на него глаза, и по одному только взгляду Сото понял, что ничего от школы не добьётся. Даже если он каким-то чудом попадёт к директору, тот окажется таким же безразличным остолопом. Тем не менее, он решил попытать удачи и кивнул. — Да. Только вместо неё передайте мистеру Армитиджу вот эту папку. И это — тоже. — Он протянул ей бумаги и сверху — тонкую стопку объявлений. Секретарь нахмурилась, бегло читая строчки. — Может быть, его что-то заинтересует. Правда, я недавно переехал на остров, и у меня пока не подключили телефон, так что могу сам зайти к вам на днях и спросить, что… — Полагаю, это ни к чему, мистер Лун, — беспечным голосом сказала секретарь и поправила очки, убирая папку вбок, под толстую кипу бумаг. — Вряд ли мистер Армитидж и школьный попечительский совет заинтересуются, хе-хе, китайской гимнастикой. — Это ушу, — смуглый Сото пошёл красными пятнами, притом очень заметно, но почувствовал своё бессилие в этом разговоре и скис. — И цигун. Знаете, такое боевое искусство… — Да-да, — прохладно откликнулась секретарь и кивнула, положив перед собой несколько распечатанных листов и уже вчитываясь в них. Она сказала весьма походя: — Всего доброго, мистер Лин. И он даже не стал прощаться. Разочарованно закрыв за собой дверь в учительский корпус, Сото вздохнул и прислонился спиной к стене, уткнувшись в неё затылком. — Ша-гуа, — раздражённо прошептал он. И ещё какой ша-гуа! С чего бы он решил, что здесь его идею примут так легко и быстро? Он не нашёл ни единого отклика, ни искры интереса со стороны кого бы то ни было на этом острове. С одной стороны, это был только третий день, и глупо ожидать, что кто-либо сразу захочет учиться у него ушу. С другой стороны, Сото уже встревожился. Он обошёл весь центр, все окрестности близ старой студии, он посетил младшую и среднюю школы — и нигде его не приняли, а местные оказались безразличны и глухи к странному незнакомцу. Он, конечно, слышал от друзей, что в маленьких городах вроде этого чужаков не жалуют, но не ожидал, что это правда так и носит настолько масштабный характер. Никто кроме подслеповатого динозавра миссис Робинсон даже не обмолвился с Сото парой добрых слов! Ему вежливо улыбались и указывали на дверь, или в лучшем случае потрудились объяснить отказ в духе секретарши Армитиджа. Всё, что он услышал — «спасибо, нам это не нужно». Или — «каратэ, здесь, на Солстайсе? Хе-х, молодой человек, вы определённо не знаете местных!». Или ему отказывали просто так, без каких-либо причин. Запихнув в рюкзак листовки и папку и уже не заботясь о том, чтобы случайно не скомкать её, Сото пошёл прочь, столкнувшись на углу с пристальным взглядом охранника. Он, уже немолодой мужчина с двойным подбородком, в тёмно-синей форме, выразительно положил руку на пояс, где висел фонарик с длинной ручкой. Сото лишь закатил глаза, но сразу направился по коридору к выходу во внутренний дворик, чтобы там скорее пересечь футбольное поле и покинуть чёртову школу. Он всё думал о ячейке в банке в Сан-Франциско и о том, что ему, скорее всего, придётся воспользоваться ею, если в ближайшее время работа не задастся. Сото боялся даже думать, что будет, если школа вообще не наберёт учеников. Все свои деньги он вложил в аренду помещения: больше свободных средств у него не было. Он поморщился и потёр лоб, но разгладить глубокую поперечную морщину на нём так и не удалось. Полированный пол в коридоре скрипел под подошвами его ботинок, нарушая гулкую тишину. Почти все ученики разбежались по домам. Только из некоторых классов доносились голоса, очевидно, тех, кто остался после уроков на дополнительные занятия, кружки и секции, ну или был наказан. Губ Сото коснулась едва заметная улыбка. Он вспомнил, как в своё время частенько оставался вот так в классе хулиганов, впрочем, совершенно заслуженно. По глазам его пробежала тень лёгкой печали; они обрели странное непроницаемое выражение, точно Сото Луна, толкнувший дверь во двор, мыслями был слишком далеко отсюда, возможно, за пределами нынешнего времени и пространства. И не то чтобы воспоминания его оказались очень приятными. Погружённый в себя, он шёл по беговой дорожке, и тёплый солнечный солстайский день его не радовал. Высокие тополя и дубы, высаженные вдоль сетчатой ограды, громко шумели кронами. Ветер родился над поверхностью океана, донёсся сюда и отдавал на губах солью; Сото мельком подумал, что он так и не сходил на пляж, прежде чем услышал сдавленный крик. Такой звук мог бы издать не человек, а притопленный в бочке щенок, но он однозначно был мольбой о помощи. Сото резко поднял взгляд и осмотрелся. Сперва подумал — ослышался, но потом этот же звук, только ещё более тихий, донёсся от самой сетки, где ходуном ходила высокая поросль чертополоха и вьюна, оплетавшего сетку. Сото встрепенулся и бросился туда. Он сразу различил, что то был человек и ему требовалась помощь. Через мгновение всё стало ясно. Кустарники надёжно скрывали шестёрку, которая увлечённо, больно и очень эффективно охаживала ногам и кулаками кого-то, кто, скрючившись, лежал на земле. Сото бросил рюкзак в пыль; взгляд заволокло пеленой; движения стали резче. Он с треском вломился в колючие ветки, оцарапав руки и шею. Мягкие, плавные, луноликие черты лица вмиг заострились; глаза обрели холодное выражение; мышцы напряглись, налились знакомой тяжестью. «Ты обещал,» — эхом прозвучал голос в висках Сото, но было поздно. Он плохо видел в игре света и теней — всё мелькало перед глазами; схватил кого-то, сгрёб за шкирку — и вздрогнул. Это был пацан лет четырнадцати, не старше. От неожиданности Сото выпустил его рубашку из руки. — Чёрт! — Валим! — Бежим отсюда! Все шестеро прыснули вон, оставив седьмого в траве и прелых листьях. Сото не стал ни за кем бежать, никого догонять: это бесполезно, ищи их теперь. И потом, это ведь дети, что он им сделает? Куда больше его беспокоил тот, кого они так усердно били. Присев на корточки, Сото быстро осмотрел мальчика: он был маленьким и худым, и, хотя на вид казался не младше этих шестерых, но выглядел плохо. Избитый, в грязной одежде, он раскашлялся, когда Сото осторожно помог ему сесть и положил ладонь на спину, найдя между лопатками горячий узел. Сото легонько надавил и услышал, как мальчишка вздохнул — надсадно, громко, но с облегчением. — Ты в порядке? — Сото спрашивал, а сам медленно ощупывал его руки-ноги-голову, хорошо зная, что в таком месиве страдают в первую очередь конечности, а не торс, который всегда стараются неосознанно прикрыть. Если, конечно, кто-нибудь из отморозков не принёс с собой нож. — Давай отведу тебя в кабинет медседстры. — Нет. Нет! — мальчишка широким жестом вытер раскровленный нос и всхлипнул. — Я сейчас встану… сам. — Ага, ну да, сам, — пробормотал Сото, подняв его и удерживая под мышки. — Разумеется. Он вытащил паренька из кустов, прикрывая его собой от острых веток, и при дневном свете хорошенько его рассмотрел. Щуплый, маленький, кареглазый, лохматый, на вид — обычный мальчик, только одежда его теперь неважно смотрится, она испачкана и порвана. Он вдруг встрепенулся, ощупал себя, похлопал по карманам брюк и вскричал: — Мой блокнот! Сото вскинул брови, но ничего не сказал. Мальчик с дрожащими руками бросился обратно, старательно выискивая на земле свою потерю. Сото, потерев шею, молча присоединился к нему. Они искали, но ничего не нашли кроме пары измочаленных листов с домашними заданиями и распополамленную старую книжку с библиотечным формуляром. Сото с извиняющимся лицом развёл руками. Мальчик едва не плакал. — Прости, — осторожно начал Сото, — там было что-то важное? — Да, — дрогнувшим голосом ответил тот. — Очень. — О. Ну, может, мы просто его не заметили. Сото попытался его утешить, но не вышло. На мальчике не было лица. Понурившись, он опустил взгляд в землю, тяжело думая о чём-то своём, но Сото Луна поднял его голову за подбородок и вздохнул, глядя на разбитый нос: — У тебя кровь. — У вас тоже, — вдруг сказал тот и указал на его плечо. Сото покосился вбок. — А, это. Это ерунда, оцарапался, — он быстро растёр раскровленный длинный порез. — Слушай, тебя нужно осмотреть и привести в порядок. А ещё лучше — отвести к директору, чтобы… — Нет! — выпалил мальчишка и впервые взглянул на Сото так сердито и испуганно, что тот застыл. Однако взгляд этот сразу смягчился, и мальчик спокойнее продолжил. — А я вас знаю. — Правда? — удивился Сото. — Вы были вчера в кафетерии с… с… — он поморщился и щёлкнул пальцами. — В общем, том, что возле балетной школы. — Да, верно, — Сото улыбнулся. — А ты наблюдательный. — Просто я запомнил вас из-за листовки, — смутился мальчик и протянул ему руку, которую Сото очень осторожно пожал: должно быть, забавное это было зрелище, учитывая, насколько они различались в росте и комплекции. — Я Ноа. Ноа Дэвис. — Сото Луна, — кивнул тот. У Ноа глаза стали круглыми, как серебряные доллары. — Так это вы — мастер Луна? Сото усмехнулся: — Вижу, моё объявление ты читал. — Конечно! Вы, наверное, его обронили там… — Да нет, просто оставил у миссис Робинсон стопочку, — поморщился Сото. — Там было только одно… — смутился Ноа. Сото скорчил недовольную рожицу: — Надеюсь, она их не выкинула и не использует вместо салфеток. — Извините… — Ноа внимательно смотрел, как Сото, найдя глазами порванный рюкзак, подхватил его и, держа открытым, запихнул внутрь книжку и несколько карандашей. — Но… вы правда открыли школу кунг-фу? — Ушу, так правильнее, — мягко поправил Сото и, поискав по карманам, отдал мальчишке платок, который тот благодарно прижал к носу. — Правда. — Здорово! Я имею в виду… — Ноа, всё ещё держа платок, наклонился за тетрадкой, испачканной в земле. — Вы там учите людей драться? Сото помедлил, потянувшись за ручкой. Взяв её, медленно выпрямился и помолчал прежде, чем ответить: — Не совсем так. Он отдал ручку Ноа и поднял свой рюкзак, отряхнув его от пыли. — Я учу самообороне, — осторожно продолжил Сото, и Ноа просиял. — Это немного другое. Не драка. А ещё у меня есть занятия цигун. — А что это? — Ну, — он помедлил, сощурившись и поглядев куда-то вдаль, — это что-то вроде гимнастики по-вашему. Подойдёт для кого угодно, даже если ты никогда не занимался спортом. — Здорово! Сото смущённо кашлянул. — Тебе точно не нужно в школу? — спросил он, кивнув в сторону здания у себя за спиной. Ноа помотал головой: — Не нужно. Я туда не пойду. — Лучше бы всё же ты показался медсестре или поговорил со своим учителем насчёт тех ребят, — мягко намекнул Сото. Ноа посмурнел, опустил глаза и убрал платок с пятнами крови в карман. — Если я так сделаю, — сказал он, — у этих парней будут проблемы, а у меня — реально большие неприятности. Честно говоря, боюсь, я уже в них влип, так что… — Тогда я отведу тебя в больницу, — осторожно сказал Сото. — Лучше в школу к старшей сестре, — с надеждой произнёс Ноа. — Если вы не против. Её корпус тут неподалёку, и потом мы вместе с ней поедем домой. — Хорошо. Только я не знаю, куда идти, так что… веди меня сам. — Без проблем! — ободрился Ноа. Вместе они вывернули с территории школы за сетку и направились по дорожке, окружённой деревьями, в сторону большого шоссе. Ноа знал: всего пол-мили — и они будут на месте. — У вас уже большой класс? — набравшись смелости, спросил он после недолгой тишины. — Вы давно учите ушу? Сото рассмеялся, потёр шею. Сунув руку в карман джинсов, он неторопливо брёл, подстроившись под усталый шаг Ноа. — Честно говоря, у меня пока что нет совсем никаких учеников, — признался он. — Да и ушу я… тренировал только своих знакомых. Так что у меня немного опыта. Его черты перерезало странное выражение, понять которого Ноа не смог. Была ли это задумчивость или печаль? На его глаза легла смурная тень. Ноа встрепенулся: — Вы из Китая? — О, — Сото слегка покраснел, — нет, я из Сан-Франциско. — Ого! Я тоже. — Правда? — Сото поправил рюкзак на плече, кашлянул в кулак. — А здесь как оказался? — Переехал с папой, когда он снова женился, — Ноа печально улыбнулся. — Два года назад. — Понимаю, — задумчиво сказал Сото. — Мои родители тоже расстались, ещё когда я был совсем маленьким. Отца даже не помню. — Тут немного другое. Мама умерла, — пояснил Ноа. Голос его был сух и покоен. Сото бросил на мальчишку стремительный взгляд. — Так что теперь я живу на острове со сводной сестрой и мачехой. — Мне очень жаль. — Сото замялся. — Прости, я не знал. — Ничего, всё в порядке. Прошло уже много времени. Некоторое время они шли молча. Солнце бликовало пятнами света и теней на асфальте, в трещинах поросшем травой; кроны деревьев смыкались над головами, как крыша из сплетённых ветвей и густой листвы. Сото, пинув носком ботинка камушек, осторожно спросил: — А кто те ребята, которые тебя избили? Ноа поморщился, потёр нос. — Так, одни придурки из школы. — Но ведь у них есть фамилии. Ноа хмыкнул: — Не думаю, что назову их. Не хочу проблем. — Такое лучше не утаивать от взрослых, если ты решил это сделать, и потом, я не пойду с ними разбираться, — предупредил Сото. — Расскажи об этом отцу или мачехе. Они тебе помогут. — Я рассказывал, — спокойно ответил Ноа. — Без имён. Они считают, что я должен помириться с ребятами и как-то подружиться с ними, чтобы они меня не колотили. Сото вздёрнул брови, и Ноа рассмеялся, когда заметил, что его небольшие узкие глаза стали заметно круглее и шире. — Подружиться? — эхом повторил Сота и цокнул языком. — Подружиться, чтобы не колотили? Если они правда так говорят, то у меня плохие новости, Ноа. — Да, я в курсе, что это так не работает. Но отец считает иначе. Знаете, он ведь адвокат. — Всё ясно. Любитель дипломатии. Но не все проблемы можно решить самостоятельно. Скажи ему об этом. — Он думает, у меня мало друзей, и в этом вся проблема. — Ноа хмыкнул. — И думает, что дело во мне. Может, он и прав. Может, я и впрямь дерьмо на палочке, как Эйвори говорит, потому что не могу как следует им ответить, чтоб отстали насовсем. Дал бы одному в нос, и дело с концом. Проблема в том, что они отделывают меня каждый раз, и я ничего не могу сделать против них. Совсем ничего. Сото поёжился. Посмотрев на дорогу за стеной из деревьев, он глухо сказал: — Это сделать непросто, когда их шестеро, а ты один. Вон туда нам надо? Ноа повернулся к показавшейся вдали большой старшей школе, сложенной из бурого кирпича, и кивнул. — Тогда пойдём. Ноа заволновался. Идти оставалось меньше пяти минут: только перебежать широкую дорогу — и дело с концом. Нервно теребя лямку рюкзака, он признался, когда они с Сото вышли с дорожки на обочину, дожидаясь, пока неспешно проедет пара машин: — Честно говоря, я хотел бы ходить к вам в школу. Научиться кунг-фу. — Ушу, — машинально поправил Сото. — Да, точно. Ушу. Именно. Они перебежали через две полосы; Ноа, убрав чёлку со лба, продолжил, едва поспевая за широким шагом Сото: — Ну, знаете, чтобы в случае чего ответить им как следует. — Это будет не так просто, Ноа, — осторожно заметил Сото, срезая путь по газону, через лужайку к воротам школы. — Даже если ты научишься боевым приёмам, с шестью противниками справиться почти нет шансов. Боюсь, твой папа отчасти прав, и тебе придётся поговорить с ними… но только не так, как он предлагает. И было бы неплохо, если бы твои родители тоже пообщались с их семьями. — Тогда всё бесполезно, — отмахнулся Ноа. Ветер здесь был сильнее и здорово трепал ему волосы и рубашку. — Их вечно оставляют после уроков, наказывают и всякое такое: не то чтобы это очень помогло. — Понимаю, как это бывает. — Сото поджал губы. Помолчав, добавил. — Но не все хулиганы, даже такие, как эти, в самом деле негодяи. Некоторые из них сами глубоко несчастны и издеваются над другими, чтобы не казаться себе такими жалкими. Некоторым страшно почувствовать себя изгоями вне компании, вот они и тянутся за остальными. Другие просто не знают, что ты за человек. Глядишь, познакомятся поближе — и перестанут… — Мистер Луна, — устало перебил его Ноа. — Если сказать по правде, всё это не очень уж поможет мне не быть поколоченным в очередной раз. Но я хочу спросить о другом… если я приду в вашу школу, сможете вы научить меня постоять за себя? Они взглянули друг на друга. В тёмных глазах своего нового знакомого Ноа вдруг увидел странное выражение: горечь вперемешку со стыдом. Сото Луна довёл его до ограждения вокруг школы и остановился: — Кто знает. Может, да, может, нет. Учителя только открывают дверь. Ты входишь сам. Ноа непонимающе моргнул, нахмурился. Сото же оглядел двор: — Мне подождать с тобой сестру здесь или отвести тебя к ней? — Не стоит… вон она, — Ноа, в спешке осмотревшись, указал на парковку, где между машин и велосипедов, прикованных к специальным столбикам, толпились ученики. — Что ж, тогда беги. Ноа торопливо кивнул и сделал пару шагов к парковке, однако обернулся, посмотрев на Сото. Тот по-прежнему стоял в тени дуба, росшего у ограды, и, скрестив на груди руки, наблюдал за мальчиком. — Спасибо, мистер Луна. — Ноа робко улыбнулся. — Я… спрошу у папы разрешения. И приду к вам на занятия. — Если он разрешит, — сказал Сото, — школа будет открыта в субботу к девяти. — К девяти! — просиял Ноа. — Замётано! До свиданья, мистер Луна! — Пока, Ноа. И так они расстались.