Глава четвёртая. По рукам!

— Кто это сделал? Ноа промолчал. Он смотрел на потяжелевшую линию отцовской челюсти и на свой порванный грязный рюкзак в его руках, и думал о том, почему должен теперь, после целого дня издевательств, терпеть ещё и это. Сегодня Том вернулся с работы раньше, чем Люси. Они с Ноа остались одни в гостиной: Дора, проводив сводного брата до дома, самоустранилась, заперевшись у себя в комнате — похоже, у неё действительно существовал свой лимит на добрые дела. По дороге из школы она почти не расспрашивала Ноа ни о чём, погрузившись в собственные мысли, и он был даже благодарен ей за это. Рассказывать в третий раз, как его со вкусом отметелила шестёрка хулиганов, очень надоело. Тем более, так или иначе, ему предстояло объясниться с родителями. — Ноа, — строго сказал отец, сняв очки для чтения и убрав их в нагрудный карман своей синей фланелевой рубашки. — Сейчас ты назовёшь мне их фамилии, и я не шучу: завтра же поеду в твою школу и потребую у директора, чтобы они… — Не надо, пап, — тихо и устало сказал Ноа и даже съёжился. Больше всего его пугали две вещи: первая — что Эйвори сделает с ним после того, как отец нажалуется директору, и вторая — что с ним сделают после того, как прочтут блокнот. Ноа понимал, что, скорее всего, в суете кто-то из мальчишек прихватил его с собой. Он смутно помнил, что там писал: свои заметки Ноа перечитывал редко, потому что блокнот этот нужен был только для того, чобы выплеснуть на страницы свою боль, отчаянную ярость на своих мучителей и всех, кто попустительствовал им — и бессилие, с которым он жил каждый день. Боли было много. Она копилась, копилась, копилась, а потом — бам! — взрывалась как нарыв, как гной, которым Ноа забрызгивал страницы, испещряя их своими каракулями. И вот к чему это привело. Ни одно место в этом мире больше не могло быть безопасным, даже его блокнот. — Я слушаю. — Отец положил его измочаленный рюкзак на стеклянный журнальный столик, оформленный в дубовую раму, и опустился в мягкое кресло, взяв в руки газету и ручку. На полях он твёрдо вознамерился записать фамилии. — Ноа. Он смотрел на сына, не отрывая взгляда. Глаза его были светло-голубыми, но вовсе не холодными. Ноа вдруг вспомнил чёрные непроницаемые глаза Сото Луны и подумал, что как раз у него, несмотря на всю душевность и участие, были именно что холодные глаза. Не то что у отца. Глаза не слюнтяя, не человека, решающего вопросы умасливанием: такие Ноа видел у хищных птиц в телепередачах вроде «Би-би-си: живая природа» и в зоопарках. Пронзительные, но абсолютно нечитаемые. — Пап, — Ноа неловко сглотнул. — Это не поможет. Даже если ты сходишь к директору, они всё равно будут меня задирать. — Вовсе нет, Ноа! Таких гадёнышей, как они, достаточно просто припугнуть. — Недостаточно, — покачал головой Ноа. — Поверь, я их знаю. — Имена ты назовёшь, — упрямо сказал Том. — Так будет лучше для тебя же. Я пообщаюсь с руководством школы, вместе мы что-нибудь придумаем. В любом случае, они будут наказаны! — Да плевать им на ваши наказания! — воскликнул Ноа и сжал кулаки. — Ты думаешь, их оставят в классе после уроков, и они не подкараулят меня на следующий день? Или через неделю, когда наказание кончится? — Они должны знать, что поступают неправильно! — Они и так в курсе этого! — ощетинился Ноа. — И им это нравится! Тихо хлопнула входная дверь. Даже не оборачиваясь, Ноа спиной чувствовал, кто зашёл в дом: конечно, Люси. Брякнув ключами с металлическим брелоком, она положила их на комод в коридоре и, войдя в гостиную прямо в обуви и жакете, всплеснула руками: — Ноа, милый, что с тобой? На тебе живого места нет! Том! — Это хулиганы, Люси, — холодно сказал он. — Они снова его поколотили. — И сколько их было в этот раз? — Люси подошла к мальчику и заботливо отвела в сторону его чёлку, чтобы поглядеть на разбитый нос и синяк под глазом, однако Ноа вырвался. Том беспомощно развёл руками: мол, я здесь ничего поделать не могу. Ноа отвёл глаза в сторону, когда Люси, отложив сумочку, беспокойно склонилась над ним и с ещё большей настойчивостью начала осмотр. — Его не нужно отвезти в больницу? — беспокойно спросила она. Том пожал плечами. — Так больше не может продолжаться. — Поговори с ним ты, если считаешь, что у тебя получится! Люси с укором взглянула на мужа и присела на краешек дивана, пытаясь притянуть к себе Ноа. Мальчик снова отпрянул. — Ноа, послушай. — Люси была ласкова и терпелива. — Мы ведь должны тебе помочь. Как мы сделаем это, если не узнаем, кто тебя побил? Ноа молчал: он устал говорить об этом. У него дико раскалывалась голова, всё, чего он хотел — уснуть и не просыпаться, или уснуть и очнуться у себя дома в Сан-Франциско, в своей старой школе, где его никто не колотил потому, что он был председателем кружка по фотографии и, по общему мнению, хлюпиком. — Я уже всё сказал отцу, — тихо ответил мальчик. — Можно теперь мне пойти в свою комнату? Ноа всегда изумлял Люси своей непоколебимой твёрдостью, своим спокойствием и недетской серьёзностью. С первого дня, как она познакомилась с ним, казалось, будто Ноа был ещё одним взрослым: материнской ласки и любви он не искал, в заботе о себе не нуждался. Напротив, он был чрезмерно самостоятельным, и Люси это беспокоило. Что это за ребёнок такой, не нуждающийся ни в компании сверстников, ни в шалостях и обычных подростковых прихотях, педантичный и даже слишком опрятный, способный встретить отца с работы приготовленной домашней пастой или яичницей? Том посмеивался: всё в порядке, что плохого, если парень многое умеет делать сам? Люси жала плечами — ничего, конечно, если бы только в глазах Ноа она не видела много странной, недетской печали, которую хотела бы избыть, а как — неясно. — Конечно, — обронила Люси, задумчиво глядя на пасынка. — Можешь идти, если хочешь. — Вовсе нет! — вспыхнул отец, однако Люси остановила его одним только жестом, проводив взглядом Ноа, бросившегося в коридор, а оттуда — вверх по лестнице. В гостиной стало тихо. Люси, сняв лодочки, присела на диван и мягко помассировала уставшие за целый день ноги. Том с укоризной бросил: — Ну и что же ты делаешь? — В каком смысле? — прохладно спросила она, продолжая своё занятие. Мыслями она была далеко отсюда. — Зачем ты ему потакаешь? — Том тяжело вздохнул. — Он должен понять, как всё это серьёзно. Хочет он того или нет, но завтра же я поеду к директору. — Он нахмурился, пробормотав себе под нос. — Придётся отпрашиваться с работы. — А может, и не нужно, — саркастично откликнулась Люси. — Пусть себе мальчишку лупят что есть мочи, чем сильнее, тем лучше. Кто знает, вдруг после твоего похода к директору он со своими обидчиками подружится. Волшебство, знаешь ли, случается, и во взрослом мире всё так и происходит, да, Том? Она резко встала и ушла вслед за Ноа, только к себе в спальню, чтобы переодеться и сходить в душ, смыть усталость и тревожность после долгого рабочего дня. Том всплеснул руками, крикнул ей вслед — погоди, но она даже не обернулась. Возможно, Ноа ошибался в том, что его никто не понимает. Люси Дэвис понимала его лучше, чем просто хорошо. Но с некоторыми вещами даже она ничего поделать не могла.

2

Мадам платила за аренду балетной студии всегда по четвергам и всегда — исправно, вот уже тридцать четыре года, с тех пор, как она переехала на Солстайс. Город был маленьким, расположенным на острове; люди здесь рождались, жили и умирали, время текло незаметно, один день сменял другой, и почти ничего не менялось. Скандалы и конфликты случались редко. Несчастные случаи — тоже. Взрослые жители стремились к покою, молодёжь всё больше покидала остров, и совсем мало кто, напротив, становился его частью и сюда переезжал. Жить здесь было не так прибыльно, как в мегаполисе; многие работали в Сан-Франциско, каждый день пересекая полосу тихоокеанских прибрежных вод на пароме, другие зарабатывали тем, чем было принято на острове: открывали свой мелкий бизнес, работали в здешних школах и больнице, занимались рыболовным промыслом. Новеньких можно было пересчитать по пальцам двух рук за десяток лет. За это время они тоже обжились и постепенно укоренились здесь, а если нет, вернулись на большую землю, потому что совсем не каждый мог бы жить вот так уединённо, по особенным правилам и устоям, привычным островитянам. Самой Мадам тоже понадобилось время, чтобы привыкнуть к этому: хорошо что её матушка была из солстайских, и она когда-то давно жила здесь ещё девочкой, а потом просто вернулась. Вернулась домой. Тем осенним вечером она шла домой, крепко прижимая к себе большой бумажный пакет, но, заметив на другой стороне нового соседа — крепко сложенного молодого китайца — тихонько окликнула его и махнула рукой. Улица была пуста; он поднял ладонь в ответ. Вид у него был чертовски усталым. Тем не менее, он торопливо перебежал через дорогу и подошёл к Мадам. — Позвольте, я вам помогу, — сказал он. — Добрый вечер. — Добрый-добрый, — голос её был певучим, говорила она с лёгким французским прононсом. — Вы, мой дорогой, весьма кстати: я давненько вас здесь заприметила. — Правда? — Да. — Она вручила ему пакет. Сото поудобнее перехватил его, заметив, что он не столько тяжёлый, сколько просто объёмный. — Я присматриваюсь к вам уже несколько дней, мы ведь теперь, как-никак, соседи. Она протянула ему ладонь, сухую и узкую, с пальцами, изнизанными кольцами, и Сото пожал её, осторожно тряхнув в своей большой смуглой ладони. — Сабрина Мильпье, — улыбнулась женщина, — но все местные зовут меня просто Мадам. Я не обижусь, если и вы так будете звать. — А я Сото, Сото Луна, — он взволнованно кивнул. — Рад знакомству. — И я рада. — По выражению её лица нельзя было утверждать однозначно, что это так; на нём было только отражение бесконечного покоя такой степени, что он казался почти что безразличием. — Вы же открыли здесь школу… ушу? — Вы единственная, кто сказал это правильно, — улыбнулся Сото. — Я очень внимательна к деталям, — заметила Мадам. — Очень хорошо, что вы решили снять это помещение. До вас здесь был кафетерий. Затем — букинистическая лавка. Немногим позже — студия аэробики. К сожалению, ни то, ни другое, ни третье не снискало достаточной любви у горожан. Кто знает, может, им придётся по вкусу ваше искусство. Вместе они направились вниз по улице и свернули за угол. Высокие деревья с обочины бросали на окрашенный закатным солнцем персиковый асфальт резные острые тени. — Они несколько закрытые люди, — поделился Сото. — Это не плохо. Просто так, наблюдение со стороны. — Не то чтобы они жалуют что-то новое. Скорее, это их пугает. Выбивает из общего сложившегося уклада жизни. Понимаете? — Ещё бы, да, — пробормотал Сото, вспомнив своё маленькое китайское семейство, оставшееся в Сан-Франциско. — Ушу и балет очень похожи, — задумчиво продолжила Мадам. Сото с сомнением оглядел её. Немного раздавшаяся в теле с возрастом, но всё же статная, с прекрасной осанкой, одетая в элегантную рубашку с бантом на шее и кремовые брюки, с седыми волосами, которые обрамляли волевое строгое лицо — Мадам даже внешне, даже по образу своему была полной противоположностью ему. С балетом он был знаком мало: он ни разу на него не ходил, да и в театре не был, разве что в китайском, куда его исправно водила дважды в год матушка, невзирая на все протесты. — Я недавно наблюдала за тем, как вы тренируетесь, — Мадам с сухим смешком приложила к груди ладонь, — простите, Бога ради, я не хотела вас смутить. Но это было крайне увлекательно. Я просто подсмотрела в окно. — Ничего страшного. Всё в порядке. — Ушу похож на танец. То, как вы разминались, напомнило мне собственные тренировки в молодости, когда я много танцевала, — Мадам мечтательно вздохнула, в уголках её глаз появились лучистые морщинки от улыбки. — Париж, Лондон, Москва, Петербург… вы не знакомы с классическим русским балетом? Жаль. — Я вообще ни с каким не знаком, — сознался Сото. — В таком случае, я обязана достать вам билет на выступление в Сан-Франциско. Там так хорошо танцуют мои ученики… Сюда, пожалуйста, — и она повела его вдоль типовых двухэтажных домов, составивших целый жилой квартал. Дворики уже опустели, семьи собирались за ужином, в окнах гостиных и спален мерцали экраны включённых телевизоров. Окна во многих домах были распахнуты настежь. Стояли последние жаркие часы, когда земля и асфальт отдавали накопленный за день зной, уступая место прохладному солёному бризу с побережья. Сото шёл вслед за Мадам, изредка поглядывая в окна, и с теплом думал о семьях, которые собираются там все вместе, чтобы обсудить, как прошёл день, что они будут делать завтра, какую передачу включат и кому пришла очередь мыть посуду. Сото вздохнул. Хотя он стремился к независимости и рано вырвался из-под домашней опеки, а также считал свою семью невыносимой, но скучал по ней со всей силой любящего и горячо любимого сына. — Нужно сказать, многие из близлежащих городов привозят детей в мою студию, — продолжала Мадам. — Что я хочу тем самым сказать? Не подумайте, что хвастаюсь, Сото, но, если о вас пройдёт слух как о хорошем преподавателе, мастере своего дела, не обязательно только местным посещать вашу школу. — Вот как? — рассеянно спросил Сото. — О да. В конце концов, паром работает исправно, и люди с побережья частенько приезжают на Санта-Розу вот даже на выходные, потому что наш мэр замечательно организовал пляжный отдых. Солстайс — милый городок, и я надеюсь, вы здесь надолго задержитесь. К слову, мы уже пришли. Сото остановился против небольшого, но крайне уютного домика, выстроенного в викторианском стиле и выкрашенного в серый цвет: с башенкой, обрамлённой эркерными окнами, с тёмной крышей, крытой гонтом, с белыми балками и колоннами, украшающими террасу, с овальными и арочными мансардными окнами. Домик этот был совершенно сказочным, похожим на маленький замок, и Сото, не найдя сравнения ему ни с одним строением на этой улице — а может, на всём острове — восхищённо сказал: — У вас потрясающий дом, Мадам! — Что ж, спасибо, — она лукаво улыбнулась. — Он принадлежал ещё моей матушке. Здесь я родилась и выросла. Потом переехала в Сан-Франциско, следом — в Нью-Йорк, а после, рано поступив в балетную школу, связала с танцами свою жизнь и много путешествовала по миру, танцуя на самых разных сценах, пока не пришлось выйти на пенсию и заняться преподаванием. Вы сами знаете, — она похлопала его по плечу, — жизнь спортсмена так коротка! Несколько лет мы востребованы на соревнованиях и выступлениях, и пока мы молоды, завоёвываем себе имя. Потом будет уже поздно… и мы пожинаем плоды того, что вылепили из себя. Сото глубоко задумался над чем-то после этих слов. Посмотрев как бы сквозь Мадам, согласно кивнул, посмурнел, но ничего не сказал. Перемену в его настроении Мадам тонко уловила. — Не переживайте, Сото. Мне тоже было худо, когда я ушла со сцены и начала преподавать. Думала, моя жизнь как профессионала закончилась. Первый год вспоминаю, как нескончаемый кошмар, но потом всё устаканилось: я нашла себя в этом призвании и сейчас счастлива — тридцать четыре года кряду. — Правда? — кажется, это его немного воодушевило. Мадам одобрительно кивнула. — Я полагаю, вам нужно мужаться, мой друг. — Она со вздохом забрала у него пакет. Сото, смутившись, предложил донести его до двери, но Мадам поморщилась. — Не стоит, там только пуанты: я их взяла домой, чтобы нашить ленты. Мои самые юные ученики пока что не владеют этим навыком, так что я им слегка помогаю. Не желаете поужинать со мной? Не то чтобы у меня что-то особенное, так, разогретая в духовке лазанья… — Нет, что вы, — Сото покачал головой. — Спасибо, Мадам, как-нибудь в другой раз. У меня был трудный день, так что я лучше пойду и лягу спать пораньше, чтобы и он быстрее закончился. — Как мне всё это знакомо! — рассмеялась она. — Тогда доброй ночи, Сото Луна. И кстати, назавтра приглашаю вас к себе на чай. Не отнекивайтесь: у меня есть кое-какие ненужные вещи в студии, которые вам могут пригодиться. Немного мебели, пара зеркал… Вы же только что переехали. У вас будет много лишних трат и без этих мелочей. Сото растрогался. Впервые в его жизни кто-то был с ним так добр, впервые кто-то безвозмездно, ни за что, предложил ему помощь. И, распрощавшись с Мадам, он шёл в свою пустую, грязную, старую школу немного более воодушевлённым, думая о том, как завтрашним утром встанет пораньше, чтобы закончить там уборку — ведь, кажется, в эту субботу к нему придёт на урок первый ученик.

3

— Дора, — тихо позвал Ноа, постучавшись к ней в комнату. Он никогда бы не полез к старшей сестре, с которой совершенно не водил дружбы, но отчаянные времена требуют отчаянных мер. — Дора… это я. Ему пришлось подождать не меньше пяти минут прежде, чем она, заспанная и раздражённая, открыла. — Я поняла, что ты, — буркнула она, представ перед братом уже в полосатой пижаме и с волосами, убранными в высокий узел. — Что тебе нужно? — Поговорить, — сказал Ноа и заозирался. — Можно войти? Не хочу, чтобы родители нас слышали. — Ого, — удивилась Дора, — у пай-мальчика появились секреты от мамы и папы? Что ж, вперёд. Она впустила Ноа, заинтригованная тем, что будет дальше. Мальчишка в последние дни был сам не свой: и так всегда серьёзный и сдержанный, теперь он вдобавок что-то скрывал от взрослых. Это было на него совсем не похоже. Хотя Дора не питала к нему никаких тёплых чувств, но всё же помогала — вот, опять же, встретила со школы, прекрасно зная, что мальчишку колотят почём зря. Она знала также, кто это делает, но не лезла в это. Его проблемы её не касаются, кроме того, Ноа был прав: отвадить хулиганов от издевательств мог только он сам. В комнате на тумбочке возле кровати горела лава-лампа, переливаясь розово-оранжевым светом. Внутри неё в маслянистой жидкости плавал воск, формируясь в загадочные плавные фигуры, похожие то на морских животных, то на диковинные растения, то на космические сферы и капли ртути. Вверх обложкой на смятой постели лежала книга: какой-то любовный роман, которым Дора зачитывалась. Окно было открыто, и ветер с океана колебал полупрозрачную вуаль. — Я хочу записаться в ту школу ушу, которая открылась возле твоей балетной студии, — сразу сказал Ноа и добавил. — Я уже договорился с самим мастером и… — Это уже не моя студия, раз, — перебила его Дора, скрестив на груди руки. — И откуда ты возьмёшь деньги на уроки — два. И, Ноа… — она скептически хмыкнула. — С мастером? — С мастером Луной, да, — кивнул мальчик. — Всё просто, деньги у меня есть. Всё, что мне дарили на дни рождений несколько лет кряду, плюс собственные накопления, да и я подрабатывал немного этим летом. В общем, я разобью копилку. Собирал на линзу для фотоаппарата, но вряд ли она понадобится мне с пробитой головой. — Разумно, — задумчиво сказала Дора, с уважением взглянув на брата. А он вовсе не такой хлюпик и нюня, как она о нём думала. — И ты думаешь, справишься? — По дороге не пойдешь — не дойдешь, в колокол не ударишь — не зазвенит, — лаконично ответил Ноа и хмыкнул. — Это такая китайская поговорка. Решил изучить кое-что об этой культуре, раз уж собрался заниматься ушу. — Я просто хочу сказать, что там не будет легко, — вскинула брови Дора. — Ты не можешь поймать мяч с пяти метров, не упав при этом. С чего ты решил, что этот твой мастер Луна сможет тебя чему-нибудь научить, задохлик? — Я буду стараться. Я должен это сделать, — Ноа нахмурился. — Если после этого меня оставят в покое и я перестану бояться этих… этих… уродов, — он страстно выплюнул это слово и тут же замолчал, краснея. Дора всё поняла. А у него есть характер. Странно. Вот она живёт с ним уже два года, больше даже — и не знала этого. Покачав головой, Дора села по-турецки на пушистый ковёр перед кроватью и жестом пригласила Ноа устроиться напротив. Он так и сделал. — Хорошо, чего ты хочешь от меня? — Прикрытия, — выпалил Ноа. — Одного меня никуда не пускают толком. И вряд ли пустят теперь, особенно в город, когда меня бьют, считай, каждый день. Плюс с тобой меня никто не поколотит. — Резонно. — В эту субботу у меня в школе первое занятие. Я всё продумал. Скажу папе и твоей матери, что записался в фотокружок и мы поедем снимать городской утренний пейзаж. Я спрошу у мастера Луны расписание тренировок. Никто ничего не узнает, если всё пройдёт гладко. — Всё замечательно, ты просто молодчина, агент Бонд, — усмехнулась Дора, и впрямь восхищённая тем, что её младший братец на самом деле так ловко умеет лгать, изворачиваться и обманывать. Ну надо же, какой талант в нём пропадает! — Но с чего ты взял, что я буду участвовать во всём этом? — Я могу платить тебе за эту услугу, — хладнокровно сказал Ноа, сощурившись. Дора точно так же сощурилась в ответ. В тот миг кто-то вряд ли подумал бы, что они не родные. — Не пойдёт, малыш. Я не буду брать с тебя денег, это раз. Да и вряд ли у тебя их столько, что ты сможешь себе это позволить — это два. — Тогда я буду твоим должником, — не задумываясь, ответил Ноа. — Никакой вражды, никаких доносов, я готов покрывать тебя, что бы ты ни сделала. Буду всегда на твоей стороне, выгораживать перед родителями. — Это уже лучше, — похвалила Дора и хмыкнула. — Но этого мало. Давай договоримся. Это — и два месяца работы по дому на тебе. Если всё устраивает, тогда по рукам. Ноа задумался. Два месяца глажки, стирки, мытья полов и посуды, два месяца стричь газон за Дору, убираться в её комнате… С другой стороны, какой у него есть выбор? Он смотрел в её насмешливое красивое лицо, в тот момент совершенно не ненавидя старшую сестру и не презирая её. В нём пробудился странный, неведомый доселе азарт, а ещё он почувствовал себя частью таинственного заговора, и на Дору взглянул как на свою единомышленницу. Заговорщецки улыбнувшись, он протянул девушке руку, и та, не колеблясь, пожала её: — По рукам. — Отлично. Договор вступает в силу с этого дня на два месяца. Надеюсь, тебе этого времени хватит, чтобы научиться драться и закинуть гада Эйвори куда-нибудь за горизонт. Ноа вспыхнул, у него покраснели щёки и уши. Дора снисходительно улыбнулась: — Что? Ты думал, я не в курсе всего? Я же не такая слепая, как родители. — Откуда ты знаешь… — Видела его в школе, — она пожала плечами. — По одному только выражению лица этого хорька становится ясно, чем он промышляет после уроков. Да и потом. Немного тут, немного там… я наблюдательная. И не думай, что мне всё равно. Ноа зарделся ещё сильнее, потупился. Он и не знал, что Дора — безразличная, грубоватая с ним, раздражительная, холодная — на самом деле способна на помощь и поддержку. — Ты правильно всё решил, — добавила она. — С такими проблемами нужно разбираться самому. Никто тебе не поможет, задохлик. Мне вот никто не помог, так что я решила всё так, как могла. — И поэтому бросила балет? По её окаменевшему лицу Ноа понял: зря он это сказал, очень зря. Ледяным голосом Дора сказала: — Иди-ка к себе спать. Не думай, что, уговорившись с тобой на эту авантюру, мы стали лучшими друзьями или около того. И держи язык за зубами. — Понял, — кивнул Ноа, поднявшись с ковра. — Всё равно, спасибо тебе. И прости, если я… — Иди. Она внимательно проследила за ним и, только услышав щелчок дверного замка, со вздохом упала на ковёр. Обняв себя за талию, с мучительной тоской посмотрела в потолок, чувствуя, как в уголках глаз без злости, без обиды, только с какой-то невыразимой усталостью появилась влага — а потом слеза прокатилась по виску, затерявшись в выбившихся из пучка каштановых прядях. В последнее время бессилие и непонимание, что делать дальше и куда двигаться, зачем жить и к чему стремиться накатывали всё чаще, всё сильнее. Если прежде Дора видела цель и шла к своей мечте, то теперь каждый день казался прожитым впустую. Ей, вышколенной дисциплиной в классе Мадам, не знавшей отдыха и жертвовавшей так многим ради того, чтобы танцевать, дали теперь всё время мира — время, ставшее ненужным и поистратившее свою ценность. Она была абсолютно свободна, но свобода обратилась в пустоту и брошенность. Она была избавлена от изнурительных тренировок, но в тихие минуты наедине с собой, не заглушаемые школьной суетой, наводимой только ради того, чтобы чем-то заполнить душевный эфир и не прислушиваться к себе, Дора тосковала по боли в мышцах после долгих занятий, и по исколотым иголкой пальцам, и по выступлениям в Сан-Франциско, и по балетному классу, и по строгому голосу Мадам — «выше, легче, изящнее! Не нужно так взмахивать рукой, расслабь пальцы!». Шмыгнув носом, Дора вытерла щёку и задалась вопросом, чего она хочет. Ответить на него было так же страшно, как не отвечать, и не зная, ради чего просыпаться на следующий день, она всё равно уснула, не поднимаясь с пола.

4

Ноа знал: всё так и будет, кто-то из банды Эйвори украл его дневник — и на следующий день его жизнь превратилась в ад. — Тебе крышка, мозгляк, — грубо бросил один из ребят, которые прежде никогда Ноа не задирали. — Ясно? И, пройдя мимо, толкнул Ноа плечом, так что тот едва не споткнулся на ступеньке на школьном крыльце. Он не понял, в чём дело, и неуютно поёжился, проводив своего обидчика долгим взглядом, но его уже коснулось нехорошее предчувствие — и не зря. Стоило Ноа войти в школу, как он увидел, что весь школьный коридор, все стены и шкафчики, и даже двери учебных кабинетов, были завешаны листами, вырванными из его блокнота. Кошмар, кошмар, кошмар! Ноа бросился к одному из листов и сорвал его. Он лихорадочно прочёл то, что было там написано: «Ненавижу этот город и ненавижу, что мы переехали сюда. Скучаю по своим друзьям, по Мэри, по Терри, по Брюсу! Какие же здесь все тупые и злобные по сравнению с ними…». — Я пропал, — одними губами прошептал Ноа и сорвал следующий лист, чувствуя на себе осуждающие, ненавидящие, презрительные взгляды. Обрывки из строчек собственного дневника мелькали перед глазами. Он и не помнил, что накатал так много всяких записей! Единственный идиот в Солстайсе, судя по всему — он сам… умудрился сам же проворонить этот чёртов блокнот… «Учитель биологии своего предмета точно не знает…». «От Дженнифер, которая сидит со мной на уроках литературы, вечно пахнет рыбой изо рта…». «Ненавижу ублюдка Э. и его подонков, ненавижу их всех!». «Лучше я просижу все перемены в этом чулане, чем буду обедать с ними всеми, сборищем тупоголовых баранов…». Задыхаясь от тревоги, он срывал лист за листом и пихал каждый в рюкзак, не заботясь о том, что его уже откровенно толкали плечами, проходя мимо. Вот бы это не прочитали учителя, вот бы не попалось им на глаза… Когда по коридорам разлился школьный звонок, Ноа по-прежнему собирал обрывки своего дневника. Сердце колотилось как сумасшедшее. Всё это было написано когда-то от обиды, потому что он был новеньким, чужаком здесь, его никто не любил, с ним никто не дружил, его никто не принимал, вдобавок — над ним серьёзно издевалась шайка отморозков, а взрослые попустительствовали и не обращали внимания на проблемы детей. В сухой, безжизненной почве взрастают только колючки. Ноа на самом деле не всегда ненавидел своих одноклассников и не считал учителей такими уж дремучими идиотами, но этот дневник был его единственным другом. Единственным местом, куда он мог прокричаться, избавившись от боли… Собрав, как ему показалось, все листы, он поплёлся на урок истории, понимая, что безнадёжно опоздал. Впрочем, лучше всё равно туда явиться, чтобы учитель не поставил в журнале жирную, как муха, точку из-за пропуска. Ноа теперь не был ни в чём уверен, но не собирался подставляться, чтобы отец запретил ходить на якобы «курсы фотографии». Субботнее утро и школа ушу у мастера Луны были тем, за что Ноа, едва не плачущий, мог держаться, как за что-то хорошее. И пока он помнил о субботе, у него была надежда, что рано или поздно всё, даже это дерьмо, каким-то образом образуется. Он не может изменить эту школу, Эйвори и его дружков, Дженнифер, от которой впрямь здорово разило рыбой, и безразличных взрослых — но мог измениться сам. И если это в его силах, он будет пробовать. Так он думал, когда робко вошёл в класс и встретился с холодными взглядами одноклассников и даже учителя. Ноа едва слышно извинился и, сжав плечи, прошмыгнул на своё место, но похолодел, заметив на столе у миссис Мёрдок лист, исписанный его почерком. «Она постоянно путает даты и выглядит так, словно не знает, о чём рассказывает. Я написал реферат и получил В только потому, что миссис Мёрдок вряд ли знает, кем был индейский вождь Массасоит и почему дружил с переселенцами…». — Дэвис, — громко и холодно сказала миссис Мёрдок. — Если ты готов к сегодняшнему уроку, будь добр, расскажи нам про то, как проходил срок пятого президента США, если ты, конечно знаешь его имя, а не интересуешься только лишь именами индейских вождей. «Вот же чёрт» — с досадой подумал Ноа. Тревога разнылась внутри, как нарастающая зубная боль. Он неловко встал с места, окружаемый шепотками, а затем — ледяным молчанием. Все внимательно слушали, что он скажет, чтобы в случае малейшей ошибки насладиться его провалом. — Пятый президент — Джеймс Монро, — с кислой миной сказал Ноа, понимая, что это только начало ужасного дня. — Он вступил в президентскую должность четвёртого марта тысяча восемьсот семнадцатого года…

4

— Сходим в субботу на пляж? — прошептала Эшли, приподнявшись на своём стуле. Она сидела позади Доры, совершенно не слушая мисс Фитч и её лекцию о сентиментализме. — Не могу, — ответила Дора, не оборачиваясь. Она задумчиво постукивала ластиком на карандаше по обложке закрытого учебника. — Дома попросили помочь. — Что-что? — хмыкнула Эшли. — Сезон скоро закончится, а мы ни разу вместе не искупались, о чём ты? — Говорю же, не могу! Я обещала помочь с одним делом. — Каким? — Потом расскажу, — отмахнулась Дора. Эшли пожала плечами: — Как знаешь. Дора задумчиво уставилась на грифельную доску, где мисс Фитч, ужасно худая женщина в ужасно некрасивом твидовом костюме, вдохновлённо чертила вехи сентиментальной литературы и отмечала основных авторов и ключевые книги. Может, терзалась Дора, зря ввязалась в эту авантюру с Ноа? Не было ей лишних забот, теперь появились. Но мальчишка говорит дело. Однажды чёртовы хулиганы проломят ему голову: так продолжаться не может. Она потянулась на стуле и, откинув назад длинные, тяжёлые тёмные волосы, сильно вьющиеся от влажной погоды, устало взглянула на наручные золотистые часики, очень изящные, чтобы понять: когда это закончится нудный бесполезный урок английской литературы? Сбоку Дора услышала чей-то тихий вздох и не таясь посмотрела туда. Кэти Бернс, её одноклассница, сразу опустила глаза в тетрадь, делая вид, что усердно списывает с доски. Дора хмыкнула. Да, многие девочки в старшей школе ею восхищались, наблюдали исподтишка или даже не таясь. Они завидовали её красоте; многие пытались походить на неё, брать пример, вести себя, одеваться, как она. Доходило до смешного. Дора приходила в юбке и гольфах — на другой день так одевалась половина школы. У неё не было настроения наряжаться и она носила парусиновые брюки — тогда их и белую рубашку выбирала большая часть одноклассниц, в точности как она. Младшие классы подражали ей; их популярные девочки пробовали копировать Дору Дэвис. Прежде так не было. Она любила английскую литературу, свободную светлую одежду и заплетала свои красивые тёмно-каштановые волосы в пучки, узлы, косы и «корзинки», когда ходила на балет: в то время она не была претенденткой на королеву школы, и до звания популярной ей было далеко. Дора жила совсем другими мерилами счастья, хотя всегда оставалась в крутой компании и встречалась с одним из самых завидных парней, выпускником школы, к тому же, танцором балета. Где теперь Калеб? Чем занимается? Дороти не следила за его жизнью специально, но подруги рассказали ей, что он, кажется, трудится на отца в отделе мерчандайзинга в супермаркете «Тулсон» во Фресно, в городке на пятьдесят тысяч человек в заливе Сан-Франциско Бэй, и к танцам никак не причастен. Однажды услышав это, Дора обозлилась пуще прежнего. Он наворотил столько дерьма, а теперь остался совсем в стороне и смеет жить никчёмной, ничем не примечательной жизнью, каждый день ездил во Фресно на пароме, а потом возвращался в матушкин дом в восточной части острова. Он отнял её мечту и свою решил не осуществлять. Вот что было обиднее всего. Дора старалась оставить всё позади, забыть, вычеркнуть из жизни. Она теперь выпускница, и многие считали, что ей достанется титул Королевы Школы на бале выпускников. Не имея никаких других развлечений и целей, Дора искала себе на бал достойную пару и поддерживала свой статус крутой девушки, потому что ничто иное больше её не интересовало. Она помрачнела, вспомнив о том, что во втором семестре придётся определиться со списком университетов, куда она направит экзаменационный лист. В него входил не только табель успеваемости, но и личное дело, и лист об успехах и участии в социальной жизни школы. Мама рекомендовала поступать в университет Лонг-Бич на факультет бизнес-администрирования. Том, хотя ни черта не понимал, что интересует Дору и в чём она хоть мало-мальски сильна, говорил, что ей нужно подать бумаги в Ирвайн на социальные либо юридические науки: мол, за этим будущее, и нужно выбирать себе профессию, с которой ты будешь точно обеспечен. Умом понимая, что оба родителя правы и желают ей только лучшего, сердцем Дора не чувствовала тяги ни к тому, ни к другому выбору, и всё, что позволяла себе сейчас — плыть, плыть по течению, наблюдая за собственным падением в сумерки неизвестности после того, как ей на голову водрузят сверкающую фальшивыми бриллиантами корону Королевы. А что потом? Что будет потом? От этого вопроса спас звонок. Дора сгребла в сумку тетрадь и книгу и, бросив сверху карандаш, вышла из класса быстрее всех, покачивая бёдрами. Эшли — за ней. Следом — подружки «на подхвате»: Моника и Сью, тоже популярные девочки, их подпевалы из группы поддержки. Иронично было только то, что все они состояли в этой группе, кроме Дороти: та не могла даже простейшую поддержку сделать, и не по причине того, что не умела или была физически к этому не готова. Всё дело, говорил её маме школьный психолог после той травмы, в голове. Всё дело, знала Дора куда лучше любых психологов мира, в сердце. — Ну и, — Эшли повесила сумку на плечо, поравнявшись с Дороти. — Расскажешь, что у тебя намечается? — Ничего особенного. — Дора закатила глаза. — Отвезу Ноа на фотокружок и побуду там с ним пару часов. — Ты? Повезёшь Ноа? — Эшли округлила глаза. — Ты же его терпеть не можешь. — Мне придётся. Всё равно больше некому. — Но это же суббота! — Том работает шесть дней в неделю, — елейно сказала Дора и передразнила мать, сделав голос ниже и зажав нос двумя пальцами, — чтобы наша семья была всем полностью обеспечена. — Какой он трудяжка. — Как бы не надорвался там в своём офисе. — А матушка? — Она не может. Эшли, закроем тему, ладно? Мне не доставляет удовольствия вспоминать об этом. — Ладно, не злись, — Эшли мирно улыбнулась. — Можешь, кстати, поздравить меня. Кажется, мы с Ларри помирились. — Вот уж не с чем здесь поздравлять, — сощурилась Дора. — Ты забыла о том, что и с кем он делал на этих каникулах? — Если бы. Но пока я не найду ему достойную замену, пусть будет, — уже с большим равнодушием отозвалась Эшли, явно обескураженная тем, что подруга не одобрила её примирение. Она, конечно, знала, что Дороти терпеть не может Хэмлока и считает его одним из тупых качков-футболистов, но, в конце концов, что за муха её сегодня укусила? — У тебя точно всё о’кей? — подозрительно спросила Эшли. Моника и Сью позади навострили уши. Дора искоса взглянула на них. Всё, чему научили её прошлые два года — ни с кем нельзя быть до конца искренней, никому нельзя открывать душу нараспашку. Однажды тот, кому ты перейдёшь дорогу, или кто решит тебя уничтожить, как это сделал однажды Трэвис, изменивший ей с девочкой из балетного класса, воспользуется твоими слабостями. Той правдой, которую ты преподнесла на блюдечке. Нельзя делиться своими чувствами. Но вот чужие собирать, как банк — вексели, вполне можно, почему бы и нет? — Всё в полном порядке, — отрезала Дора, которой хотелось разве что лечь в своей комнате на край постели и не двигаться с места, даже если на Санта-Розу налетит циклон и разрушит её дом до основания. — Лучше просто не бывает.