Глава шестая. Взгляд исподтишка

— А они неплохо подружились, — заметил Том за воскресным завтраком. — Тебе подлить молока? — Да, конечно. — Запахнувшись в халат и зевнув, сказала она. — Что, они уехали в такую рань? — Да, их нет уже с семи тридцати. Я, если честно, удивлён. Не думал, что Дороти будет помогать с Ноа. И не думал, что она готова пойти на такие жертвы, как воскресный сон. — Почему это? — проворчала Люси и снова покосилась на часы. — Меня больше удивляет Ноа. Вместо того, чтобы поваляться дома в кровати или сбежать с мальчишками на пляж, он ни свет ни заря едет на какой-то свой пленэр, или как там у них это называется… постой, хотя, пленэр это, вроде бы, у художников? — Он всю жизнь увлекался фотографией, — небрежно сказал Том. — Так что я сейчас даже рад: узнаю парня. В последнее время он был что-то уж совсем мрачный, а сейчас, гляди — оживился. Кстати, я проверил его копилку в комнате. — Том, — с укором взглянула на него Люси, — лазить в личных вещах сына — это ужасно. — Не быть в курсе его занятий — хуже чем просто ужасно, — парировал он. — Я же не скажу ему, верно? Я заметил вот что: он её ополовинил. Полагаю, сам заплатил за курсы или купил расходники: плёнку там, растворы для проявки… а ведь копил на линзу. — Он такой славный мальчик, такой ответственный, разумный, — Люси покачала головой и отпила кофе. Затем, морщась, добавила туда ещё молока. — Вспоминаю Дороти в его возрасте. Они были чем-то похожи. Она жила балетом, горела им. Её никогда не было дома: вечно пропадала в студии, а когда были постановки, я вообще теряла дочь. У неё и в школе успеваемость была лучше, чем сейчас: всё-таки Мадам привила ей дисциплину, у неё это получалось лучше чем у меня. — Хорошо, что это время прошло, — беспечно откликнулся Том и располовинил вилкой свой бекон. — Она уже выпускница. Какой ей был бы сейчас балет? — Не знаю, — задумчиво сказала Люси, закинув ногу на ногу и не подозревая, как стала в этот момент похожа на дочь. — Она всегда мечтала танцевать. Я ведь сама устроила её в ту студию, чтобы она не слонялась по улице без присмотра, пока я работаю. Её отцу всегда было плевать, чем мы живём. А Мадам очаровала её этим балетом. Да и я сама была им очарована. Это такой необычный мир… Ты не представляешь, как она хвалила Дору. Да и я сама видела, как она талантлива. Если бы не та история, клянусь, сейчас она бы готовилась сдавать экзамены вместе с Мадам. — И кем была бы? — усмехнулся Том, спокойно посмотрев на жену. — Пятой в последнем ряду с краю в кордебалете? — Может, и нет. А если и так, и была бы счастлива от этого… — Счастлива до тех пор, пока не получила бы первую грошовую зарплату. Нет, искусство денег не приносит, только если нет связей. А эта Мадам… — он поморщился. — Она просто запудрила девчонке мозги. Я помню, как Дороти убивалась, что больше не может танцевать. Это же ненормально. — Просто она очень это любила, — мягко сказала Люси. — И Мадам, к тому же, такая милая и интеллигентная. Она входит в число почётных людей острова. И у неё есть большие связи. Она бы помогла Дороти. — Ну, тогда Дора к этому просто не расположена. Сама посуди, — Том сделал глоток кофе. — Балет — это сплошные лишения и изнурительные тренировки. Я имею в виду, они там пашут, как кони, это тяжёлый труд, и конечно, у них случаются травмы. Ну да, тогда Дороти уронили. Да, она сломала ногу. Но ведь восстановилась же! — Потребовалось время. — Что с того? Подумаешь, падение. В ней нет спортивного духа. Другие ребята, все переломанные, с более тяжёлыми травмами находят силы встать и идти дальше. У них на это годы уходят. И ничего. — Тут другое, — задумчиво промолвила Люси и, словно вспомнив что-то, взглянула в окно. — Она не из-за ноги оставила балет. Я знаю свою дочь, Том. Она упорная, она всегда добивается всего, что хочет. Но я до сих пор не могу понять, что такое там приключилось, отчего она впала в ступор — и больше не может ни с кем танцевать. Просто не может. Она же пыталась, зачем ты так про неё. Том постучал ногтем по столу. Улыбнулся. — Не спортивный дух, — подмигнул он жене. И хотя та сдержанно улыбнулась в ответ, с мужем она была в корне несогласна.

2

— Нам бы следовало выучить расписание автобусов, — намекнул Ноа. Раздражённая и невыспавшаяся, Дора, заправив выбившиеся из пучка волосы за уши, огрызнулась: — Вот и займись этим. Я и так тебя прикрываю перед родителями. — Ладно, ладно, — пробормотал он. — Я ведь просто так сказал. Поддержать разговор. — Не надо со мной поддерживать разговор, — она вздохнула. — Достаточно сегодня управиться за пару часов, и я буду уже рада. В час у меня встреча с Эшли. Успеть бы. — Куда поедете? Дора хмыкнула, взглянув на брата, и под её пронзительными светло-зелёными глазами, ставшими крыжовенно-яркими, он заметно стушевался. — Не твоё дело. Мы с тобой пока ещё не закадычные друзья, понял? — Без вопросов. А ты сегодня опять будешь сидеть на тренировке? — Вот ещё. Вчера я просто убедилась, что тебя там не похитят на органы и не расчленят. Я займусь своими делами. И не спрашивай, какими! Он поднялся с сиденья, монотонно добавив в ожидании, пока автобус остановится: — Ну конечно. Это не моё дело. — Вот именно.

2

Сото встретил их в расстёгнутой светлой рубашке и мягких спортивных штанах. На ногах его были вьетнамки; вид — усталый, взгляд — невыспавшийся, но когда Дора приподнялась на носочках и заглянула ему за плечо, заметила, что в зале что-то изменилось. Кроме старых, тусклых зеркал, частично закрытых плёнкой, теперь уже снятой — Сото явно постарался накануне — появились зеркала новые, и при виде них у Доры что-то ёкнуло в груди. Это были зеркала Мадам. Она их хорошо знала: столько лет оттанцевать, глядя на своё отражение, столько лет тренироваться у станка и оттачивать мастерство. Эти зеркала никогда не врали. Их Мадам заказала у какого-то русского стекольщика, который оснастил многие танцевальные студии своими изделиями. Они отличались высоким качеством исполнения полотна, особенной чёткостью, лёгким затемнением по фацетированным краям. Не зеркала — произведения искусства. И вот теперь они были здесь, в школе у Сото. Теперь в углу было сложено несколько чёрных матов, ещё не просохших от влажной уборки. Там же на паркете свился, как большая толстая змея, бежевый канат. В другом углу стояла гигантская плетёная корзина ростом едва ли не с самого Сото Луну, и там Дора увидела несколько тяжёлых спортивных мячей, чёрных и бежевых, матовых, литых на вид, и такие же шары, наполненные песком. Близ корзины стоял прислонённым к стене странного вида тренажёр, назначения которому Дора не знала: он представлял собой тугую связку соломы, прикреплённую к гладко обработанной доске. Это была макивара, предназначенная для отработки ударов, и пускай это был снаряд из каратэ, но Сото всей душой любил макивару и использовал её для собственной тренировки. В том же углу, разложенные по порядку, на полу лежали доски и брусы, из которых, судя по всему, Сото что-то собирал. Ноа присвистнул: — Ого! Доброе утро, мистер Луна. Как у вас тут стало красиво. — Вчера я кое-что разобрал из своих вещей, — слабо улыбнулся он мальчику. — Наконец-то взялся за дело. — А это что такое? — не сдержалась Дора и кивнула на брусы. — Собираешь дыбу? Орудие пыток? Электрический стул? — Почти. Стеллаж для спортивных снарядов. Они встретились взглядами, и Дора запнулась, хотя хотела было сказать что-нибудь ещё — поострее, поязвительнее. Глаза у Сото были чёрными, цвета переспелой вишни, с багровыми узкими бликами у самых зрачков, кажущихся отлитыми из воронёного металла. Того же цвета были бы его волосы, не брей он их под ноль. Под глазами, в ямочке мужественного подбородка и в уголках пухлых губ залегли тени. Нет, однозначно ей не стоит так пристально пялиться на него… она опустила взгляд вниз, поняв, что смотрит слишком долго, чем это может быть прилично. Тогда же он отошёл в сторону, пропустив Ноа, и Дороти подметила, что под расстёгнутой рубашкой не было совершенно ничего. Да Господи Боже, от него лучше вовсе отвернуться! — Проходи, разувайся, — сказал он Ноа и проводил его взглядом. Пускай он был рослым и крепко сложённым, но из-за свободной одежды Дора не видела, насколько прекрасно этот человек был сложён. Она сжала губы и отвернулась, легко краснея. В школе было полно мальчишек-регбистов, тоже здоровенных, как бычки, мускулистых, но он — он казался литым, как пуля, с тяжёлыми, плотно сбитыми мышцами, с уже развитым, взрослым, долго и изнурительно тренируемым телом. Нет, если она останется здесь подольше, то так и будет смотреть. — Не хочешь кофе? Чая? Воды? Он замолчал, выжидая, и Дора поняла, что он спрашивал именно её. Спохватившись, она быстро и вскользь поглядела на него, перевесила тканевую пёструю сумку, расшитую бисером, на другое плечо: — Нет, я сегодня тороплюсь к… э-э-э… в общем, не могу остаться. Когда зайти за Ноа? Сото вежливо улыбнулся. От Доры не укрылось, что во взгляде его появилось разочарование, но так, на секунду. А может, ей вовсе показалось? С чего бы ему выглядеть разочарованным? — Через два часа, не больше. — Вот и отлично. Хорошо позаниматься! — бросила она напоследок и, не прощаясь, стремительно направилась прочь от школы. Сото, сунув руку в карман брюк, вздохнул. Там, за его спиной, Ноа уже вовсю разглядывал мешки с песком и макивару. — Кофе, чая, воды, — передразнил себя Сото и провёл ладонью по затылку. — Ну ты и дурень, Сяо Лу. Форменный идиот. И он закрыл за собой дверь, хлопнул в ладоши и сообщил Ноа, что сегодня они начнут занятие с бинбу, а продолжат новой стойкой — гунбу, позицией лучника. — А когда мы будем уже отрабатывать удары, мистер Луна? — воодушевившись, Ноа скорее встал навытяжку, наивно желая скорее разделаться с ненавистной скучной бинбу. Сото усмехнулся, снял рубашку и бросил её на мат. — Всему своё время, не переживай. Итак. Бинбу — стойка покорности, стойка уважения. Не вижу, чтобы ты смотрел вперёд, Ноа. Когда я скомандую, ты из неё выйдешь, а пока просто слушай про гунбу. Запомни это слово: мы будем начинать наши дни с тренировок… Стойка гунбу — это поза пяти ступней. Одной ногой ты выполняешь глубокий шаг, равный пяти ступням, поэтому она так и называется. Следи, чтобы бедро шло параллельно полу. Другую ногу отставляешь назад. Врастаешь ступнями в пол. Торс чуть склонён вперёд…

3

Ветер трепал короткое бежевое платье Доры, отделанная кружевом тонкая юбка заплеталась между ног. Океан сегодня бушевал и гневался: по радио в автобусе передали, что на волны выпустили чёрные буи — это значило штормовое предупреждение. Впрочем, Дора не собиралась сегодня купаться на пляже. Они с Эшли задумали просто прогуляться по нему в компании Ларри и его друзей, и кто знает, может быть, там будет какой-нибудь парень, который впоследствии станет парой для Доры Дэвис — и королём выпускного вечера. Она торопливо оглянулась на тёмные окна школы Сото — окна, над которыми не было никакой вывески, и, подбежав к дверям студии мадам Мильпье, нажала на кнопку звонка. Любопытно, на месте ли Мадам? Работает ли сегодня? Дора заходила к ней пару-тройку раз в месяц. Пускай она больше не танцевала, но Мадам была ей что вторая мать, и она никогда бы не забыла её, и питала к ней всё те же тёплые чувства, всё ту же любовь, а потому навещала. Сегодня она пришла не с пустыми руками, а с подарком, который несла запакованным в вощёную бумагу в сумке со всеми предосторожностями. Мадам, была уверена Дора, это оценит. Она нажала на кнопку ещё раз, за дверью послышалась тихая трель звонка, и наконец, Мадам отодвинула кружевную шторку на резном мутном стекле. Лицо её просияло. — Дорогая, — она открыла дверь пошире и ласково коснулась плеча Доры. — Это ты? Quelle surprise! Проходи, проходи. Я не планировала сегодня открывать студию, но обещала одному человеку кое с чем помочь — он мой сосед, открыл свою спортивную школу, и я собираю ему некоторые вещи, знаешь… Голос её удалялся по мере того, как сама Мадам отходила всё дальше от двери в тёмный зал. Дороти вошла следом, прикрыла дверь и вдохнула поглубже запах воска и чистящего средства для стёкол, тихонько проворчав: — Ну конечно, и здесь этот Сото Луна. — А, так ты с ним знакома? — Мадам обернулась через плечо с улыбкой. Одетая в тонкие белые брюки и ажурный вязаный свитер в тон, с волосами, подколотыми черепаховым гребнем, она была, как всегда, легка и изысканна. — Чудесный молодой человек. Такой вежливый. Я подарила ему несколько зеркал и кушетку, ну ту, что стояла прежде в разминочной комнате: всё равно у неё качалась одна ножка, а он обещал всё починить. Представь себе, бедняга живёт прямо в школе, я полагаю, у него нет денег арендовать дом… — Какое несчастье, — сказала Дора, в самом деле ничего не чувствуя по этому поводу. Только раздражение, потому что перед ней в тот же миг встало смуглое, улыбчивое лицо добродушного Сото. Что-то многовато его стало в её жизни. — Так что же, откуда вы с ним знакомы? — Ноа занимается у него ушу, — рассеянно сказала Дора и спохватилась. — Только это секрет. Том против. Конечно, против, ведь он считает, что ушу — это язык насилия, и всё такое. А Ноа в школе поколачивают, вот он и записался… — Я могила. Кстати, Ноа правильно поступил: нельзя давать себя в обиду. Хочешь чаю? — Не откажусь, Мадам. Спасибо. — Дора остановилась против стены с большими чёрно-белыми и цветными фотографиями, помещёнными в тёмные рамы. Там, на них, были запечатлены все выпускные классы, которые воспитала Сабрина Мильпье. Пока Мадам исчезла в маленькой подсобке, включив электрический чайник, Дора выискала взглядом свою группу — и в груди болезненно заныло. Среди учеников себя она не нашла. Разумеется. В прошлом году курс был распущен, ученики закончили его, пройдя весь путь, от первого класса до последнего, в отличие от неё. Дора ощутила досаду. Потёрла локоть. Задрала голову, ещё раз окинув глазами всю стену — фотографий было столько, что они тянулись от самого потолка, и в тот момент Дора почувствовала себя на фоне них такой жалкой и незначительной, что ей захотелось скорее отойти прочь отсюда. Сжав плечи и стиснув лямку сумки, она скорее направилась к окнам, и, оперевшись на станок, установленный против огромной стены, которую занимали только начищенные зеркала, взглянула на залитую солнцем улицу. — Мне казалось, — заметила Мадам из подсобки, — давеча я видела вас здесь с Ноа. — Да, — меланхолично откликнулась Дора, по привычке ставя руку на станок и изящно выпрямляясь. Зеркальная Дора Дэвис напротив тоже выпрямилась, придержавшись за станок, а затем встала в четвёртой позиции: правая нога изящно поставлена внахлёст левой, вывернута, пятка и носок обеих ног — друг против друга, а рука — та, что осталась свободна — оказалась элегантно скруглена. По старой привычке пальцы приняли нужное положение: мизинец и указательный — скруглены, большой едва не касается среднего, а кисть — как полёт птичьего крыла, мягкая и плавная, словно тающее масло. Стан распрямился, шея обрела зыбкую напряжённость. Вся до последней мышцы, Дора вдруг преобразилась, подобралась — и провела элегантное глиссе по начищенному полу, скользнув по нему ногой в туфельке. А затем — ряд плие, как в те дни, когда это было её обычной разминкой у станка. Мадам, пристально наблюдая за Дорой из подсобки, неторопливо ставила чашки с чаем на поднос, не желая мешать девушке тянуться и выгибаться, скользить и приседать. Дора ничего не забыла. В ней не избылось ни лёгкости, ни плавности. Она была готова танцевать хоть сейчас. Вдруг связку в сломанной ноге защемило, старая рана заныла. Дора осеклась на половине движения, остановила взмах руки и, цокнув от боли, отошла от станка, склонившись, чтобы растереть лодыжку. Ей помогало тепло, тепло и отсутствие резких движений. Она знала, что связки «одеревенели», мышцы, не разработанные и забитые, просто отвыкли от таких нагрузок — но вместе с тем болела кость, а ещё — страшная червоточина в центре груди. Дора прикрыла глаза. «Я не хочу это делать, Калеб». «Почему, детка? Между нами всё давно решено. Всё в полном порядке. Ведь ты поступишь в тот же колледж что и я: мы лучшие ученики у Мадам, мы встречаемся, в чём проблема? Или ты мне не доверяешь?». Она растирала лодыжку, помня, как отводила его руки и сбивчиво твердила: я не хочу, не могу. Я не готова. «Ну давай. Я хочу этого». Она знала: он был на два года старше. В тот момент, сидя в его машине на пляже, она вдруг вспомнила, что ей всего шестнадцать, и она сказала «нет». — Дора? Всё хорошо? — Мадам показалась с подносом, на котором стояло две чашки и тарелка со сладкими ванильными сухариками. — Тебе помочь? — Нет-нет, — в спешке сказала она и выпрямилась. — Позвольте, я помогу? — Вовсе не стоит, — улыбнулась Мадам. — Давай-ка присядем у окна вон там, в тени. Они опустились за узенький стол, близ которого стояли венские стулья тёмного дерева. Мадам подвинула к Доре чашку: — Миссис Робинсон опять сделала эти сухарики. Как я их люблю. Когда я танцевала в Париже, моя учительница засушивала сухарики из багета. Раз в неделю можно было полакомиться парочкой после тренировки, и мы с девочками собирались в зале, садились на пол возле рояля и… Дора погрузилась во вчерашнее воспоминание. Тенистый старый зал, блики теней, игра света и пыль, кружащая в его столбах. Красивый мужчина с добрыми глазами сидел против неё, разложив еду на циновке. И Ноа… Ноа выглядел таким радостным, таким непохожим на себя. Дора с непонятной даже себе нежностью взглянула вбок. Слова Мадам доносились откуда-то издалека: — … в этом году у меня такой талантливый класс. Видела бы ты их, Дора. Там так много хорошо чувствующих, гибких детей! Но всё же. Всё же… — вдруг она коснулась её руки, и Дора вздрогнула. — Там не было тебя, если ты понимаешь меня, mon cher. Дора жалко улыбнулась, накрыла своей ладонью сухую руку Мадам. Она знала, что была её любимицей, и знала, сколько души, сколько надежды вложила в неё мадам Мильпье. В такие моменты она чувствовала себя дочерью, не оправдавшей надежд матери, а хуже того — своих надежд тоже. Мадам поджала губы. Тепло улыбнулась. В глазах её застыла тоска. — Часто болит нога? — Если не бередить её, нет, — заверила Дора. — Не беспокойтесь. Я же ездила на рентген: у меня всё прекрасно срослось. — Тогда почему бы тебе не ходить ко мне снова? — осторожно спросила Мадам. — До конца года осталось достаточно времени, чтобы подать бумаги в колледж. Дора вздохнула, обмакнула сухарик в несладкий чай. Мадам повела рукой, на запястье звякнули серебряный и золотой изящные, тонкие браслеты: — Ты ведь поистратишь такой талант, моя дорогая. — Мадам, вы каждый раз говорите мне об этом, — жалко улыбнулась Дора. — Но вы сами знаете: если с соло я как-нибудь справлюсь, а ногу разработаю, то в паре танцевать не смогу. Мадам сокрушённо покачала головой. — Вы же сами знаете, мы пробовали, — очень тихо прибавила Дора и крепче стиснула её руку. — Простите, что я такая глупая. Но каждый раз, когда чувствую, что ко мне прикасаются, в глазах темнеет. Не могу даже вздохнуть. Ничего не могу. Одно только желание — вырваться и убежать. Простите. — Ничего, дорогая, — печально сказала Мадам, качая головой. — Когда я вижу, как ты танцуешь и разминаешься — прости уж моё любопытство, но я подглядела пару па за тобой… — Ах вы, негодница, — с ласковым укором вздохнула Дора. — … вспоминала себя в молодости, и то, с какой жадной страстью любила балет, — заключила Мадам. — Я не могла жить, не танцуя. — Я… — понимающе отозвалась Дора и тут же замолчала. «Тоже» — хотела сказать она, однако только облизнула губы и скорее отпила чай. Да, она тоже не могла жить без танца, не могла жить без движения, постоянно повторяя элансе, релеве, этандр и плие, дома без устали, раз за разом, тренируясь в своей комнате и на чердаке, и вращаясь, лёгкая, как волчок, в турах и пируэтах, по двору, в зыбком колебании теней от каштановых деревьев, когда никто её не видел. Балет был тем, чем она жила, пока два года назад её не заставили умереть. — Чем я могу помочь тебе, девочка моя, — прошептала Мадам. — Только скажи. Я сделаю что угодно. Что смогу и нет — тоже. — Давайте не будем об этом, — тихо сказала она, заметив, что у Мадам заблестели глаза. — Мне так не хочется, чтобы вы плакали. Вы ведь уже мне помогаете тем, что всегда рядом. Спасибо, что не бросили меня, Мадам. — Ты мне как дочь, — от всего сердца сказала та и протянула руки для объятий. Дора встала, обошла столик, крепко обняла её. — Ma pauvre enfant… всё образуется. Как-нибудь обязательно образуется. Дора ощутила прикосновение её руки у себя на волосах. Мадам ласково пригладила её волосы, положив щёку на плечо. Дора едва сама сдержала слёзы. — Я обещаю, Мадам, обязательно образуется, — соврала она. С каждым разом лгать было всё легче, ведь слова отлетали от сердца, пустые и сухие, как шелуха, как листья с мёртвого дерева, как пена, гонимая ветром с волн. И отлетая, растворялись в пустоте.

4

Два часа пролетели незаметно. Так с Мадам было всегда. Она посмотрела ногу Доры, помогла размяться, настояла на паре туров — но когда стало снова больно, они, воодушевлённые прежде, понуро сели за разговоры. К счастью, Дора вспомнила, что она принесла Мадам, и скорее достала из сумки подарок и вручила его. Мадам была приятно удивлена. — Что же это такое? — вопреки всем ожиданиям, что она вечно строга и чопорна, с близкими она могла быть по-детски нетерпеливой и очень, очень весёлой. — Ну-ка, дай я взгля… ох, нет! Она едва не выпустила свёрток из рук, и Дора с ужасом потянулась навстречу, чтобы его подхватить. Мадам рассмеялась. — Ах, вы! — Дора погрозила ей пальцем. — Вздумали провести меня, напугать? Не тут-то было! Только впрямь будьте с ним осторожны, там кое-что очень хрупкое. — Посмотрим. Мадам развязала бечеву, развернула свёрток и с теплом взглянула на большую музыкальную шкатулку, отделанную лакированным деревом. На крышке была роспись: белый лебедь, скользящий по озёрной глади. Над его головой мерцало одиннадцать серебряных звёзд. — Это то, что я думаю? Дора улыбнулась. — Откройте. Мадам осторожно откинула крышку, из глубины обитой бархатом шкатулки появилась тонкая балерина, выполненная из фарфора. Подняв ножку в пуанте, она принялась медленно вращаться вокруг своей оси — изящная девушка со сколом на ножке, отчего вся она, до бедра, до самой пачки, пошла неглубокой сеточкой трещин. Механизм с тихим щелчком извлёк дрожащую десятками звонких колокольчиков музыку. Это было «Лебединое озеро» Чайковского. Печальная партия Одетты, готовой вот-вот отдаться в руки смерти, заколдованной Ротбартом, преданной любимым принцем. — Где же ты это нашла? — любуясь раненой балериной, ласково спросила Мадам. Дора пожала плечами. — Мы ездили два месяца назад на ярмарку в Сан-Франциско. Маме нужно было купить кое-что из мебели, да и потом, вы знаете, как она любит эти барахолки. И я не смогла пройти мимо. Вам нравится? — Невыразимо, — Мадам подняла на Дору сияющий взгляд. — Я не стану забирать её домой. Оставлю здесь, на этом самом месте, чтобы ты всегда была у меня перед глазами. — Мадам, — растрогалась Дора и обняла её. Вдруг, мельком взглянув на свои золотые часики, она расширила глаза. — Ох Боже, я совершенно позабыла про Ноа. Мне пора забирать его! Простите, Мадам. С вами время летит. — Это правда! — вздохнула та. — Подожди, я положу тебе с собой немного сухариков… — Простите, Мадам, мне действительно некогда! — Дора быстро поцеловала её в щёку. — Как-нибудь потом. Если хотите, забегу на следующей неделе. — Ты же знаешь, я всегда тебе рада! Распрощавшись, Дора быстро выбежала из студии и напоследок помахала Мадам рукой. Та, подойдя к окну, ответила ей тем же и замерла, наблюдая за своей лучшей ученицей. Из незакрытой шкатулки так и лилась музыка. Дора перебежала дорогу и направилась к школе, кляня себя за то, что так задержалась у Мадам. В студии ей было настолько хорошо, что она забывала обо всём. Ноа пора было уже полчаса как забрать оттуда… Подбежав к окнам, Дора прищурилась и, поставив ладонь козырьком, вгляделась в зал, чтобы найти Ноа… это получилось не сразу из-за слишком яркого солнца, почти что вставшего в своём зените. А потом она уловила движение — и застыла. Сото Луна, в одних только свободных спортивных брюках, светло-серых и слишком контрастных по сравнению с его тёмным загорелым телом, держал одной рукой длинный посох-бо, заложив его за спину и фиксируя локтем. Не касаясь пола другим концом шеста, он повёл свободной ладонью, прикрыв глаза и сделав медленный, глубокий вдох. Поднялась, тяжёлая обнажённая грудь; под кожей, лоснящейся и влажной, задвигались напряжённые мышцы. Мускулистые бока, нависшие над резинкой брюк, были мокрыми от пота. Он резко, но вместе с тем плавно, гибкий, как змея, скользнул левой ногой по полу, очертив полукруг, и развернулся, точно в танце. Шест смотрел уже в потолок — другим своим концом. Затем заплясал в руках Сото Луны. Это было не человеческое тело, а искусный механизм; не движения, а маленькая жизнь, от рождения до смерти в начале и конце каждого изящного прыжка. Он кружился вместе с шестом, с тугим свистом разрезающим воздух, доносимый из открытой настежь двери. Он отскакивал от незримого противника, пружинисто и мягко, как кот, и вёртко, как мангуст; он по-змеиному изворотливо скользил по границе света и тени на паркетном полу, отражая удары и нанося их, отрабатывая технику с тем же упоением, с каким Дора танцевала. Забыв, как дышать, замерев и не отрывая взгляда, не боясь даже быть увиденной, она коснулась ладонью тёмного стекла, за которым, как китайский божок в театре теней, плясал Сото Луна, переставший быть добродушным улыбчивым человеком. Он стал больше и внушительнее, нагнетаемые кровью мышцы очертились и проступили слишком явно, он весь подобрался; движения были тягучими, как речной поток, и в конце — неизменно резкими, как укол кобры. Он заложил за спину руку и с короткого разбега ушёл в мощный прыжок-бабочку, провернувшись в воздухе вокруг собственного тела и ловко приземлившись. Затем был пируэт. У Доры в горле встал ком. Если не это — настоящая жизнь, то что было ею? Стряхнув пот с макушки, он остановился, устало развернулся, вытер мокрое лицо ладонью… и выпрямился, заметив Дору за стеклом. С мгновение они глядели друг на друга. Застигнутая врасплох, она замешалась, словно пойманная за тем, что наблюдала за сугубо личным, почти как за человеком, ласкавшим самого себя… Отпрянув от окна, Дора подбежала к двери. Сото медленно двинулся ей навстречу. На лице его было недоумение: он не понимал, отчего она вдруг так повела себя. — Ноа! — резко выкрикнула Дора, нетерпеливо постукивая каблуком туфельки по асфальту. — Ноа, давай поживее! — Бегу! — откликнулся мальчик. Он отдыхал на матах, забравшись на самый верх, и там дремал, уставший после тренировки. Поза лучника далась ему ещё тяжелее, чем бинбу. Дора закусила губу, стараясь не смотреть на Сото: но он уже подошёл к ней, на ходу взяв рубашку и вытирая ею плечи и грудь. — Прости, что не сразу заметил, — сказал он, — а ты бы лучше вошла, на улице так жарко… — Нет, спасибо, — быстро ответила она, нарочно на него не глядя. — Ноа?! Я опаздываю! — Прости, прости! Я уже бегу. На ходу надевая кроссовки, он вылетел к сестре и, улыбнувшись Сото, крикнул: — До вторника, мистер Луна! — Не забудь сам тренировать стойки, Ноа, — беспокойно ответил тот и нахмурился. — Дора, с тобой точно всё в порядке? Какая-нибудь помощь нужна? — Вот уж нет, — проворчала она и, схватив брата за плечо, поволокла вслед за собой. Растерянный, Сото потёр шею, крикнув ей вслед, выйдя на улицу, под солнце: — До вторника, Дора! Она только сердито оглянулась. На взгляд этот Сото улыбнулся. Забавная девушка, думал он. Забавная, добрая, пусть много ворчит. Ну да кто из женщин не ворчлив? Взять хотя бы его матушку: будь по ворчанию какой-нибудь чемпионат, вроде Олимпийских игр, и она была бы абсолютной победительницей. Ничего, подумал он, немного утешившись. Может, когда-нибудь им удастся поговорить получше. Может, она перестанет на него смотреть, будто он дикарь какой-то. Сгорбившись, Сото зашёл в школу и оставил дверь открытой, убирая спортивный инвентарь. Тогда ещё он не знал, что за ним и за Дорой наблюдал кто-то ещё.