Глава одиннадцатая. Не бойся медлить, бойся остановиться

— Ты в порядке? — уточнил Рэй уже на пляже. Они добрались на его тачке: у него был чёрный новенький джип, на ключах в замке зажигания покачивался кожаный брелок с металлическим логотипом. — В смысле… всё нормально? Не то чтобы Дора Дэвис выглядела очень весёлой, скорее даже наоборот. Глядя в окно на проплывающий величественный океан, она совсем поникла. Рэй завернул на парковку кинотеатра под открытым небом, где в ряды выстраивались разномастные автомобили. Мимо них сновали предприимчивые мальчишки, продававшие попкорн, напитки и солёные начос. — Абсолютно, — отозвалась она и поправила волосы, не без волнения подумав, что делает ошибку вот прямо сейчас. — Ты не видел Ларри и Эшли? — А они тебе нужны? — Вообще-то да, — Дора сузила глаза. — Мы же хотели посмотреть кино вместе, ты не забыл? — Ну, что ж, — вздохнул Рэй, положив локоть в открытое окно. — Я думаю, Ларри решил побыть с Эшли наедине, но мы можем, конечно, навернуть кружок-другой по парковке и поискать их машину… — Ладно, — проворчала Дора. — Не стоит. Рэй не понимал, в чём дело. Что с этой девушкой вообще не так? Теперь было почти девять вечера: в половину восьмого она вышла из дома явно не в настроении, спросила, где их будут ждать Принс и Хэмлок: Рэй соврал — на парковке. Не говорить же, что у Ларри были на этот вечер совсем другие планы, мало связанные с дружеским просмотром «Ворона». Она не нарядилась: вязаная голубая кофточка и простенькие джинсы за наряд не считаются. Волосы заплела в обычную косу. Даже не накрасилась! У Рэя было много свиданий в последнее время. Сам он надел рубашку в цветок и джинсы с поясом, и от него вкусно пахло гвоздичным парфюмом — Рэй знал, что нравилось девушкам. Это свидание, думал он, будет обыкновенным и пройдёт тоже как по накатанной. Красиво одетая цыпочка, одна, в его руках, здесь — на пляже Санта-Розы, смотрит боевик и льёт слёзы, потому что красавчика Брэндона Ли реально застрелили во время съёмок фильма, и если девчонка не в курсе этого, он расскажет, чтобы её немножко разжалобить, а потом… потом, может быть, в этой машине им будет чем заняться, тем более — отдельно от друзей. Но кино началось, Рэй купил сладкий попкорн, а Дора к нему даже не притронулась. Тогда, спустя время, когда на экране Эрика уже убили и он ожил, вернувшись на старый чердак, где когда-то был так счастлив с Шелли, Рэй положил руку на спинку кресла, чтобы немного приобнять Дору, ведь в такие моменты девчонки обычно хотят близости, хотят, чтобы их утешили. И это самое время для того, чтобы сблизиться с ней и ненароком поцеловать. Она взглянула на него так холодно, что он отодвинулся. Она чувствовала себя паршивее некуда. Чувство, что всё происходящее в её жизни категорически неправильное, не отпускало с того момента, как она услышала надлом в голосе всегда такой сдержанной, такой сухой, такой собранной Мадам. Прежде эту боль она хорошо скрывала. Но сегодня днём — перестала… Для чего Дора согласилась на это дурацкое свидание? Просто так, чтобы бесцельно таскаться с этим парнем до конца года и в школе все восхищённо вздыхали и ахали, потому что у самой популярной выпускницы парень — капитан команды? Раньше её это устраивало: она видела в этом какой-то смысл, но слова, вскользь брошенные Мадам, жалили очень больно, как делали бы это два года назад. «Ты можешь портить себе жизнь сколько душе угодно, и притворяться, что тебя удовлетворяют все эти школьные подружки, престиж и прочая молодёжная ерунда… кто я такая, чтобы говорить тебе об этом…». Это было отрезвляюще больно. Опустив взгляд от экрана, натянутого на фоне чёрных туч, и от крыш и капотов машин, собравшихся здесь, Дора посмотрела в окно, на океан, безбрежный и тёмный, усеянный мириадами звёзд в россыпи Млечного Пути. На волны, которые накатывали на широкий песчаный берег. На скалы в окружении белых брызг вдали. Чем сейчас занимается Мадам? Легла ли она спать счастливой, потому что Дора сделала хороший прыжок впервые за два года, или в её жизни всё осталось как прежде? А Сото? Что делает он? Думает ли он о ней? — Ты уверена, что кино тебе нравится? — досадуя, спросил Рэй, всё поняв даже без объяснений. Он знал: ему ничего не обломится. Только не с ней. Только не сегодня. А возможно, и совсем никогда. Он только злился на неё за то, что согласилась поехать и отшила, и ещё хуже — что завтра все его дружки узнают неприятную правду: она не дала Рэю, да что там, они даже не поцеловались… У него были свои планы и взгляды на то, как должно пройти это свидание. Дороти прижалась затылком к спинке кресла, и подумала, что она сейчас совсем не там, где должна быть. — «Ворон» — очень классный, и ты тоже, — твёрдо сказала она и посмотрела на Рэя. — Но думаю, мне взаправду нужно домой. Извини.

2

— Извини? — переспросила Эшли, с громким стуком поставив на стол поднос. — Извини?! Сью и Моника сжались: когда эти двое ссорятся, лучше разбегайся кто куда, но как тогда узнать последние сплетни? Дора спокойно открыла йогурт, взяла ложку и, с холодностью взглянув на девушек, бросила: — Сходите на раздачу и возьмите себе салат или колу. — Но… — Начало было Сью и возмущённо запнулась, вытаращившись на Дору. — Но я не хочу, — закончила за неё Моника. Эшли сердито фыркнула и отвернулась. Дора сузила глаза и сказала — ещё холоднее прежнего: — Тогда захоти, — а потом прибавила. — Вы обе — кыш отсюда! — Но, Дора… — Исчезните. Живо. Девушки встали с недовольными лицами, прихватив свои подносы, и сели за соседний столик к группе модниц, которые были польщены их компанией. Дора взялась за свой йогурт как ни в чём не бывало и начала есть, игнорируя возмущённый взгляд Эшли. — Да что за муха тебя укусила? — воскликнула та. — Ты сама не своя. При чём здесь девочки? И Рэй. Ты же хотела вместе с ним стать королём и королевой бала, разве забыла? Чёрт возьми, ты прокатила его вчера, и теперь он — посмешище! — Не стоило заранее бахвалиться перед дружками, что он со мной переспит, — парировала Дора, задумчиво глядя в светлую стену столовой поверх головы Эшли. — Но ты же дала ему надежду, что… — Я только сказала, что могу пойти с ним в кино. Это не одно и то же. Если ему некуда девать из перчаточного ящика в джипе резинки, пусть позовёт другую девушку — уверена, она оценит. Эшли недоумевала, сильно разрумянившись: — Но мы же хотели вместе с тобой… — Мне будет некогда. Прости. Я снова начинаю заниматься балетом, — изрекла Дора и проглотила ложку йогурта, всё ещё нарочно не глядя в лицо подруги. Она не могла признаться себе, что ей стыдно предавать Эшли, но разве у неё был выбор? Эшли вскинула светлые брови, тонко выщипанные по последней моде. Откинула назад золотистые волосы. Хмыкнула. Сложила ногу на ногу, откинувшись на стуле. — И я вот так просто узнаю об этом от Ларри? Да над Рэем потешается вся футбольная команда. Ты выставила его посмешищем. — Потому что не трахнулась с ним на свидании и попросила отвезти домой? — скучающе спросила Дора. — Мне жаль, что у мальчиков-регбистов такие волчьи повадки: в конце концов, он-то ни в чём не виноват. Мы просто сходили разок в кино, только и всего. Я не обязана выходить за него замуж, влюбляться или что-то в этом духе. — Ты прекрасно всё понимаешь! — вспыхнула Эшли. — У нас был план. Ты встречаешься с ним, я — с Ларри, мы — две самые популярные девочки в школе, у нас должны быть парни, понимаешь? — Да-да, репутация, — закатила глаза Дора. — Да плевать на репутацию! Если у тебя нет парня, как ты будешь участвовать в борьбе за корону в конце года… — Я и не буду, — Дора пожала плечами. — Если всё серьёзно, у меня просто не останется ни на что времени. Прости. — Прости? Ну, знаешь! — Эшли сердито оттолкнула в сторону свой салат. — Я тебя не понимаю. Это было для тебя важно. Что теперь стряслось? Вчера пропала чёрт знает куда, сегодня заявляешь мне это. Как так? Дора молчала, задумчиво глядя поверх плеча подруги. Сказать ей правду или нет? Можно ли доверить эту историю… или лучше не стоит? И за, и против было много всяких доводов. За — они дружили со средней школы, и Дора ходила с их компанией и была одной из них уже очень долго… вроде бы с ними, а вроде бы и нет. Их матери, то есть, мать Доры и мать Эшли, тоже дружили когда-то, и это наложило свой отпечаток. Порой они встречались на общих пикниках и барбекю, разделяли индейку на День Благодарения и четвёртое июля, созванивались, если на острове случалось что-то из ряда вон. С кем Доре ещё было дружить, если их самих подталкивали в руки друг другу? Ну а против было понимание, что Эшли никогда не довольствовалась вторым местом. Она была раньше номер один, до тех пор, пока Дора не бросила свой балет, которым жила и дышала, и разозлившись на то, что потеряла весь смысл вставать каждый день и что-то делать, одним махом определила свою дальнейшую судьбу на два следующих года, став популярной девушкой, но толком не нуждаясь в этом. Вот так легко она забрала то, что принадлежало Эшли, а теперь, кажется, так же легко и без особой жалости хотела вернуть назад. И хотя Дора всё ещё в этом сомневалась и понимала, что поступает некрасиво она что же, подачку кидает бездомной собаке? но решила сказать. — Ты помнишь, два года назад я бросила балет? — Да, — настороженно кивнула Эшли, подавшись вперёд. Два года назад она была в этой компании лидером. Не уйди Дора из балета тогда, не получи травму, теперь всё сталось бы совсем по-другому, и Эшли это понимала — не нужна ей ни популярность, ни корона, ни свита, ничего… что нужно было самой Эшли. А если сейчас Дора вернётся в танцы, всё сложится ещё лучше! Ей будет совершенно некогда заниматься школьными делами, так ведь? Вряд ли она сможет и тренироваться, и поддерживать свою популярность на плаву. Да и потом: королева школы — балерина? Чушь какая-то. Эшли терпеливо ждала, что скажет подруга, но та почему-то поникла и притихла. Эшли тоже замолчала, ковыряясь в салате. — Просто… — спустя пару минут Дора снова начала и сразу запнулась, явно что-то обдумывая. Довериться было трудно, и на мгновение Дора подумала, а в самом ли деле они такие уж хорошие подруги, если ей приходится размышлять о таком пустяке. — Хочу попробовать всё с начала. Может быть, у меня получится. — Ты же говорила, с балетом покончено. — Я думала, ничего не выйдет, но… — Дора поморщилась. — Неважно, не бери в голову. Просто я хочу сказать заранее — всё свободное время буду, наверное, занята. — Ты говоришь так уверенно, — усмехнулась Эшли, помешивая соломинкой в банке с лимонадом. — Наверное, возможно, может быть. — Я пока сама не знаю, как и что, ясно? — Дора вздохнула. — Поэтому и отшила Рэя. Да и потом. Зачем он вообще мне нужен, Эш? Он ведь мне даже не нравится, по большому счёту. В конце концов, если у меня не будет времени на свидания и вечеринки, какой смысл держать его при себе? — И на вечеринки тоже у тебя времени не останется? — Эшли сложила на груди руки. — То есть, и ко мне на день рождения ты тоже не пойдёшь? — Я этого не говорила, мы же подруги, — возразила Дора. — Но к другим — скорее всего, нет. Ты пойми, в конце этого года будет прослушивание в Академию искусств в Сан-Франциско. Мне нужно столько всего наверстать. — Откуда такие мысли? Что, пару раз сходила к Мадам и воспрянула духом? Дора ничего не сказала, потому что Эшли уколола её очень справедливо. Она и сама так думала, но внутри уже накипело и перелилось через крышечку. Ей надоело сидеть на месте и ничего не делать, и потихоньку тупеть, помыкая Моникой и Сью. И потом, ну вот получит она свою корону королевы, а дальше что? Ненавистный Том засунет её в колледж… ну или мама — в свой, разницы-то никакой. Вряд ли Дора поступит. У неё никогда не было особенной тяги к учёбе. Если она провалит экзамены, что будет тогда? Куда она подастся? Что будет делать? Устроится на работу в здешнем магазинчике, или переедет в Сан-Франциско, чтобы без образования работать там продавщицей или официанткой? И то, и другое слишком унизительно даже не потому, что это всё дешёвый труд не для такой девушки, как она какой — такой? Слишком красивой для простецкой работы? Слишком особенной? А особенная ли ты, Дора — До-ро-ти — Дэвис, или просто пытаешься таковой казаться и привыкла к тому, что остальные девочки тебе заглядывают в рот? а потому, что она тогда ничем не лучше чёртового Калеба. — Ты будешь поступать туда? — спросила Эшли, но по тону её было ясно, что на эти вопросы ответ не нужен. — А как же планы Тома, или наши планы, и… не знаю, Дора — танцы?! Это какая-то ерунда. Я просто не ожидала от тебя. Думала, всё это уже в прошлом. Думала, это просто очередное твоё увлечение. — Возможно, и так. Но до конца октября я должна понять, смогу ли восстановиться и оттанцевать программу. Иначе придётся поступать, куда скажут родители, — печально закончила Дора и отвела взгляд, прикрыв глаза ресницами. — И готовиться к экзаменам. Она думала о чём-то, что Эшли было не понять. На мгновение той показалось — она видит прежнюю Дору, которую хорошо знала. Да, «та Дора» была красивой и интересной, и её легко приняли в компанию «крутых девчонок», но она, хотя и ценила лояльность к ней самых популярных учениц школы, держала дистанцию. Она пропадала в балетной студии, и больше тусовок её занимали танцы. Да, она тоже была той самой крутой, встречалась с красивым взрослым парнем из студии — ей все дико завидовали, взять хотя бы саму Эшли, но… в конце концов… пора оставить такую ерунду, как балет, в прошлом, ведь это же смешно. Такие девушки, как они — со своей репутацией, совершенно особенные, не похожие на других, те, на кого остальные мечтают быть похожими — не танцуют, мать его, скучный балет. В глубине души Эшли всегда понимала, что у Доры кишка тонка быть такой, какой она пыталась всем казаться, и рано или поздно та безразличная к популярности Дороти вылезет наружу из этой красивой яркой шкурки, которой она пытается обмануть своё окружение. Пожав плечами, Эшли ничего ей не сказала. А зачем? Если Дора бросит балет, с удвоенным остервенением, потеряв всё, возьмётся за единственное, что у неё в жизни останется — будет лелеять свою маску королевы старшей школы. Нет уж, пусть лучше танцует, пусть всё реже выбирается к ним на встречи. До конца года несколько месяцев: времени хватит, чтобы все попривыкли к простой истине — настоящая королева не она, а Эшли. В конце концов, однажды Дора подойдёт к этому столу и обнаружит, что её стул занят. Такое бывает, потому что порой с королев тоже спадают короны.

3

У Ноа очень болели мышцы. Болели каждый день. Это только казалось, что стойки Сото были плёвые: замри себе да стой в них, не нужно ведь ни махать руками, ни растягиваться, ничего — подумаешь, ну присел, оттопырил зад, поставил ноги на ширину плеч и вытянул руки. Но почему тогда после десяти минут так ломило икры? Почему руки казались теперь самую малость твёрже прежнего? Почему в школе во время игры с тренером в волейбол он стал будто бы выносливее? Ноа нравилось то, как он себя чувствовал после занятий у мастера Луны (про себя он называл его исключительно так, хотя сам Сото только смущённо смеялся и просил этого не делать), а потом он усиливал эти ощущения, регулярно занимаясь ещё и дома — утром и вечером. Сото сказал, что на следующей неделе они подключат общую физическую нагрузку: бег, отжимания, приседания и много чего ещё, но всё постепенно, потому что им некуда торопиться — хотя сам Ноа так не думал. Он страстно желал как можно скорее овладеть реальными боевыми навыками и здорово навалять чёрту Эйвори и его дружкам. И теперь, по вечерам лёжа в кровати, он зачарованно смотрел в потолок, и с тёмным удовольствием представлял, как будет их всех метелить, одного за другим. Бам! — его кулак похож на камень, пущенный из пращи, и он врезается в переносицу Эйвори. Бам! — и он расквасит ему нос, а потом ещё и губы, и изобьёт так, что это его дома папаша спросит, «кто тебя так отделал, сынок, неужели ты не мог дать ему сдачи?». В школу стало ходить легче. После победы над Эйвори Ноа обрёл кое-какую уверенность в том, что в другой раз ему снова удастся облапошить и его, и его компанию. Да, побег от врага для Ноа был сродни маленькой выигранной битве: не Бог весть что, но есть чем гордиться. Тем не менее, когда он встретил в классе Питера Бэнсона и тот подошёл к его парте, уже не удивился так, как удивился бы прежде. Бэнсон положил карандаш ему на стол (карандаш был совершенно новенький: очевидно, Бэнсон купил его или отдал собственный) и сказал: — Спасибо, что одолжил. Ноа пожал плечами, выкладывая из рюкзака, зашитого собственноручно после того, как Эйвори с дружками разорвали его, доклад по истории, с которым будет выступать сегодня. Тема — Древний Рим, смерть Цезаря. — Пустяки. Кстати… — подумав, прибавил он. — Спасибо и тебе за Большого Бена. Собственный голос показался ему несколько небрежным и на свой совсем не похожим. Ноа даже как-то сам этому удивился, но виду не подал. Питер опустился на свой стул. Он сидел справа, в центральном ряду и немного подальше от Ноа. Застенчиво ковыряя на указательном пальце заусенец, он хмыкнул: — Я просто споткнулся тогда, ты чего. — Но, помолчав, присовокупил, скопировав небрежный тон Ноа. — Пустяки. Ноа усмехнулся и посмотрел на Питера, отчего тот посветлел лицом. Его бесцветные голубые глаза за толстыми линзами круглых очков казались больше чем были, оттого он выглядел совсем уж хлюпиком. Тощее телосложение отличалось мальчишеской костлявостью. Он вырастет и останется таким же костлявым, мышцы не обрастут мясом, он будет просто долговязым и худым, как цапля. Зализанные светлые волосы — он пользовался гелем, ну не смешно ли? — поблёскивали в свете круглых ламп под потолком. Помолчав и оценив друг друга взглядами, Питер и Ноа были что два зверька в одной клетке. Пока боятся сблизиться, но деваться-то особенно некуда: приходится держаться вместе. Питер спросил: — А это правда был твой блокнот? Ну тот, что на той неделе… Ноа стало стыдно. Его снова коснулось то неловкое, душащее чувство, что он натворил какую-то ерунду и теперь за неё расплачивается. Блокнот был не просто блокнотом: Эйвори залез к нему в душу, в самые тёмные её закоулки, и вырвал оттуда те мерзкие, грязные, неприятные мысли, которые он никогда постоянно в уме-то и не держал, а потом показал их всем, развернул наизнанку, выпотрошил и наглумился: нате! Читайте, что думает про вас этот надменный тихоня из Сан-Франциско! Этот дебил со стрижкой под горшок! Но, покраснев, Ноа с вызовом ответил: — Мой. Питер усмехнулся, поправил очки и подметил: — Мне попалась страница про Тэда Ньюби. И… вообще-то ты прав там, хреновый из него президент класса. А галстук он носит вообще дебильный, типа, косит под президента Никсона. Ноа недоверчиво улыбнулся уголками губ. Питер кивнул ему и отвернулся, потому что прозвенел звонок и сказать ему было больше нечего… Но это было всё равно уже лучше, чем совсем ничего. И Ноа на уроке истории, дожидаясь своей очереди с докладом, чувствовал себя ещё более не так, как прежде. Правда, это чувство очень быстро улетучилось, потому что в столовой Карл Молли из команды Эйвори снова к нему пристал. Он прошёл мимо Ноа, стоявшего в очереди, и одним грубым, размашистым толчком столкнул с его подноса пакет с молоком. Пакет слетел вниз, всё молоко белой лужей выплеснулось и вытекло на пол, густые капли брызнули на ребят, которые стояли возле Ноа. Какие-то девчонки запищали от негодования, и никто в общем-то не стал разбираться, кто в этом был виноват — сердито смотрели и на самого Ноа, и Карлу в спину тоже, хотя понимали, что с Молли разбираться бессмысленно, он хулиган. Ноа стряхнул мокрые руки и молча потянулся за содовой. Ну и ладно, подумал он, подумаешь, этот идиот пролил моё молоко. Хотя внутри него всё клокотало и кипело от негодования и обиды, однако всё это затмило удивление, когда Бэнсон махнул ему рукой из-за столика возле высокой тощей пальмы. Ноа не мог своим глазам поверить. Его. Приглашают. Сесть. С собой! Пока предложение было в силе, он торопливо взял жёсткий, как камень, кекс и банку «Спрайта» и заторопился к Бэнсону и ещё парочке ребят гиковского вида: они исподлобья глядели на Ноа, но не протестовали, когда он опустил поднос и подсел к ним. — Привет, Дэвис, — усмехнулся Бэнсон. — Что, теперь пристал Молли? — Теперь он, — усмехнулся в ответ Ноа, и ребята долго поглядели друг на друга. Бэнсон кивнул. — Лиама он тоже вечно задевает. Ноа перевёл взгляд на хмурого смуглого парня с всклокоченными чёрными волосами. Подперев щёку неожиданно мускулистой рукой, мальчишка по имени Лиам поднял на Ноа глаза — чёрные, недружелюбные. — Заткнись и ешь свой обед, Бэнсон, — буркнул он и снова уткнулся в книгу. Другой мальчик был невысоким и щуплым. Ноа знал его. Его звали Джек Картер, и он был чертовски умным пацаном, который прекрасно сёк в физике и математике. Он даже посещал дополнительные занятия в старшей школе, потому что этих ему не хватало. Джек, на вид совершенно ничем не отличавшийся от других ребят, кроме разве что ростом, тем не менее был изгоем из-за своего интеллекта — к тому же, все считали его слабаком и ботаником, а это в школе сродни смертным грехам. Обед они жевали молча. Ноа в глубокой задумчивости пытался прикинуть, как ему улизнуть от Эйвори так же ловко, как вчера, тем более, сегодня ему придётся сложнее: Дора учится дольше, а потому ему придётс самостоятельно добраться до Сото Луны. Он ел пюре с горошком и почти не чувствовал вкуса — даже не из-за того, что еда эта была безвкусной в принципе и похожей на разведённый в подогретой воде крахмал, а когда тарелка опустела и Джек с Лиамом забрали свои подносы, Питер тоже встал и вдруг спросил: — Послушай, ты ведь живёшь в пятом доме на Карлсбад-стрит? — Да, — удивился Ноа и даже не стал изворачиваться, так внезапно это было. Питер усмехнулся, поправил лямку рюкзака на плече и рассмеялся. — У тебя глаза как по десятицентовику, видел бы ты свою рожу со стороны. — Она будет ничем не симпатичнее твоей, — беззлобно огрызнулся Ноа. Питер, посмеиваясь, покачал головой. — Ты просто не понял, Дэвис. У вас дом пятый, а у меня — восьмой. Мы соседи. А летом ты ещё развозил газеты… — Да, — сознался Ноа и вспыхнул до кончиков ушей. — Вот это ничего себе. — Ага, круто совпало. — Бэнсон почесал бледную щёку, которая тут же разрумянилась. — Я подумал… Может, сегодня поедем домой вместе, раз такое дело? — Оу. Ноа подхватил рюкзак и поднос, дошёл с Питером до мусорного бака и выкинул туда пустую банку, салфетки и целлофановый пакетик из-под кекса. Всё это время он молчал. Питер быстро отправил свой мусор вслед за его и вышел из столовой. — Ну так что? — Не могу, — с сожалением признался Ноа. Питер угрюмо хмыкнул. — Нет, ты не понял, правда не могу. Я сегодня еду в центр после уроков. У меня там… занятия. — Какие? — Ну… — Ноа замялся. Вместе с Бэнсоном они шли по коридору, лавируя между других учеников. Ребят было очень много, никто не замечал двух мальчишек, точно они были невидимками. Ноа остановился возле серебристого металлического шкафчика, ввёл цифровой код и сложил туда одни учебники, взяв другие. — Ладно, — великодушно сказал Бэнсон и развернулся, собираясь уйти. — Я, в общем-то, не в обиде, если ты просто не хочешь. — Да нет! — зачем-то принялся опрадвываться Ноа. Просто Питер был первым, кто за такое долгое время хоть как-то по-нормальному заговорил с ним, пригласил подсесть к себе. — Я серьёзно. Я беру уроки ушу в новой школе, которая открылась в городе. — Школа ушу в старой студии аэробики? — воспрянул Питер. Глаза за толстыми линзами его очков завистливо заблестели. — Иди ты. Пургу гонишь! — Чтоб я сдох, — польщённо улыбнулся Ноа. — Чёрт! — протянул Питер и прислонился спиной к дверце соседнего шкафчика. — Я видел листовки в школе и взял одну до того, как жирдяй Браун их выкинул. А что, там правда учат ушу? Жирдяем Брауном звали школьного охранника, в принципе, этим прозвищем подметив самую главную его черту: ему действительно не мешало бы сбросить лишний вес, и уж конечно, он не мог угнаться ни за одним школьным нарушителем, за что его вечно награждали смешками и подколами. — Я пока не знаю, — честно признался Ноа и потёр шею. — Я ещё не выучил никаких ката или… как там у них это… короче, мне пока ещё не показывали, как нужно драться. — А чем тогда ты там занимаешься? — Ну, мастер Луна учит меня стойкам… — Мастер Луна?! — с ещё большей завистью выдохнул Питер и хлопнул в раскрытую ладонь кулаком. — Чёрт, чёрт, Дэвис! Я тоже туда хочу! И прежде, чем Ноа успел сообразить, из него вырвались слова — совершенно сами по-себе: — Без проблем. Пошли со мной после уроков. Он тут же прикусил язык и захлопнул рот, но было поздно. Бэнсон едва не подпрыгнул: — Конечно хочу, о чём может быть разговор, Дэвис?! А этот твой мастер — он не будет против? — Думаю, нет, — уже менее уверенно сказал Ноа и закрыл шкафчик. — А какой он? Старый, как мистер Мияги в «Парне-каратисте»? — Нет, — Ноа вдруг стало смешно, и он впрямь фыркнул, улыбнувшись Питеру. — Он молодой, здоровенный и очень добрый. Он классный, понимаешь? Питер кивнул. Он понял, потому что таким тоном, каким Ноа говорил, сразу представлялся в самом деле самый классный человек из всех живущих на земле. — Он как… — Ноа попытался подобрать сравнение и быстро сказал. — Точняк. Он как Джет Ли в «Храме Шаолиня». Такой же крутой. — Вау, — с чувством сказал Питер. Они дошли до класса каждый со своими мыслями. Уже прозвенел звонок, а они всё не решались зайти. Ноа светился от радости, что он произвёл такое впечатление на Бэнсона. Понимая, что пора на урок, они хотели продолжить разговор. Питер быстро сказал прежде, чем Ноа не передумал: — Так значит, после уроков дуем в центр? На школьном автобусе нас подбросят. — Нет, — возразил Ноа. — Я езжу на городском, чтобы улизнуть от Эйвори. Если они узнают, что я хожу в школу, будет кошмар. Они меня вздуют раньше, чем я выучу хоть что-нибудь полезное. Так что… — У меня нет при себе карманных, — расстроился Питер. — Не беда! — отмахнулся Ноа. — У меня есть мелочь, я заплачу за билет. Ну так что? Поедешь со мной? — Какие вопросы! — ободрился Бэнсон и просиял. — Конечно, да, да, да!

4

После уроков Дора стремительно побежала на автобус, зная, что Ноа сегодня добирается школы Сото сам. Хотя она понимала, что он уже взрослый парень и в его возрасте она спокойно приезжала домой на автобусе, а в выходные точно так же добиралась до центра с подругами, но у него, как ни крути, была совсем другая история. Она не хотела найти его лежащим в кустах возле спортивного стадиона, избитым и несчастным, в конце концов, родной по крови он был ей или нет, но он всё ещё оставался её братом. Всю дорогу до центра Дора задумчиво ковыряла заусенец на безымянном пальце — и только когда задрала его, дёрнув особенно больно, отчего пошла кровь, спохватилась и перестала, злясь на себя. Вот же глупая! Однако вместе с тем сразу пришло воспоминание двухлетней давности: грызть ногти всегда было её привычкой, от которой приходилось отучаться, поскольку руки должны быть в полном порядке. Как говорила Мадам, «ты же балерина, моя дорогая, и на сцене в тебе всё должно быть опрятно и прекрасно»: хотя потом они с группой посмеивались насчёт совсем некрасивых мозолей на ногах, выступающих косточек и потемневших ногтей из-за постоянных ударов или давления, ведь им часто приходилось стоять на полу-пальцах. Тем не менее, этого зритель не увидит: все травмы и раны скрыты под пуантами, а мозоли… ну и что, подумаешь, мозоли. Как же научишься танцевать без них? Чертыхаясь себе под нос, Дора поискала в сумке пластырь или салфетку, но ничего подходящего не нашла. Пришлось выбежать из автобуса, зажимая кровоточащий палец и надеясь не испачкать светлое платье. Торопливо перейдя через дорогу и свернув за угол, знакомым маршрутом она быстро добралась до школы ушу, над которой по-прежнему не наблюдалось никакой вывески… Зато двери были как обычно гостеприимно распахнуты, а из них доносилось громкое, раскатистое «ха!». Немного замедлив шаг, Дора осторожно заглянула в окно и вздрогнула, увидев, что кроме Ноа, переодевшегося в спортивную форму, там был ещё какой-то мальчик в очках: он стоял в углу в стойке сомкнутого шага, бинбу, с восторгом глядя на Сото. Тот, одетый в свободную рубашку-ифу, как всегда разгильдяйски расстёгнутую на несколько пуговиц, показывал Ноа некоторые удары — а тот повторял. — Повторим ещё раз, — громко сказал Сото и встал в позу лучника, изящно отведя назад ногу и согнув другую в колене. — Все стойки — это бусин. То, как ты держишь кисти… Он скользнул из одной стойки в другую: присев на правую ногу, оттянул левую в сторону, так, что она почти лежала на земле. Он немного подался торсом вперёд. Каждая мышца его тела была напряжена, поза выражала готовность и к атаке, и к защите. Она напомнила Доре охотящегося тигра, притаившегося перед прыжком. Сото сжал кулаки, отвёл их на уровень пояса одним плавным, но чётким движением, каждым из них словно ставил точку в отдельном высказывании — и поднял руки на уровень груди. Дора заворожённо прильнула к пыльному стеклу, наблюдая за Сото Луной: теперь его стойка полностью напоминала тигриную, когда он так напряг пальцы и округлил ладонь, что его руки стали похожи на кошачьи лапы с кривыми острыми когтями. Она с трудом оторвала взгляд и незаметно прокралась к порогу, встав в дверях и тихонько прислонившись к косяку плечом. — … то, как ты держишь кисти, называется шоу-син, — продолжил Сото, не заметив Дору. — Это «хучжуа», тигриные когти. «Я знала! Знала, на что это похоже!» — восторжествовала Дора. — А это — «иньчжуа», когти орла, — сказал он, собрав пальцы в подобие щёпоти и согнув их. — Покажу несколько ударов. Динчжоу… Он легко встал из этой стойки в другую, медленно кружа возле Ноа. Мальчик внимательно следил за учителем и за тем, как тот сделал прямой выпад локтем. — Это называется паньчжоу… — он выполнил боковой удар локтем и вместе с тем высоко махнул ногой в сторону, с мощным звуком рассекая воздух. — А это — цэтитуй, боковой удар. Все удары ногами — туй фа. — А прыжки, мас… мистер Луна? — спросил Ноа. Тогда Сото, лёгкий, как перо, бесшумный, как тень, словно ему не стоило это никаких усилий, высоко взвился в воздух. Доре эта техника очень напомнила перекидной балетный прыжок, такой же сильный и красивый, и тоже нужно было оттолкнуться как следует одной ногой и подкинуть своё тело вверх, изящно прогнувшись в спине. Только у Сото это всё же выглядело куда более грозно. Его прыжки были исполнены грации и несокрушимой силы, будто он в любой момент мог ударить кого-то. — Прыжки — юэтяо, — сказал он, опустившись на обе ноги. — Но ты слишком многого хочешь, Ноа. Запомни, мы будем учить это… — … постепенно, — кисло продолжил Ноа, закатив глаза. Сото заулыбался, закивал ему. — Да, именно так. Ну что, Питер, ты можешь выйти из стойки. — Правда? — подал голос мальчик в очках. По лицу его градом тёк пот. Как только Сото разрешил отдохнуть, он устало сгорбился и с громким выдохом повалился на маты. — Какое блаженство… а я-то думал, что сложного — ну стой себе столбом и всё тут. — Ноа, — Сото подошёл к столу для игры в маджонг и взял с него полотенце, вытерев себе шею и грудь под ифу. — До пятницы ты можешь не приходить сюда: тренируйте стойки вместе с Питером, и не беспокойся: за эти дни я не возьму с вас платы. — Что вы, мистер Луна, всё в порядке, — смутился Ноа и улыбнулся. — Мой папа, он… э-э-э… совершенно не против. — Правда? — вскинул брови Сото. — Что ж, тогда хорошо. Имейте в виду: в пятницу мы будем стоять в стойках вместе, и время задаю я. — О Боже, — пробормотал Ноа и поплёлся к выходу. Следом за ним с матов поднялся и Питер, устало шаркая ногами. — Ладно. До свиданья, мистер Луна. — До встречи, мастер, — несмотря на вымотанность, Питер широко улыбнулся Сото на прощание, и тот покачал головой, развернувшись к дверям: — Я говорил, что не нужно меня так назы… Он запнулся, увидев, что Дора уже пришла. Она пристально проводила взглядом брата, коснувшись его плеча рукой: — Можешь подождать меня здесь, мозгляк, и поедем домой вместе. Что скажешь? — Мы с Питом соседи, оказывается, — хмуро сказал Ноа. — Так что сами доберёмся. Ничего, не переживай. — То есть… мне что, не нужно больше тебя провожать? — Сегодня — нет, — зевнул Ноа. — Ладно. Дома встретимся, о’кей? — О’кей, — растерянно сказала она и подождала, пока мальчишки выйдут из школы, краем уха уловив восторженный возглас Питера: — Кто эта девчонка? — Моя сводная сестра. Их голоса звучали всё дальше и дальше, пока не исчезли за поворотом: — Чёрт, Дэвис, почему ты не рассказывал, что у тебя такая горячая сестра?! — Слушай, Бэнсон. Я ведь могу тебя и поколотить, знаешь ли… Сото усмехнулся, подойдя ближе к Доре и складывая полотенце. Оставаться с ней одной ему было немного неловко, и это читалось по его движениям, ставшим скованными. Если прежде он был на своей территории и преподавал ушу, то теперь, приняв предложение Мадам, толком сам не знал, что нужно делать. Дора развела руками, продемонстрировав большую сумку у себя на плече: — Мне нужно будет переодеться и немного разогреть связки. Ну и пуанты обуть. — Без проблем, — спохватился Сото. — Можешь сделать это в подсо… э-э-э, в смысле, в моём кабинете. — Ладно, — улыбнулась она и окинула взглядом его ифу и свободные брюки. — Тебе бы тоже не мешало надеть что-нибудь более… сидящее по фигуре? — Зачем это? — насторожился Сото. Дора пожала плечами. — Так удобнее? И Мадам проще видеть, как работает твоё тело и мышцы, всё ли ты делаешь правильно. Ну… в общем… — ей стало неловко, и она рассмеялась. — Это балет, Сото. Привыкай. — Это вряд ли, — беспокойно ответил он и потёр затылок, прислонившись к стене и глядя вслед Доре. Девушка спряталась в кабинете и довольно быстро сменила своё платье на ставшие непривычными тонкие лосины, специальный тренировочный купальник и тоненькую прозрачную юбку, едва прикрывающую бёдра. Она вынесла с собой длинные шерстяные гетры и болеро, а затем, уже в таком виде, присела на край мата, прилаживая на ногах пуанты. Сото, задумчиво разглядывая Дору — кроме белых лосин и стареньких розовых пуант, всё прочее было чёрным — обошёл её стороной и удалился в кабинет, чтобы там как следует порыться в коробке с одеждой. Дора была уже готова и закалывала узел шпильками, когда в открытые двери вплыла Мадам. Лицо её было почти всё скрыто под шляпой и солнцезащитными очками; кружевная кофточка прикрывала плечи. Сегодня она щеголяла в опрятных брюках, подкатанных на семь-восьмых, чтобы Мадам могла продемонстрировать щиколотки, увы, уже не такие тонкие и красивые, как в молодости. — А вот и ты, дорогая, — громко произнесла она и ойкнула, прижав ладонь к губам. — Не думала, что здесь такая чудесная акустика. С собой она принесла магнитофон и небольшой бумажный пакет. Дора легонько подбежала к ней и забрала тяжёлую технику. Пакет Мадам не отдала: — Это для Сото. Я как знала, что он решит тренироваться в своих балахонах, и кое-что ему принесла. — Вы как в воду глядели, Мадам, — улыбнулась Дора. — Пустяки, — та поморщилась. — Где он? — Вон там, в подсо… то есть, в кабинете, — исправилась Дора и с любопытством проследила за своей учительницей, которая стремительным деловитым шагом подошла к двери и постучалась костяшками пальцев. — Сото, mon cher, — бодрым голосом позвала она, явно очень воодушевлённая предстоящим занятием. — Будь любезен, открой. Я принесла тебе форму. — Форму? — буркнул он из-за двери и, приотворив её, забрал у Мадам пакет. — А как вы угадали с размером? — полюбопытствовала Дора, натягивая гетры. — Ну, скажем так, — Мадам улыбнулась. — У меня хорошо намётан на это глаз. Но не прошло и пяти минут, как Сото возмущённо открыл кабинет и показался оттуда одетым по пояс в обтягивающую майку без рукавов, старательно прикрывая нижнюю часть тела полотенцем: — Мадам, это вообще что?! — Форма, — невозмутимо ответила она и добавила. — Я гляжу, ты не стал надевать трико… — Нет, Мадам, не стал! — вспыхнул он и резко взглянул на Дору, когда та фыркнула и тут же прикрыла рот рукой. — Что смешного? Что смешного?! Мадам, я не могу так выйти на… в… никуда! — Что за ерунда, — отмахнулась она и отошла чуть подальше. — Ну хорошо, можешь остаться наверху в том, что есть, но в твоих широких штанах тренироваться никак не возможно. Я должна, в конце концов, всё как следует видеть. — В этих колготках вы увидите не только всё, но даже больше, — пообещал разгневанный побелевший Сото. — Нет, я отказываюсь. — Ну, полно, полно, — Мадам строго взглянула на Дору, которая очень старалась не расхохотаться. Та лишь зажала рот ладонью. Сото угрюмо прищурился в ответ. — Брось, такого взрослого мужчину, как ты, вряд ли что-либо смутит. И уж точно не такая ерунда, как это. Сото, это только часть нашей балетной формы. Спроси у меня… нет, спроси у Доры — так тренировались все в твоём классе, милая? — Да, — выдавила она и состроила серьёзное выражение лица. — Разумеется. Конечно. — Вы меня разыгрываете, — потрясённо выдохнул Сото. — Дора, поклянись. — Подожди, но ты что же, никогда не был на балете? И не видел, в чём танцуют мужчины? — уже по-настоящему удивилась Мадам. Сото небрежно поморщился. Подоткнув полотенце на поясе, он сложил на груди руки, угрюмо глядя в сторону. Щёки его покрылись ярким румянцем. — Не доводилось. Меня до встречи с вами совсем не интересовал театр. Тем более, балет. — А как насчёт китайского балета? — Матушка моя любит больше оперу… эй! — Он возмутился, когда Мадам потянулась за его полотенцем. — Я не ожидал этого от вас! — Сото, хватит ломаться, и давай уже наконец-то займёмся делом, — вздохнула она и примирительно прибавила. — Хочешь, я поищу тебе что-нибудь не такое жутко облегающее. — Хочешь, я одолжу тебе свою юбку, — ухмыльнулась Дора, и Сото бросил на неё сердитый, обжигающий взгляд с прищуром. Они словно одними глазами бросали друг другу молчаливый вызов. Дора смотрела на Сото, не прекращая улыбаться, скользила взглядом от бритой макушки с коротким ёжиком тёмных волос до ступней в мягких кожаных туфлях, которыми он словно врос в пол. Между ними чувствовалось то странное напряжение, та искра, которая вот-вот вспыхнет в яркое пламя и разгорится так, что сожжёт всё вокруг — и Мадам, ощутив это кожей, подавила понимающую улыбку в уголках тонких губ. — Ладно, — примирительно сказала она, — s'il te plaît, pardonne-moi mon ami, но не будем тратить время — у меня через полтора часа занятия с учениками. Поторопимся. Услышав это, Дора незаметно опустила ресницы, словно задумавшись о чём-то своём, и с некоторой печалью посмотрела вбок. Когда-то и она была в числе этих учеников, но потом всё изменилось. Её жизнь стала другой — как и она сама. Хотела ли она этого? Нет, конечно же, нет: так просто случилось, и она даже не винила теперь Калеба или ту девушку, с которой он закрутил отношения вместо Доры. Это могло произойти с кем угодно, а произошло с ней. Может быть, Том прав, когда говорил, что ей не хватает спортивного духу и она слаба, раз не способна сама справиться с такой ерундой? Ведь дело даже не в больной ноге. Мышцы можно разработать, как и связки, и очень многие балерины возвращались в строй после гораздо более страшных травм. Однако Дора приходила в ступор, когда партнёр по партии — не Калеб, совсем другой человек, любой, совершенно любой человек — протягивал к ней руки и она не могла доверить себя и своё тело, и не выдерживала, когда её поднимали высоко вверх или просто прикасались к ней… Что-то заставляло её вмиг отступать, убегать, бояться. Тело не подчинялось, сердце билось в груди с такой силой, что казалось ударами молота, а кровь пульсировала в висках. Дора на физическом уровне не могла вложить свои руки в чужие во время танца, почувствовать прикосновение, отдавать и отдаваться. В чужих руках после того падения ей становилось так плохо, что в первые разы её тут же тошнило прямо в студии. И хотя Мадам ничего не говорила и не утверждала, не ставила диагнозов и не мусолила это, но становилось ясно: без доверия своему партнёру Дора не может танцевать. С тех пор, как прекратилась её практика в студии, снова серьёзно разболелась нога. Удивительно, но Дора не останавливала тренировки и занималась дома, делая это так регулярно, как могла — однако понимала, что её мечта стать балериной и танцевать на сцене сан-францискского театра разбита, уничтожена в пыль. И хотя она с тоской понимала, что теперь это совсем не её цель, и она проживёт жизнь другую, вполне заурядную, не ту, о которой грезила, но слова Мадам вспоминала постоянно. Мадам не раз рассказывала ей и другим девочкам о своих выступлениях во Франции, Италии, других городах Штатов — и даже в России, вотчине классической, признанной самой утончённой и профессиональной школе балета. Дора вспомнила себя в тот день, когда ей исполнилось девять: после школы она безропотно отправилась на тренировку, маленькая и тоненькая, хрупкая тростинка, подхватив любимую лиловую сумку с балетной формой, сама села на автобус и доехала до студии Мадам, потому что мама задерживалась на работе и не могла её отвезти. И там, после урока, оттанцевав что и сколько положено, она, не надеясь на поздравления, ощутила растерянную, нежную радость, потому что Мадам не забыла про её праздник и угостила всех учениц вкусными сухарями-бискотти, которые всегда готовила сама. Девочки поздравили её, обняли по очереди, Мадам пригласила всех пить чай и достала фарфоровые чашечки, элегантные и расписанные вручную: она всегда хранила их в студии в специальном буфете. Дора помнила то ощущение счастья, тот вкус сладковатых цукатов и орехов на языке, которые были для неё лучше любого торта и пирожного. Помнила, как она вместе с другими ученицами устроилась вокруг Мадам, уплетая бискотти и запивая их несладким чаем, и Мадам рассказывала, как жила в России полгода и рукоплескала Галине Улановой и Майе Плисецкой, Аггрипине Вагановой и Анне Павловой. Она рассказывала, как училась и переучивалась под руководством балетмейстеров классической русской школы балета — и как осталась впоследствии ещё на семь долгих лет там, в холодном Санкт-Петербурге, чтобы увезти себе на родину искусство танца, которым восхищается весь мир. В то время ей и пришла в голову мечта не просто танцевать самой, но открыть свою школу. Она воплотила эту задумку только через пятнадцать лет, когда пришло понимание, что пора уйти на покой и оставить сцену. Мадам говорила… и в глазах её мелькали призраки великолепного прошлого, сверкания тех надежд и чаяний, которые наполняли её живительной силой. С того дня Дора обрела собственную мечту — профессионально танцевать, объездить со своим искусством весь свет и, если она будет достаточно упорна, прославиться настолько, чтобы её имя вписали рядом с именами лучших танцовщиц… а потом, когда придёт её время, передать мастерство другим. Стать второй Мадам для кого-то. Для таких же девочек с горящими глазами, какие сидели в круге, в старой студии, среди зыбких сумеречных теней. В тот волшебный вечер, когда Дора села в мамину машину после балетного занятия, она сказала, что Мадам подарила ей мечту — а мама только расплакалась, крепко обняв свою дочь. В ту секунду Дора ощутила, как мама гордится ею. Как она сама гордилась собой. Всё это пролетело перед её внутренним взором, как миг. Теперь уже не она, а другие девочки ждали мадам у дверей студии, а она потеряла два года, не в силах преодолеть себя. Она посещала школьного психолога: та — молодая женщина, стремящаяся помочь, но не знающая, как — конечно, ничего не сделала для Дороти. Что она могла, штатный сотрудник захудалой школы на острове? Её советы были не полезнее глупых статей из журнала «Кул гёрлс», которыми зачитывались зубрилки и неудачницы в библиотечных подшивках. А ведь она, Дороти Дэвис, вовсе не такая. Она не зубрилка, не заучка, не кандидат в президенты класса и, как выяснилось — ведь врать себе дальше просто невозможно — даже не королева школы и не самая популярная девчонка, как бы ни старалась ею казаться. Потеряв себя, Дора потеряла всё, в том числе — стремление к будущему, и окончания выпускного класса ждала почти как конца света: внешне спокойная, по-прежнему красивая, собранная, насмешливая и хладнокровная, а внутри… внутри всё естество кричало и рыдало, захлёбывалось и металось, не зная, куда податься и что делать, когда единственное, чем она жила и дышала, навсегда ушло. — Дора? Она вздрогнула и испуганно огляделась. Мадам настраивала магнитофон, а её позвал Сото. На лице его отразилось беспокойство. Подойдя к Дороти ближе, он безо всякого шутовства бросил на маты дурацкое полотенце, будто его деланый гнев больше не имел никакого значения, и осторожно опустил ладонь ей на плечо. — Что-то случилось? — С чего ты взял? — посторонилась она, вспыхнув. Чтобы скрыть своё стеснение, насмешливо бросила. — Всё же ты надел трико. — Чего только не сделаешь, чтобы ты начала танцевать, — вздохнул он и развёл руками. В светло-сером трико он действительно выглядел потешно, учитывая, что был гораздо более рослым и мощным, чем все ребята, танцевавшие балет. Дора могла бы с натяжкой допустить, что в таком виде он пойдёт колотить по боксёрской груше или метать спортивный снаряд… Похоже, Сото и сам понимал, как забавно смотрится, потому что не скрыл дурашливой доброй улыбки. Тем не менее, когда Мадам включила музыку и позвала обоих к себе, Дора залюбовалась на его теперь уже открытое любому взору тело: на широкую мускулистую шею, загривок, переходящий в развитую спину и мощные плечи, на тяжёлую грудь и узловатые бока, нависшие над бёдрами с выпуклыми мышцами, которые лоснились и просвечивали сквозь тонкую ткань, обтянувшую каждый дюйм. Настолько гармонично сложенного мужчины Дора не видела, хотя с девочками на занятиях они часто обсуждали мужскую красоту — и она полагала, что всегда клала глаз на более высоких и изящных юношей. Но только теперь её ладони, как всегда в присутствии Сото, вспотели, а по спине пробежала холодная дрожь. Он шёл вразвалочку, устало и вальяжно, и страшно напомнил Доре дальневосточного леопарда из передачи Би-Би-Си, на которые так залипал Ноа: такое же могучее тело, небольшая голова с живыми блестящими глазами, острый, любопытный взгляд, мягкая походка. А если смотреть за ним со спины, так можно и вовсе заглядеться… — Дора, — с нажимом сказала Мадам, — так ты идёшь? Тогда, отвлёкшись, девушка взглянула на стену близ окон, куда указывала Мадам, и ужасно покраснела. Сердце забилось ещё быстрее. Она сжала и разжала кулаки, пробормотав: — Это… — Это станок, да. Я отдала Сото свой старый: свой-то я в этом году поменяла… Дора перевела поражённый взгляд с Мадам на Сото, покачав головой: — Да зачем же это… Ты ведь… это же школа ушу, а не… — Мне удобнее заниматься с тобой здесь, — поспешно сказал он, опустив взгляд, и пожал плечами. — А какие уроки балета без станка? И потом: не бойся: он не будет лишним. Я как-нибудь приспособлю его к месту. Дора поджала губы и молча кивнула. Она не могла поблагодарить его, потому что слёзы подкатили к самым глазам, а в горле встал ком. Она не могла бы выдавить ни слова, потому что голос неизменно бы выдал её — и только выдохнула, поспешно подойдя к станку и положив на него руку. — Ты тоже, — кивнула ему Мадам. — И делай всё, что я скажу. У тебя неплохая физическая подготовка, да и ушу в своём роде — тоже танец. Думаю, ты со всем справишься. Ну что же, — она с гордостью оглядела своих учеников, вставших друг за другом, и легонько похлопала в ладоши. — И-и-и, на три такта, начали!