Отрицание

Знать бы хотя бы где ты, с кем ты?

Тепло ли там? Я-то на твоей планете

Слать бы тебе конверты, как Кай Герде

Кубики изо льда прямиком в никуда

Знать бы хотя бы с кем ты да как ты?

Честно, кормлю кота, поливаю кактус

В гости к тебе идти по парапету

И не верить бреду, что тебя нету

Бумбокс — Та4то

В конце туннеля яркий свет слепой звезды

Подошвы на сухой листве оставят следы

Ещё под кожей бьётся пульс, и надо жить

Я больше может не вернусь

А может, я с тобой останусь

Останусь пеплом на губах

Останусь пламенем в глазах

В твоих руках дыханьем ветра

Останусь снегом на щеке

Останусь светом вдалеке

Я для тебя останусь светом

Город 312 — Останусь

Больно. Больно. Больно. С тех пор, как я очнулся, ко мне в палату каждый день приходит психолог. Я демонстративно вставляю наушники в уши и всем своим видом показываю ему, насколько мне на него похуй. Когда он пришел в первый раз, я послушал его ровно тридцать секунд, после чего сымитировал припадок, и меня тут же окружила куча врачей и медсестер. Я провалялся в коме месяц. Очевидно, спустя месяц я хотел бы видеть рядом кого-то ближе казенного мозгоправа. Проблема только в том, что родителей моих давно точат черви, а всех, кто юридически не имеет ко мне отношения, в реанимацию не пускают. Своими выходками я еще и пребывание себе там продлил. Долбоеб. Спустя неделю после того как меня перевели в обычную палату, психолог взмолился, чтобы я послушал его хотя бы пять минут, но меня хватило всего на одну, потому что он снова начал говорить о том, как ему жаль, что я прохожу через такую тяжелую потерю, что он хочет помочь и бла-бла-бла… Херня. Я послал его на хуй. Больше он не приходил. Два раза приходила Вика, но я притворялся спящим. Она, конечно, не поверила, но дергать меня не стала. Посидела рядом молча и ушла. Врачи постоянно говорят о том, как мне повезло. Сыпят какими-то терминами — гипоксия, субдуральная гематома, гипотермия… Я нихуя не понимаю и просто киваю. Проще говоря, я отделался ушибами и какими-то проблемами с мозгом, из-за которых меня ввели в медикаментозную кому. Но на это мне, честно говоря, насрать. Первое, что я спросил, открыв глаза и обнаружив, что могу говорить, было: — Где Ангелина? Молчание. Никто ничего не говорил. Просто суетились вокруг, меняли капельницы, о чем-то шушукались, как будто я, блять, уже призрак. Как будто нет меня, и вопросов моих нет, и чувств тоже. Я с психу закатил истерику главврачу, а тот сказал: — Вы сами едва выжили. Давайте сначала поставим вас на ноги, а потом будем говорить о других. Конечно, когда они прислали психолога, все стало ясно. Вот только поверить я в это не мог. Не хотел. И до сих пор не хочу. Ангелы не умирают. Она сама так говорила. Значит, она где-то рядом. Я просто ее не вижу.

***

Через пару недель меня выписали с мешком рецептов и посоветовали избегать нагрузок, алкоголя и стрессов. Я ехал домой с четким ощущением того, что меня ждут. Что я открою дверь, а она выйдет в коридор, улыбнется своей особенной улыбкой, которую вижу только я, и обнимет меня, касаясь шеи прохладными пальцами. Я выдохну, прижму ее к себе покрепче и уткнусь носом в ее волосы, которые всегда пахнут миндалем и цветами. Я бы этот запах себе на подкорку мозга прописал. Чтоб только им и дышать. Квартира ничем не пахла. Пустота да пыль. В коридоре меня никто не встретил. Все осталось точно таким же, как в тот день, когда мы уехали отсюда вдвоем. Я прошелся по комнатам, даже в шкаф заглянул. Никого. В груди начинает нарастать неприятная тяжесть. Собираю себя в кучу и отбрасываю это ощущение. Хуйня это все. Невозможно такое, чтоб она меня вот так оставила. Наверное, я просто еще не проснулся. Вот лягу сейчас, засну, а потом проснусь окончательно, а она сопит рядом, закинув на меня ногу. Точно. Так и сделаю.

***

Утро. Постель пустая и холодная. Эмоции подкатывают. Давлю их, как могу, и плетусь на кухню. В холодильнике — внезапно — бутылка молока, какие-то продукты, в шкафчике — свежий хлеб и пачка кофе. — Вика, затычка в любой жопе, — ворчу, но преисполняюсь благодарностью. Она мой единственный друг. Странно, наверное, что у тридцатилетнего мужика нет компании пацанов, но я так привык к тому, что она мой бро лет с пятнадцати, что мне никто и не нужен был. Конечно, пока не появилась Ангелина. Нет. Стоп. Заткнись. На автомате заправляю кофемашину, сооружаю себе несколько бутербродов и, пока варится кофе, тащусь чистить зубы. Квартира кажется какой-то несуразно огромной. И слишком пустой. В ванной на крючке висит ее халат. Стараюсь на него не смотреть. Вообще стараюсь не смотреть никуда, только под ноги. Даже на зеркало глаз не поднимаю. Зачем себе настроение портить кривой рожей? Кофе готов. Беру кружку, подношу ко рту и тут же чувствую, как к горлу подкатывает кислота. В глазах темнеет, по телу пробегает крупная дрожь, руки начинают трястись. Выливаю все к хуям. С психу швыряю кружку в мусорное ведро, туда же летит упаковка кофе. Не могу. Больше не могу. Бутерброды на вкус как картон. Давлюсь ими, запиваю водой. Завтракаю и думаю — понятия не имею, что дальше делать. Чем заняться-то? Выпал из жизни на полтора месяца. Так странно — я спал, а мир вокруг жил дальше. Она ушла, а мир не остановился и Земля не сошла с оси. Никто ничего не заметил, словно и не произошло ничего особенного. Завались, блять. Никто никуда не уходил. Это просто невозможно. Она не могла так поступить. Вика. Надо позвонить Вике. Она меня быстро в чувство приведет. Негнущимися пальцами тыкаю в экран телефона и набираю ее номер. Гудки. Три. Пять. Семь. Слишком долго. — Левин! — Привет, — выдавливаю я с усилием. — Ты… ты как? — какой идиотский вопрос. — Да хуй знает… Нормально. Выписали. Она замолкает ненадолго. Слышу только ее неровное дыхание, как всегда, когда она волнуется. — Макс. — Да? — Тебе не обязательно притворяться передо мной. — Да не притворяюсь я, — начинаю жалеть, что ей позвонил. — Если хочешь об этом поговорить, я всегда… — Не хочу, — перебиваю я. — Я тут… занят. Попозже наберу. — Хорошо, — она выдерживает небольшую паузу. –- Ты же знаешь, что я всегда рядом? — Знаю. Спасибо, — благодарность царапает горло наждаком. Глотаю его и кладу трубку, не дожидаясь следующей реплики. Ненавижу, когда со мной разговаривают, как с ребенком. Пусть все идут к чертям. Мне не нужно ничье сочувствие. Ничего страшного не произошло.

***

Просидел дома три дня. Спал, смотрел в окно, иногда заставлял себя что-то съесть, чтобы голова не кружилась, глотал лекарства. Телефон выключил, хотя мне никто и не звонил. Вика что-то писала, но я даже не прочел. Старался особо не ходить по квартире, но все равно постоянно натыкался взглядом на ее вещи. Любимая кружка на сушилке, шарф на вешалке, косметика в ванной. Ничего не трогаю, не перекладываю и не прячу. Хочу, чтобы все оставалось на своих местах. Она вернется. Я это точно знаю. Иногда казалось, что время стало вязким, как мед. День тянулся, пока не начинало темнеть, и только тогда я понимал, что опять ничего не сделал. На четвертый день проснулся от звонка в дверь. Лежал в кровати, изучал потолок и просто ждал, пока этот мерзкий звон прекратится. Не дождался — он сменился ударами. Кто-то снаружи барабанил в дверь еще минут пять, прежде чем я услышал звук поворачивающегося ключа. Блять. — Макс, ебаный насос, я думала ты тут повесился! — в спальню влетает разъяренная Вика. — Какого хуя ты выключил телефон? — Зачем было звонить, если у тебя есть ключи? — отвечаю вопросом на вопрос. — Банальная вежливость, Левин. Скажи спасибо, что я ментов не вызвала. Вскрывали бы дверь болгаркой. — Спасибо, — я отворачиваюсь от нее и укрываюсь одеялом с головой. «Повесился», надо же. И в мыслях не было. — Ну нет, разлагаться я тебе не дам, — она срывает с меня одеяло и откидывает его в сторону. — Вставай! Да еб твою мать. — Райдос, иди на хуй, — начинаю злиться я. — У меня все нормально. Я отдыхаю. Я из комы недавно вылез, вообще-то. Постельный режим, все дела. Она затихает. Я выжидаю несколько секунд и поворачиваюсь к ней. Такого взгляда у нее я еще не видел. Она и рассержена, и напугана, и растеряна одновременно. — Левин, ты… — голос у нее срывается. Она присаживается на краешек кровати, откашливается. — Ты вообще осознаешь, что произошло? — Я не хочу об этом говорить, — упрямо отвечаю я. — Нет, мы поговорим. И еще как поговорим! Вставай немедленно! — она толкает меня в плечо и выходит из комнаты. Я вздыхаю. Если Вика уперлась, ее даже бульдозером не сдвинешь. Проще уступить. Пока я принимаю душ, Вика чем-то грохочет на кухне. Я выхожу из ванной и застываю на месте. На всю квартиру пахнет кофе и меня снова начинает тошнить и трясти. — Вылей… нахуй… это дерьмо, — хриплю я, входя на кухню. — В смысле? — она стоит у плиты, что-то помешивая в сковородке. Я молча хватаю чашку с поддона кофемашины и выливаю содержимое в раковину. Чашку выбрасываю. Включаю воду и тщательно смываю в канализацию остатки мерзкого запаха. Пахнет точно так же, как тогда в машине. — Ты где зерно взяла? Я же все выкинул! — В кофемашине было засыпано… Да что происходит? Кружку-то зачем выкидывать? — Забей, — я опираюсь двумя руками на столешницу, согнувшись над раковиной, и пытаюсь дышать ровнее, сглатывая подкатывающую от тошноты слюну. — Открой окно. — Макс… — Открой окно! — рычу я, не поднимая на нее взгляда. Она пожимает плечами и распахивает ставни. В комнату врывается свежий воздух и становится легче дышать. — Сделаю вид, что ничего не заметила, — Вика возвращается к плите. — Садись. Буду тебя откармливать. Выглядишь как скелет. Я на всякий случай высыпаю все зерно из кофемашины в мусорку, наливаю себе воды и сажусь за стол. Вика ставит передо мной тарелку яичницы с беконом. — Твое коронное? — усмехаюсь я. — Не звезди, — огрызается она. — Прекрасно знаешь, что я с готовкой не просто на «вы», а на «извините, пожалуйста». — Да ладно тебе, бекон почти не подгорел, — я подцепляю вилкой ломтик потемневшего мяса. — Может, тебе на курсы походить? — Может, ты заткнешься и поешь? — она разворачивает стул сиденьем к себе и садится, опираясь локтями на спинку. Я корчу ей гримасу и принимаюсь за еду. Вика молча копается в телефоне, изредка поглядывая на меня. — Как дела-то? — не выдерживаю я. — Как в «Луне»? «Луна» — это наше с Викой детище. Вообще, полное название «Moonshine», я просто для удобства сокращаю. Днем это арт-гастробар с авторской кухней и выставками местных художников, а вечером… Вечером это уже другая планета. «Луна» превращается в клуб с рейв-тусовкой, светомузыкой и хаотичной энергетикой. Музыка гремит, люди прыгают, танцуют, свет бьет в глаза, а бармены так быстро колдуют коктейли, что можно подумать, будто это магия. Название кажется романтичным, но это только для тех, кто не в теме. Переводится оно как «Самогон». Под его действием мы эту концепцию и придумали, собственно. Маркетологи из нас так себе, но место успешное. Проходки на тусовки выкупают за две недели до события, полная посадка даже днем — иногда приходится ограничивать бронь, чтобы успеть подготовить помещение к вечеру. — Левин, это вообще не то, о чем ты сейчас должен беспокоиться, — отвечает она, не поднимая глаз от экрана. — Твой адвокат написал. Говорит, не может до тебя дозвониться. — И что пишет? — я продолжаю расправляться с подгоревшим беконом. — Вам нужно к следователю съездить. Дать очные показания, подписать документы. — Зачем? Вика смотрит на меня так, как будто у меня рога на голове внезапно выросли. — Ты попал в аварию, Макс. В аварию с летальным исходом. Пиздец, тебе мозги отшибло совсем? Руки начинают дрожать так сильно, что я роняю вилку, но изо всех сил делаю вид, что все нормально. — Экспертизу провели, обвинений тебе не выдвигают. Чел, что в вас въехал сзади, был бухой в очко. Вот у него, конечно, все не так радужно. — Вика, не надо, — с трудом выдавливаю я. В глазах начинает темнеть и хочется выблевать эту чертову яичницу обратно в тарелку. — Слушай, я понимаю, что ты не очень хочешь обсуждать произошедшее. Я понимаю, что это тяжело. Но ты не можешь сбежать от реальности. — Перестань, — я дрожащей рукой пытаюсь нашарить на столе стакан с водой и сбиваю его на пол. Почти ничего не вижу, кроме крохотной точки света. Все вокруг словно сжалось и давит на меня, а я задыхаюсь и трясусь, как припадочный. — Что с тобой? Макс! Макс! Макс… Все куда-то уплывает. Сначала картинка, потом ощущения, а потом звук. Темнота.

***

— Очнись! Ну давай, ну пожалуйста! Блядство! В нос ударяет резкий едкий запах. Я дергаюсь и открываю глаза. Я лежу на полу, лицо мокрое, надо мной нависла Вика с кубиками льда в одной руке и флаконом с нашатыркой в другой. — Слава богу, — выдыхает она, отставляя в сторону флакон, и продолжает протирать мне лицо льдом. — Дыши ровнее. Я с тобой. — Отстань, — я отмахиваюсь от нее и вытираюсь рукавом. — Нормально все. — Нормально?! — вскидывается она. — Ты только что трясся, как будто тебя током ебануло! Стакан разбил, рухнул на пол — и это, по-твоему, нормально?! — она хватает меня за плечи обеими руками и тянет на себя, помогая сесть. — Вика, не начинай… — Так нельзя! Ты просто гниешь, понимаешь? Прячешься от жизни, от себя, от… — Замолчи, — тихо и угрожающе шепчу я. — Вы стояли в пробке, в вас въехал пьяный ублюдок, — она говорит быстро, будто боится, что я ее перебью. — Машину выкинуло на встречку, и… — Вика, блять, я прошу тебя в последний раз… — ….там ехала "Газель", вас развернуло, и Ангелина… — ЗАТКНИСЬ! — я вскакиваю, отталкивая ее. — Умерла, Макс! Понимаешь? УМЕРЛА! — НЕТ! — рычу я. — Пошла вон отсюда! Я вылетаю из кухни. Не вижу, куда бегу — меня так шатает, что я врезаюсь в стены. Кое-как вползаю в ванную, захлопывая за собой дверь, и сползаю по ней вниз, утыкаясь лицом в ладони. В ушах шумит кровь. Сердце колотится, как заведенное. Это неправда. Этого нет. Я просто сплю, это сон, кошмар, я сейчас проснусь. Через десять секунд — и все. Ангелина рядом. Десять… девять… восемь… — Макс, пожалуйста, открой, — Вика за дверью уже рыдает, стуча в нее кулаками. Я ложусь на кафель, сворачиваюсь калачиком, прижимаю руки к ушам и начинаю выть не своим голосом. Глаза жжет солью, грудь щемит, будто кто-то засунул туда руку и сжал изнутри. Умерла. Умерла. Умерла. Слово бьет по черепу, как кувалда. Воздух режет изнутри, а я продолжаю орать, колотясь лбом об плитку. Что-то гремит и трещит, дверь распахивается. Вика падает на колени рядом, хватает меня, усаживает, прижимает к себе. Я дрожу и чувствую, как она дрожит вместе со мной. От этого становится чуточку легче. — Макс, — всхлипывает она. — Не закрывайся, слышишь? Ты не единственный, кто ее любил. — Она не могла умереть, — сдавленно шепчу я, глотая слезы. — Не могла. — Мне очень жаль, — Вика вжимается сильнее и стискивает меня крепче, будто боится, что я сейчас рассыплюсь. — Мне правда жаль, Макс. Но это… это надо принять. Я не хочу потерять еще и тебя. — Я вижу ее, — меня прорывает. — Везде, понимаешь? В каждой мелочи. В чашке с кофе, в запахе шампуня, даже в зеркалах. Она здесь. Она не могла просто так уйти. — Ее… ее хоронили в закрытом гробу, — продолжает она, не слыша меня. — Мы даже попрощаться не могли. Там просто… Господи, когда я узнала, что ты жив, я не знала, как реагировать. Машина с ее стороны всмятку, а ты живой, как будто… как будто… — Вика начинает заикаться и подвывать, уткнувшись мне в шею. — …она меня спасла, — заканчиваю я за нее и обнимаю крепче. Мы сидим, обнявшись, и молча плачем, потому что сказать больше нечего. Дальше можно только жить. Как умеем. В секунду осознаю — я не один. Я был не один все это время. Пока я валялся в отключке, Вика проходила этот путь и теперь пытается помочь мне. А я, как долбоеб, залез в свою ракушку, и тухну там. Пора вылезать. — Вставай. Поехали, — я встаю, вытирая щеки, и подаю ей руку, помогая подняться. Пальцы у неё дрожат, и я впервые замечаю, что ногти обгрызены до крови. — Куда? — На кладбище. — Уверен? — она чуть хмурится, настороженно смотря на меня. — Мы можем… — Уверен. Поехали, говорю. Пока не передумал.

***

Мы с Ангелиной часто говорили о смерти. И в шутку, и всерьез. У такой на удивление светлой души, как она, была какая-то странная, почти трогательная любовь к чёрному юмору. Стараюсь не думать, что эти разговоры что-то напророчили — иначе точно слечу с катушек. Она всегда говорила, что хотела бы лежать на Смоленском кладбище. Даже как-то раз показывала наброски надгробия в своем скетчбуке. Ирония судьбы — даже перед самой своей смертью она не забыла о ней пошутить. «Ты говоришь как человек, который заранее пишет себе эпитафию». Я слегка улыбаюсь, смотря на проезжающий мимо город за окном. Вика — все еще красная, с припухшими от слез веками, — сосредоточенно ведет машину. На заднем сиденье лежит букет ее любимых лилий. — На похоронах была куча народу, — она прерывает молчание. — Мы в тот день закрыли «Луну», чтобы наши ребята тоже смогли приехать. Поминки там же провели. Могилу завалили цветами, даже крест не видно было… — Я должен был сделать ей предложение в тот день, — перебиваю я. Вика от неожиданности дает по тормозам и я дергаюсь, чуть не ударяясь лбом о приборную панель. Благо, дорога пустая. — Блять, Райдос! Вторую кому мне не пережить! — Прости! — она поворачивается ко мне с абсолютно офигевшим видом. Я прикусываю щеку, чувствуя во рту металлический привкус. — Я не знала. — Никто не знал, — тихо отвечаю я. — Неважно. Уже неважно. Поехали. Она молча кивает и заводит заглохнувшую тачку. Дальше едем молча. Я сглатываю ком в горле вместе с кровью и продолжаю смотреть в окно. На кладбище почти никого нет. Будний день, тишина и спокойствие. Вика ведет меня запутанными дорожками между могил, я безмолвно иду следом, сжимая в руках букет. От сладковатого аромата лилий кружится голова. Я вдруг вспоминаю, что лилии пахнут мертвечиной, и спотыкаюсь на ровном месте, вновь чувствуя подкатывающую к горлу тошноту. — Эй, ты чего? Не падай, — Вика успевает меня подхватить. — Нормально все? — Да… Голова закружилась, — я опускаю букет, чтобы не чувствовать запах. — Пойдем. — Да мы уже пришли, — тихо отвечает она и отходит чуть в сторону, пропуская меня вперед. Простой белый крест с табличкой и гора свежих цветов и венков. Я подхожу ближе, щурясь от подступающих слез. Я даже на похоронах родителей не плакал, но тут просто не могу себя сдерживать. Да, наверное, и не нужно.

Андреева Ангелина Юрьевна

10.11.1994 — 01.05.2024

Ангелы не умирают.

Горло словно сдавило. Я кладу букет на самый верх и опускаюсь на колени, упираясь ладонями в холодную землю. По щекам начинают течь слезы, и я разрешаю их себе. Разрешаю боли и горечи пробраться ближе к сердцу и опутать его целиком. Разрешаю себе чувствовать, чтобы не сломаться. Она ушла, а я остался. И от этого больнее всего. — Я сюда каждую неделю приезжаю, — Вика садится рядом. — Прибираюсь, выбрасываю старые букеты. Кто-то постоянно привозит свежие. — Вик, — я не смотрю на нее. — А? — Спасибо тебе. — Брось. Ты бы сделал то же самое для меня. — Да, сделал бы… Но надеюсь, не придется. — Все там будем, — грустно говорит она. — Хочешь побыть один? — Да. Спасибо. Вика быстро сжимает мое плечо и встает, отходя в сторону. Я остаюсь один. Вдыхаю аромат цветов. И обещаю ей, что буду любить ее вечно.