Ретроспектива 1

Привет, я тебя очень ждал

Я ждал, когда город уснет

Когда опустеет вокзал и время придет

Привет, я тебя жду давно

Я столько с собою взял

Вот море и вот вино

Вот берег и вот причал

Дай мне влюбиться в тебя

Дай на тебя посмотреть

Пусть улицы снова не спят

Мы вместе встречаем рассвет

Женя Трофимов — Привет

3 июля 2022 года Жарко. Громко. Кайфово. Вибрация баса бьет прямо в грудную клетку, будто пытается выбить сердце из ритма. Прожекторы режут клубный дым, лазеры швыряют зеленые, красные и синие пучки света, которые щекочут кожу и слепят глаза одновременно. Пот стекает по спине, волосы липнут к шее, воздух густой и сладковато-дымный. Я в эпицентре — толпа давит со всех сторон, люди толкаются, смеются, кричат, двигаются в такт битам. «Луна» за пару месяцев превратилась в магнит для всей тусующейся молодежи Питера, и сегодня это ощущается каждой клеткой. Обычно мы с Викой по уши в работе в дни вечеринок, но сегодня скинули все задачи на персонал и ушли в отрыв — начальству тоже нужно отдыхать. То с одной, то с другой стороны ко мне льнут девчонки, пытаясь затащить в танец, и я охотно подыгрываю, подыскивая себе пассию на вечер. И утро, хе-хе. Какая-то не в меру настырная блондинка выглядит так, словно готова стащить с себя платье прямо здесь, вешается мне на шею и пошло дышит в ухо. От приторного запаха ее духов меня начинает мутить. Нет, точно не эта. Бережно отцепляю ее от себя и танцем двигаюсь сквозь толпу, разглядывая тусовщиков. Нет, нет и нет… Ну, может, сегодня не судьба. Я вылезаю из толпы, направляясь к бару, и параллельно ищу глазами Вику. Если меня ловеласом назвать можно лишь с натяжкой, то она — настоящая охотница. Ни одной юбки не пропустит. Я почти уверен, что сегодня именно она уйдет отсюда с очередной зазнобой, а потом… Ух, потом мы будем сидеть с ней за барной стойкой, смеяться над всем этим безумием, и я попробую выцепить у нее пару секретов, пока она дерзко улыбается. Вика стоит, оперевшись на стойку, и что-то втолковывает нахмуренному бармену. Тот кивает и хватается за шейкер, принимаясь за работу. Снова какие-то безумные рецепты коктейлей от Вики, которые никто не пьет, кроме нее. Я подхожу к ней, отмечая, что ее поиски тоже не увенчались успехом. — Хватит мучать персонал, — ору я ей на ухо, пытаясь перекричать музыку. — На тебя алкоголя не напасешься! — Отвали, Левин! — хохочет она, пританцовывая в такт музыке. — Дай повеселиться! — Да, у тебя-то в жизни мало веселья, — ухмыляюсь я. — Что, сегодня без жертв? — Дай подумать… — она оглядывается вокруг, сканируя пространство. — О, нашла! Смотри! У дальнего конца стойки стоит высокая ярко-рыжая девица в алом мини-платье и напропалую глушит шоты. — Эта? Какая-то тетя лошадь, если честно, — я с сомнением разглядываю девушку, которая выше Вики сантиметров на двадцать. Каблуки километровые, да и сама далеко не крошка. — Много ты понимаешь, Левин, — Вика корчит надменную гримасу. — У тебя, в отличие от меня, гей-радар не работает! — И слава богу! — смеюсь я. — Только вашей братии мне не хватало! — Эй, не хами, — она бьет меня в плечо кулаком. — А то придется заняться ЛГБТ-пропагандой! — Ты и есть ЛГБТ-пропаганда. Во плоти, — я подзываю к себе бармена и пальцем указываю на стоящую рядом с ним бутылку виски. — Если бы это работало, я бы уже был голубее неба. — Да и ты, я вижу, сегодня не преуспел? — Вика наконец забирает у бармена свое адское пойло, одна капля которого вырубила бы любого на этом танцполе, кроме нее. — Еще не вечер, — многозначительно отвечаю я, отпивая поданный виски. — Хочешь, чтобы я тебе показала, как это делается? — она шутливо толкает меня локтем, потягивая коктейль через соломинку. — Вон та вроде ничего, в твоем вкусе... И вот еще одна, чуть левее... О, а это интересно! — Что? — я смотрю туда же, куда направлен ее взгляд, и вижу девушку, которая абсолютно не вписывается в атмосферу происходящего вокруг. Простое черное платье чуть выше колена, видавшие виды конверсы и — внезапно — карандаш за ухом. Волосы собраны в небрежный пучок, пряди спадают на лицо и она нервно сдувает их, не отрываясь от небольшого блокнота в руках, в котором она то ли что-то пишет, то ли рисует цветным мелком. Она опирается спиной на барную стойку, рядом стоит рокс, из которого она периодически делает крохотные глотки, и лежит коробка. Наверное, с теми самыми мелками. — Левин, это определенно твой вариант, — Вика подталкивает меня к ней. — Да ты ебнулась, — я усиленно сопротивляюсь ее давлению. — Ей вообще не до всего, она на меня даже не посмотрит! — Левин, ты придурок! — она упирается мне в спину обеими руками. — Это же идеальный способ завести разговор! Тебе еще не надоели эти пустоголовые девки, у которых в башке только веревочка, что уши держит, чтоб не отвалились? — Это мизогиния, — с умным видом изрекаю я и вцепляюсь в барную стойку, сопротивляясь бульдозеру «Виктория». — А она какая-то странная. Пришла в клуб, чтоб порисовать? — Мне похуй! Ноги в руки и шуруй к ней, иначе я заберу ее себе, — ухмыляется она. — Гей-радар сообщает мне, что эта мадам вполне себе на два фронта. — И что я ей скажу? — Для начала угости ее чем-то подороже и повкуснее, а там разберешься! Я сдаюсь и, натянув свою самую соблазнительную улыбку, приближаюсь к девушке. Она сосредоточенно штрихует что-то в блокноте, не обращая на меня никакого внимания. Я с интересом разглядываю ее, как необычный экспонат. Высокая и стройная, симпатичное лицо практически без макияжа, только хищные стрелки на веках. Пальцы в разноцветных пятнах — то ли краска, то ли мелки. — Творческая личность, — хмыкаю я. — Что? Она поднимает голову, и я застываю на месте. Улыбка сползает, как вода по стеклу. Я сказал-то совсем тихо, да и музыка гремит так, что ничего невозможно расслышать. Она внимательно изучает меня настороженным взглядом, поджав губы, и я забываю все слова. Мигающие и крутящиеся прожекторы вспышками выхватывают ее лицо из темноты, подчеркивая острые скулы и блестящие зеленые глаза, от которых я не могу оторваться. Нет, не просто симпатичная. Красивая. Даже очень. Вика внутри моей головы орет: «Не тупи, Левин!», и я делаю к ней решительный шаг, наклоняюсь к уху и кричу: — Привет! Можно тебя угостить? Она твердой рукой отодвигает меня и морщится. — Необязательно орать. Я не глухая. Говорит негромко, но голос ее словно внутри моей головы звучит. По телу пробегает волна крупных мурашек. Я делаю глоток виски, набираюсь смелости и спрашиваю снова, уже тише: — Можно тебя угостить? Она изгибает бровь и слегка усмехается, не отводя от меня внимательных глаз. — Благодарю, — коротко отвечает и снова утыкается в блокнот. Я стою, как дебил, и не понимаю, что значит этот ответ. Благодарю, да? Благодарю, нет? Кажется, меня деликатно отшили. Пожимаю плечами и разворачиваюсь, готовясь уйти, но тут же вижу Вику, которая грозит мне кулаком издалека. Да блять. И ведь я знаю, что свою угрозу «забрать» она осуществит моментально и качественно. К сожалению, проверено временем. Ну нет, я так просто не сдамся, не будь я Максом Левиным. Поворачиваюсь обратно к ней, собираю всю волю в кулак и спрашиваю: — Что рисуешь? — Сейчас или вообще? — уточняет она, не глядя на меня. Блин, да как с ней разговаривать-то? Реально странная какая-то. — Сейчас. Но если будет выставка — позови, я культурный, — я наконец нашариваю ответ внутри своей пустой от офигевания головы. Она улыбается уголком губ, будто оценила мое жалкое «культурный», отгибает обложку блокнота, вынимает оттуда карточку и протягивает мне. Я беру ее двумя пальцами и пытаюсь рассмотреть содержимое в мигающем свете. — Это что? — Выставка. Приглашаю. Послезавтра в Севкабеле, — она окидывает меня быстрым взглядом и продолжает рисовать, а я продолжаю офигевать. Что за цаца такая? Завоевать ее внимание теперь хочется еще сильнее. Я протягиваю руку к ее бокалу, беру и осторожно нюхаю. Надо же, чистый джин. Причем, судя по резкому аромату, один из самых дешевых. Я подзываю бармена — прошу унести эту дрянь и налить что-то получше. Тот спешно бросается исполнять просьбу, и через минуту я уже протягиваю ей новый бокал, улыбаясь во все тридцать два. — И зачем ты это сделал? — устало спрашивает она, резко захлопывая блокнот и врезаясь в меня серьезным взглядом. — Просто подумал, что хорошая девушка достойна хорошего джина, — изо всех сил стараюсь держаться непринужденно и расслабленно, а сам чувствую, как каждая мышца в теле превращается в камень. — Это был мой любимый, — она вздыхает, но все же берет рокс и делает небольшой глоток, задерживая его во рту на пару секунд, как профессионал. — Неплохо, но… Не тот вайб. — Вайб? У джина есть вайб? — искренне интересуюсь я. — Вайб есть у всего, — она склоняет голову вбок и прищуривается. — Тот джин помогает мне рисовать. Помогает настроиться. А твой… — она делает еще глоток и задумывается. — У него вайб какого-то напыщенного лондонского бара, в который джентльмены приходят, чтобы расслабиться без своих леди. Ха! Тактика Вики терпит медленное, но верное крушение. Подороже и повкуснее, значит? — Напыщенного лондонского бара, говоришь… — я делаю вид, что всерьез обдумываю ее слова, хотя голова кругом. — Значит, мне стоит искать что-то менее пафосное и более твое, да? — Возможно, — она кивает, — чтобы почувствовать, а не впечатлить. Но это я допью. Спасибо, — она открывает блокнот и снова прячется от меня за обложкой. Да ебаный ты переебаный! Я начинаю медленно, но верно закипать. Никогда не встречал такое самобытное существо. Она словно существует за пределами всего, что здесь происходит. Мне кажется, она и бровью не поведет, даже если я перед ней чечетку станцую, но это меня только подгоняет. Хочется во что бы то ни стало добиться ее внимания, и не ради постели, а ради… Ладно, пока сам не знаю, ради чего, но это точно интереснее, чем раскрашенные, как сто тысяч индейцев, девчонки на танцполе. Но тут нужно что-то… небанальное. Как она сказала? Почувствовать, а не впечатлить? Ну, попробуем. — Если ты пишешь картины, я мог бы предложить выставляться у нас. Блокнот снова захлопывается, а в ее глазах наконец зажигается огонек интереса. Кажется, угадал. — У вас — это где? — и снова этот лисий прищур. — Здесь, — я указываю ей на дальние стены, увешанные картинами. — Днем тут гастробар и выставки местных художников. И не так шумно, как вечером. Она меняется в лице и деловито протягивает мне руку: — Ангелина Андреева. Художница. — Макс Левин… Э-э-э… бизнесмен, — я пожимаю ее небольшую холодную ладошку, смущенный таким резким перепадом. — Пойдем, бизнесмен, — она залпом опрокидывает в себя джин, прячет блокнот и коробку с мелками в потрепанную сумку, висящую на поясе, и тянет меня к выходу. — Куда? — я едва успеваю поставить свой бокал на стойку и иду за ней, не понимая, что происходит. — Картины смотреть, — непринужденно отвечает она, не останавливаясь, и прокладывает нам дорогу сквозь толпу, как маленький ледокол. Я оборачиваюсь и на секунду пересекаюсь взглядами с Викой, которая с торжествующим видом показывает мне два больших пальца. Да, знала бы она… Промискуитет на сегодня отменяется. Мы выходим из душного помещения на улицу и я с кайфом вдыхаю свежий прохладный воздух. Ангелина упорно тащит меня за собой и ведет в глубину старых кварталов Петроградки, решительно петляя по дворам. Я стараюсь не споткнуться, пытаясь поспевать за ней: уверенная походка, быстрые шаги и какой-то дикий азарт в движениях — все это выбивает меня из привычного ритма. — Скажи хоть, куда ведешь, — я кручу головой по сторонам, пытаясь понять, где мы, но не успеваю даже таблички на домах прочесть. — Тссс… — шепчет она через плечо, будто боится, что я разболтаю магию момента. — Туда, где слова не нужны. Я замолкаю и решаю довериться ей и моменту. Мы сворачиваем за угол, и передо мной открывается небольшой дворик старого промышленного здания. Высокие окна отражают огни улиц, а внутри, на первом этаже, виднеется просторная мастерская с открытыми ставнями. — Подсади меня, — требует она, останавливаясь у окна, и я безропотно подставляю ей сцепленные руки. Она без малейшего стеснения забирается в окно и исчезает в глубине помещения. Через минуту где-то сбоку щелкает дверной замок, и она звонко подзывает меня, махая рукой: — Эй, бизнесмен! Я здесь! — Необычный способ попасть внутрь, — комментирую я. — Да там замок дурацкий. Снаружи заедает. Приходится окно оставлять, — объясняет она, ведя меня за собой. В нос ударяет запах краски и растворителя. — А картины не украдут? — Доверяй миру, тогда он будет доверять тебе, — она останавливается посреди темного помещения и смотрит на меня в упор. Глаза блестят, и без того небрежная прическа совсем растрепалась, и этот карандаш за ухом… Меня тянет к ней, как магнитом, и я никак не могу понять, почему. Хочется протянуть руку и коснуться ее щеки, хочется что-то ей сказать, но тут вспыхивает свет и я теряю дар речи. — Охуеть! — первое, что у меня вырывается, когда я наконец прихожу в себя, разглядывая мастерскую. Картины везде. Я вижу репродукции известных художников на огромных холстах, вижу небольшие графичные наброски на бумаге, пришпиленные прямо к стенам, какие-то сумасшедше-яркие работы, состоящие, кажется, из одних бесформенных пятен, и портреты. Много портретов, исполненных с таким искусством и точностью, что аж дух захватывает. То тут, то там, валяются палитры, стоят банки с кистями, стол в углу завален тюбиками масляной краски. Настоящая обитель художника. — У меня тут бардак, — буднично сообщает Ангелина. — К гостям я не готовилась. Но вообще мне так проще жить. И писать. — Только дурак нуждается в порядке, гений властвует над хаосом? — я поворачиваюсь к ней и впервые вижу, как она улыбается, а у меня вдруг перехватывает дыхание. — Думаешь, я гений? — в ее голосе не звучит даже толики юмора, она перестает улыбаться, чуть хмурит брови и смотрит на меня со всей возможной серьезностью. От этой странной прямолинейности я совсем теряюсь. — Я гениев пока не встречал, — осторожно отвечаю я, наблюдая за ее реакцией. — Но, может быть, один из них сейчас в этой комнате. — Может быть, — кивает она. — Ну, в общем, добро пожаловать. Моя крепость. Я не торопясь обхожу мастерскую, вглядываясь в ее работы. Не могу сказать, что хорошо разбираюсь в искусстве, особенно в современном, но она смогла произвести на меня впечатление. Может, тому виной атмосфера мастерской, в которых я никогда не бывал, а может — она сама. Самодостаточная, искренняя и немножко дикая. Такой внутренний огонь, который невозможно приручить полностью, даже если пытаться. — А что ты рисовала в блокноте? — спрашиваю я, подходя к окну. Ангелина удобно устроилась на широком подоконнике, копаясь в своей сумке. — Не блокнот, а скетчбук. Можешь посмотреть, — она сует мне в руки скетчбук (слово-то какое) и выуживает со дна сумки упаковку табака и небольшую деревянную трубку. — Куришь? — Дымлю, — многозначительно отвечает она, слегка улыбаясь, и заправляет трубку, утрамбовывая табак пальцем. — Не часто. По настроению. Будешь? — Попробую, — с сомнением отвечаю я и открываю скетчбук, пролистывая страницы. Какие-то странные рисунки, ничего особенно интересного. Улицы, дома, собаки, портреты в несколько штрихов. Наконец я нахожу то, что цепляет мое внимание. То, что она рисовала у барной стойки. Толпа в «Луне», прорисованная едва-едва, без четкости и лиц, но самое удивительное — это свет. Лазеры и прожекторы, цветные лучи которых летят во все стороны, отражаются в дымке, играют на лицах и телах, и она умудрилась поймать это все мелками. Прямо сама энергия клуба, движение и свет — все в этих простых, дерзких штрихах. Я стою, открыв рот, и не могу понять, как можно так легко, почти играючи, передать то, что для остальных — хаос и шум. — Ты ради этого туда пришла? — я отрываюсь от рисунка. — Ага. Хотела понаблюдать за светом, — Ангелина поджигает табак длинной спичкой и затягивается, выпуская облачко сизого дыма. — Он такой быстрый и неуловимый. У тебя есть всего доля секунды, чтобы увидеть и запомнить. Проще было бы срисовать с фотографии, но мне хотелось настоящего, понимаешь? — Понимаю… Или нет, не знаю... — кажется, моя копилка впечатлений на сегодня переполнена. — ...но это безумно красиво, — я закрываю скетчбук и откладываю его в сторону. Она протягивает мне трубку. — И как это курить? — Сделай небольшую затяжку, — диктует она. — Не вбирай в легкие, это тебе не сигарета. Покатай во рту и выпусти. Я послушно затягиваюсь, но по привычке вдыхаю и тут же закашливаюсь. Она смеется и забирает трубку обратно, с наслаждением затягиваясь и выпуская колечки дыма. — К трубке надо приучиться. Это не просто покурёшки, это… — Вайб? — выдаю я и мы смеемся вместе. У нее милые ямочки на щеках и я снова ловлю себя на мысли, что мне хочется ее коснуться. Вместо этого я протягиваю руку и беру трубку снова. — Дай еще попробовать. — Осторожно… — она внимательно наблюдает за моими попытками. — Вот, держи! Не вдыхай! А теперь выпускай. Я перекатываю дым во рту, ощущая теплый, слегка земляной привкус с ореховыми нотками, и выпускаю его тонкой струйкой. На языке оседает легкое сладковатое послевкусие. Держу трубку, ощущая тепло в пальцах, и что-то внутри расслабляется — странно, приятно, как будто время замедлилось на пару мгновений, и весь мир вокруг исчез, оставив только этот дым и ее взгляд, который я стараюсь не ловить слишком долго. — Никогда не давала свою трубку кому-то, — вдруг выдает она. — Почему? — я делаю еще одну аккуратную затяжку, наслаждаясь ароматом. — Как-то это слишком интимно. Как поцелуй, — отвечает она так просто, как бы между прочим, а я от этой неожиданной простоты снова вдыхаю и закашливаюсь. — Все, отдавай. А то выплюнешь легкие. Ангелина забирает у меня трубку, спрыгивает с подоконника и исчезает за небольшой дверкой между холстами, пока я пытаюсь отдышаться. Возвращается через пару минут с облупленной алюминиевой кружкой, в которой плещется вода. — Пей, — я хватаю кружку и жадно выпиваю все до самого дна. — Фарфора не держу, уж прости. — Спасибо, — дыхание наконец выравнивается. — Ты умеешь хранить секреты? — она забирает посудину и смотрит на меня, чуть поджав губы. — Умею, — почему-то шепотом отвечаю я. Такой детский и непосредственный вопрос, но я чувствую, что за ним скрыто что-то важное. — Тогда пойдем, — она снова берет меня за руку и ведет за собой в ту самую дверку. Я иду, не задавая вопросов. У меня их, кажется, уже не осталось. Хочется просто доверять ей, как себе. Мы входим в тесную темную комнатку и она закрывает за нами дверь, но свет не включает. — Знаешь, говорят, художник не может умереть, пока живы его работы, — тихо говорит она. Я внимательно слушаю, почти не дыша. — А еще я точно знаю, что не умру, пока не закончу свою главную в жизни работу. Поэтому я ничего не боюсь. Смерть не прикоснется ко мне, пока я ее пишу. Она включает свет и я на несколько секунд зажмуриваюсь, а когда открываю глаза… — Ох… —…уеть, — заканчивает она за меня и снова смеется — звонко, как колокольчик. Передо мной огромный, во всю стену, холст, который выглядит как кусок чистого, ясного неба с пушистыми облаками, каким-то невозможным образом оказавшийся под крышей. То тут, то там, изображены ангелы с крыльями, только они как будто не летят, а… — Они падают, — объясняет Ангелина, подводя меня ближе к картине. Я с жадностью разглядываю каждую деталь, каждый мазок краски, различая даже тонкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь облака. — Падают, но не умирают. — Ангелы не умирают, — бормочу я, абсолютно поглощенный этой красотой. — Да. Вот и я так же. Все падаю, падаю… — в ее голосе появляется какая-то горечь. — Ангел, — зову я ее, даже не думая, отзовется ли она, просто по наитию. — Да? — Почему ты это все мне показала? Зачем? — я поворачиваюсь к ней и замечаю легкую растерянность, но она тут же берет себя в руки и улыбается. — Чувствовать, а не впечатлять, — отвечает она и склоняет голову, не переставая улыбаться. — Мне кажется, ты из тех, кто это умеет. Ты почувствовал то, что для меня важно. А еще ты красивый, Макс Левин. Хочешь, я тебя нарисую? — Только если ты разрешишь мне не дать тебе упасть, — шепчу я и медленно наклоняюсь к ней, касаясь ее щеки. Она тянется ко мне без лишних раздумий и наши губы соприкасаются едва, всего на мгновение, но и этого хватает, чтобы я почувствовал легкий привкус джина и табака, а внутри разгорелся пожар. Она встает на цыпочки, прижимается ко мне всем телом и разрывает поцелуй, пряча лицо у меня на груди, а я обхватываю ее обеими руками и утыкаюсь носом в ее макушку, которая сладко пахнет цветами и миндалем. По телу расползается приятное тепло и в голове вдруг вспыхивает мысль: "Я ее ждал". Ждал, но не верил, что она существует. Не верил, что такое бывает. — Ты невозможная. — Главное, что ты — возможный. И, может быть, даже вероятный. — Я не понимаю. — Поймешь. Я никогда не ошибаюсь.