Гнев

Город расколется на мириады зеркал,

Рвутся в любовных пожарах петарды сердец,

Стенка за стенкой, душа, за душою тоска,

Тянет в болотную топь заколдованных мест.

Я же тебя никогда никому не отдам,

Пело сердечко и плакали гордые льды,

Наши тела бы могли отыскать по следам,

Если бы мы не забыли оставить следы.

Дайте мне белые крылья, — я утопаю в омуте,

Через тернии, провода, — в небо, только б не мучаться.

Тучкой маленькой обернусь и над твоим крохотным домиком

Разрыдаюсь косым дождем; знаешь, я так соскучился!

Порнофильмы — Я так соскучился

— Внизу страницы напишите: «С моих слов записано верно». Дата, ФИО и подпись. Я размашисто расписываюсь на листке с протоколом и протягиваю его следователю. Тот аккуратно подшивает листок в папку с делом и спрашивает: — Планируете требовать моральный ущерб? Я пожимаю плечами и кошусь на адвоката. Нахуй мне тот моральный ущерб? Как будто он вернет мне Ангелину. Я даже в страховую не пошел. Тачка на свалку, туда ей и дорога. За руль я больше не сяду. — Я могу переговорить с подзащитным наедине? — Саша копается в своем дипломате, извлекая какие-то бумаги. — Да без проблем. В коридор выходите и переговаривайте, — следак закидывает папку в ящик и с грохотом его закрывает. — Товарищ следователь… — начинает Саша своей противной интонацией, которую он обычно приберегает для самых вредных представителей закона. — У меня там целая очередь из таких, как вы. Выйдите в коридор и не мешайте мне работать, — перебивает он. Саша психованно заталкивает бумаги обратно в дипломат, подскакивает со стула и выбегает в коридор. Я неловко улыбаюсь следователю, пожимаю плечами: — Извините, — и выхожу за ним следом. Шепс — гениальный адвокат, но, как и все гении, слишком чувствительный. Хотя вообще-то психовать тут должен я. Но я пока что держусь. Пыльный казенный коридор Следственного комитета навевает какую-то тоску. Облупленные двери, стены мерзко-зеленого цвета, местами порванный линолеум в черных полосках, мутные окна. У двери и правда толпится небольшая очередь. Я подхожу к окну, на подоконнике которого Саша раскладывает ровными рядами разные документы и бумаги. — Я уже все продумал, — сообщает он мне. — Мудака этого и так засудят и посадят, но можно выбить еще бабла. Статья 151 ГК РФ — моральный вред, 500–700 тысяч. Статья 1085 ГК РФ — смерть близкого, до 1 миллиона. По красоте сделаем. — Сань, не надо, — устало вздыхаю я, разглядывая бумаги. — Это ничего не изменит. — Тебе что, полтора ляма лишние? — он подсовывает мне бумаги прямо под нос, тыча ухоженным пальцем в заголовок. — Смотри, я все уже собрал. Это — исковое заявление, тут — твои показания, копии экспертиз… Я стискиваю челюсти с такой силой, что аж зубы скрипят. Почему все вокруг постоянно пытаются причинить мне добро, когда я, сука, прошу этого не делать?! — Я сказал «нет», — глухо говорю я, смотря на его самодовольное выражение, от которого хочется пойти и проблеваться. — Если надо, я тебе эти полтора ляма из своего кармана отдам. Только отъебись. Саша закатывает глаза, собирая бумаги обратно в стопку. — То есть, он ее убил, а ты с него даже денег поиметь не хочешь? Я его пробивал, между прочим, он из «золотой молодежи», ему эти полтора ляма — пшик, даже не… — Да завались ты! — выкрикиваю я. Глаза застилает белая пелена, руки сами собой сжимаются в кулаки и я уже замахиваюсь, но в последнюю секунду вспоминаю, где нахожусь. Кулак летит в стену. Я стою, тяжело дыша, и смотрю на свои руки, пока взгляд не фокусируется вновь. Кровь. Боль. И от этого почему-то хорошо. — Если ты не знаешь способа, как вернуть ее с того света, то просто оставь меня в покое, — рычу я и разворачиваюсь, направляясь к выходу. Воздух. Мне нужен воздух. Иначе я взорвусь.

***

Собственный дом стал бездушной тюрьмой, в которую я себя сам и посадил. Мне не хочется есть, не хочется спать, хочется только нестись куда-то, сшибая стены головой, и бесконечно орать. Вместо этого я без остановки хожу по балкону и курю одну за одной, периодически прикладываясь к бутылке вискаря. Легче от этого не становится. На пятый день запоя я заставляю себя помыться, побриться, собраться в кучу и поехать в «Луну». Голова гудит от похмелья. Заливаю в себя литр минералки и съедаю гору таблеток, прописанных еще в больнице. Вспоминаю рекомендацию врача избегать алкоголя и зло усмехаюсь. Придурки, блять. Как можно избежать того единственного, что помогает справиться с болью, которая намного сильнее любых физических страданий? Лучше бы мне топором по ебалу дали, чем вот это все. Квартира за пару недель моего одиночного пребывания превратилась в пиздец. Пыль, грязная посуда и мусор везде. Нет никаких сил даже стирку заправить. Я копаюсь в шкафу, пытаясь найти хоть одну чистую футболку, и матерюсь сквозь зубы, потому что все уже перепачкал. Не в свитере же ехать — на улице под тридцать градусов жары. Злобно дергаю дверь вправо, открывая второе отделение, в которое я давно не заглядывал, и с полки на меня вываливается гора скомканных как попало вещей. Ее вещей. Платья. Какие-то юбки, рубашки, и ее любимая футболка, которую она сперла у меня, как только сюда переехала. Сказала, что она ей больше идет. Я застываю на месте и держу в руках эти чертовы тряпки, делая глубокий вдох. Вещи пахнут ею. Ее собственным неповторимым запахом, который был для меня домом. Убежищем. Моей тихой гаванью, к которой я возвращался каждый вечер, оставляя внешний мир за пределами этих стен, словно его и не существует. Мне хочется завернуться в эти вещи, как в кокон, и никогда больше из него вылезать. Как будто так можно отменить все, что случилось. Будто можно снова почувствовать, что она рядом. Что она жива. Я утыкаюсь носом в ворот ее рубашки, вдыхаю этот запах... и вместо того, чтобы заплакать, из горла вырывается низкий, звериный рык. Руки сами комкают ткань до побелевших костяшек. Хочется швырнуть. Ударить. Разбить что-нибудь. Я сам толком понять не могу, на что злюсь. На все. Даже на то, что она никогда не складывала вещи ровными стопками и всегда пихала их, как попало. — У меня нет времени на эти земные глупости. Какая разница, сложена вещь или скомкана? Форма не влияет на суть. Я слышу ее голос в своей голове и злобно кидаю всю эту кучу на кровать, оставляя себе только футболку. Все равно мне больше нечего надеть. Мятая, как из жопы, да и похуй. Форма не влияет на суть. Натягиваю относительно чистые джинсы, кое-как приглаживаю волосы и вылетаю из дома, пока не рухнул окончательно.

***

В «Луне», как всегда, людно. Даже днем тут аншлаг — столы забиты, официанты снуют туда-сюда, как угорелые, за стойкой трое барменов только и успевают отдавать заказы. Смотрю на то, как все суетятся, и впервые за день узел в груди на секунду ослабевает. Если б не все эти люди — и гости, и сотрудники — мы бы прогорели, и я подох бы с голоду. Прохожу мимо хостес, здороваюсь, и даже пытаюсь выдавить из себя какое-то подобие улыбки, как она вдруг корчит жалостливую мордочку и лепечет: — Максим Николаевич! Я слышала, что произошло… Примите мои соболезнования! Ну все. Все сдохло. Сука. Кто тебя просил? Я весь каменею и молча киваю, проходя в зал. За барной стойкой никого, только Вика с кипой бумаг и папок. — Привет, — я плюхаюсь на высокий стул. — Как дела? — Как сажа бела, — цедит она сквозь зубы и отодвигает от себя стопку накладных. — Вылез, наконец-то, из берлоги? — Райдос, если хочешь на меня наорать, ори сразу. Только не обещаю, что не буду орать в ответ, — я понимаю, что за это время на неё свалилось всё, что обычно делал я, но вины не чувствую. — Зачем орать? Держи, это твое, — она берет самую высокую стопку и шлепает ее передо мной. — Все на подпись. — Ебаный… — я смотрю на гору актов, накладных и счетов. — Быть гендиром — это не статус, это диагноз. Можно хоть часть отложить? — Какое «часть»? — шипит она, понижая голос. — Я и так за тебя два месяца подписи подделывала. Хочешь, чтоб налоговая пришла с проверкой и нас обоих выебала? Или подписывай, или иди за смазкой! — Напомни мне сходить к нотариусу и оформить на тебя доверенность, — я уныло созерцаю этот бюрократический пиздец, прикидывая, сколько часов придется над ним просидеть. — Вот сам себе и напомни, гений, — отрезает Вика и щелкает пальцами. — Влад! Двойной эспрессо. И плесни туда чего-нибудь, чтоб не умереть. — Нет, — сдавленно шепчу я. Слова застревают где-то в груди, не давая сказать больше. — Пидора ответ, — Вика поворачивается ко мне и осекается, видя мое изменившееся лицо. — Что с тобой? — Вина ей налей, — я наконец сглатываю шершавый комок. — А мне виски. — Левин, время — час дня. Ты ебнулся? — удивляется Вика. Влад стоит рядом с нами, заведя руки за спину, и внимательно слушает. Я откашливаюсь и натягиваю на лицо неловкую улыбку: — Надо же отметить мое легендарное возвращение. — Ну если возвращение, тогда ладно, — Вика, кажется, понимает, что происходит и моментально подыгрывает. — Вино и виски. Влад с улыбкой кивает и отходит от нас. — Что, до сих пор? — шепчет Вика, наклоняясь ко мне ближе. — Да, — я морщусь, потирая переносицу. — Я даже кофемашину с кухни на балкон убрал. Продам, наверное. Она молча кладет ладонь мне на плечо и понимающе кивает. Влад ставит перед Викой бокал вина и, подавая мне виски, наклоняется ближе и шепчет: — Она была огонь. Соболезную. Я сжимаю рокс с такой силой, что еще чуть-чуть — и он треснет. Сосунок, блять, каким еще «огнем» она тебе была? Я поднимаю на него бешеные глаза и он в изумлении отшатывается. — Макс, ты чего? — Вика касается моей ладони, пытаясь вернуть меня в чувство. — Ничего. Я в туалет, — я залпом выпиваю виски и встаю, направляясь в сторону уборных. Глотку жжет огнем, ноги ватные. Зеркало отражает красную, перекошенную морду со сжатыми челюстями и вздутыми на лбу венами, и мне становится мерзко от самого себя. Плещу ледяной водой в лицо и, наплевав на все, пью прямо из-под крана. Холодные капли скатываются за ворот футболки, отрезвляют. Рваное дыхание понемногу выравнивается и жар от лица отступает. Я кое-как вытираюсь бумажным полотенцем и выхожу в зал. — Макс, здорово! — навстречу мне выходит Тимофей, наш управляющий. Мерзейший чувачок, но профессионал. Команду держит в ежовых рукавицах. — Рад тебя видеть! Прими мои соболезнования. Пизда. — Вы можете, блять, собраться вместе и один раз высказать свои сраные соболезнования, а не ебать мне мозги своей жалостью каждые пять минут? — рявкаю я. Зал притихает. Люди за столиками, официанты, бармены — все оборачиваются на нас и смотрят на меня как на клоуна. Я в бешенстве кручу головой по сторонам и неожиданно вздрагиваю. На стене напротив висит картина. Ее картина. Нет, я так больше не могу. — А лучше в жопу их себе засуньте! — добиваю я, глядя в растерянное лицо Тимофея, и выбегаю на улицу. Суки. Твари. Заебали. Пошли все на хуй. Никто из них не понимает, каково это — жить в мире, где ее больше нет. Так нахуя пиздеть о сочувствии? Я дрожащими руками выщелкиваю сигарету из пачки и закуриваю, делая несколько долгих тяжек и выпуская дым через ноздри, пока не начинает кружиться голова. Сползаю по стене и опускаю голову, надавливая на пульсирующие виски ладонями. Умерла. Умерла. Умерла. Как ты могла, блять. Как ты могла умереть? Как ты посмела? Что мне теперь делать в этом злоебучем мире, где тебя больше нет? Снова появляется желание орать и биться головой о стену. Лучше бы я умер. Лучше бы мы оба умерли. Хоть так были бы вместе. Кто-то садится со мной рядом и ласково треплет по голове. — Райдос, отъебись, — бурчу я. — Макс, я все понимаю. Правда. Но ребята не виноваты. Переживают за тебя. — Мне похуй, — истлевшая сигарета начинает жечь пальцы и я с шипением откидываю ее в сторону. — Пусть тоже отъебутся. — Я с ними поговорю. — Уж будь так добра, — язвлю я, не поднимая головы. — Я знаю, что ты хочешь сделать мне больно, потому что больно тебе. Если тебе так будет легче — пожалуйста. Я не против. Я поднимаю голову и смотрю на нее. В ее лице ни сочувствия, ни жалости, взгляд сухой и серьезный, и меня немного отпускает. — Я хочу расквасить кому-нибудь ебальник, но ты не лучший кандидат. — Ты в ее футболке. Умеет же эта зараза переводить стрелки. — Технически, это моя футболка, — ворчу я, поднимаясь на ноги. Вика вздыхает и тоже встает. — Поезжай домой. Или куда угодно, куда хочешь. Приходи в себя и возвращайся, когда сможешь. Я разберусь с бумагами. — Вик… — Не надо ничего говорить, — она тянет меня за руку и крепко обнимает. — Я всегда рядом. Мы же бро. Иди. Вика разжимает объятия и уходит внутрь, а я остаюсь один на один с этой звенящей пустотой и сердцем, половина которого закопана на Смоленском кладбище под белым крестом.

***

Домой не пошел. Делать там нечего, только бухать и разлагаться. Шел, сам не зная куда, не разбирая дороги, пока не уткнулся в знакомые до боли белые ставни ее мастерской. Руки сами нащупали ключ в связке, на автомате вставляя его в замочную скважину. Провернуть раз, подтолкнуть дверь, провернуть еще раз. Я внутри. Медленно иду по помещению, глядя под ноги. Вокруг картины. Вокруг она. Протяни руку — и коснешься, но я не могу. Останавливаюсь в самом центре, закрываю глаза и просто дышу. За два месяца запах растворителя и краски почти выветрился, но я все равно его чувствую. Он обволакивает меня целиком, напоминая о днях, проведенных здесь с ней. — Я — художник. Это не профессия, это служение, понимаешь? Я словно в плену у своего дара, а обмена пленными никто не инициировал. Все, что остается — присягнуть ему на верность и служить, пока есть силы держать кисть. Вдох. Выдох. Открываю глаза. Смотрю на все картины, нарисованные ее рукой, и ненавижу их. Ненавижу каждую картину за то, что они украли мое бесценное время с ней. Если бы я знал, как мало нам отведено, я бы забрал ее куда-нибудь за тридевять земель и никуда бы от себя не отпустил. Теперь ее нет, а эти чертовы холсты лежат тут мертвым грузом, нахуй никому не всратые. — Художник не может умереть, пока живы его работы. Вдоль позвоночника пробегает холодок. На короткую секунду у меня мелькает мысль, что это она. Ну кто еще сказал бы эту фразу? Ту самую, что она сказала мне в день нашей первой встречи? Я поворачиваюсь так резко, что взгляд размывается, несколько раз моргаю и, поняв, кто передо мной, разочарованно выдыхаю. Не она. И голос не ее. — Ты что тут забыла? — выпаливаю я, не подумав. — Привет, Максим, я тоже рада тебя видеть, — Лина проходит внутрь, садится на подоконник и закуривает. — Как твое ничего? — Вот именно что «ничего», — огрызаюсь я. В ее голосе сквозит неприкрытый сарказм, граничащий с хамством, но я к этому уже привык. Лина — ее подруга. Безбашенная оторва с волосами невообразимых цветов и в татухах с головы до ног. Сколько раз ее ни встречал — каждый раз что-то новое на голове. Сегодня они кислотно-розовые. Удивительно, как она еще не облысела. Никогда не понимал, как моя нежная, космическая девочка вообще с такой сорвиголовой связалась, но Ангелина всегда говорила, что они — как две стороны Луны. Та, что отражает Солнце, и та, что всегда в тени. Правда, никогда не поясняла, кто есть кто. — Выглядишь отстойно, — комментирует она, болтая ногами в тяжелых ботинках. Такими роту солдат затоптать можно. — Бухаешь? — Нет, блять, чай с ромашкой пью. Сама-то как думаешь? — Да не пухни ты. Сама месяц после похорон в стакане топилась, — усмехается Лина, стряхивая пепел. — Потом подумала, что ей бы это не понравилось, и как отрезало. — Поздравляю, — язва из меня так себе. По сравнению с ней уж точно. — Мерси. Так чего ты тут делаешь? — К тебе такой же вопрос. Лина пожимает плечами, беззаботно улыбаясь. — Была рядом. Соскучилась по ней, вот и залетела. Как все просто. «Соскучилась и залетела» — говорит так, будто ожидала ее здесь увидеть. Хочется выгнать ее отсюда взашей. Я слишком долго делил Ангелину со всеми. С картинами, людьми, всем ебаным миром, и больше этого делать не хочу. Хочу, чтобы она хотя бы в посмертии принадлежала только мне. Никто не любил ее так, как я. Никто не имеет на нее таких же прав. — Залетела? Посмотрела? Ну можешь ехать, — если б я был змеей, то зашипел бы. — А пососать тебе не завернуть? — она тушит бычок в пепельнице и тут же закуривает следующую. — Что, думаешь, если она умерла, то только ты имеешь право по ней скучать? — Может, и думаю, — говорю я, сверля ее злобным взглядом. Мегера, блять. Вытащил бы ее отсюда за космы, да боюсь, они отвалятся прям в руках. — Значит, ты еще больший долбоеб, чем я считала, — заключает она и глубоко затягивается. — Думаешь, оформил себе эксклюзив на скорбь? Один такой на свете, кому плохо? Может, пожалеть тебя? По головке погладить? Или по яйцам? — Завались, — утробно рычу я, сжимая кулаки, и изо всех сил сдерживаю себя, чтобы не долбануть ее башкой об этот чертов подоконник. Она смотрит на меня, скривившись, и манерно курит, стряхивая пепел себе под ноги. — Пока ты на больничных нарах чиллил, я ей гроб выбирала! Пока тебя там кормили через трубочку, ее закапывали у меня на глазах, а я, мать твою, даже попрощаться не смогла! — пиздец, да ты издеваешься? — Так и я не смог! — ору я. — Я, блять, в коме был, бездушная ты сука! — Да, и знаешь, что? Я тебе завидую! — она спрыгивает с подоконника, подходит вплотную и тычет мне в грудь идеально наманикюренным пальцем. — Лучше бы я проснулась и просто узнала, что ее нет, чем разглядывать сто вариантов обивки для гроба и заказывать катафалк! Так что завали свой пиздак, пока я его тебе сама не заткнула, пуп Земли, блять! К лицу приливает кровь. Такое ощущение, что воздух вокруг взбух и закипел. Мы стоим друг напротив друга, взбешенные до предела, и прерывисто дышим, сверля друг друга глазами. Я вдруг вспоминаю полное имя Лины. Вспоминаю и разъебываюсь нахуй. — Пошла ты на хуй, шалава крашеная. Ты даже имя ее недостойна носить. Секунда — и щеку словно кипятком обжигает. Голова просто отлетает, мир вокруг кренится, а она уже снова замахивается. И я ее не останавливаю. В скулу прилетает кулак, усеянный тяжелыми перстнями. Не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть, в ушах нарастает гул, перед глазами пляшут цветные пятна. Касаюсь щеки — липко. Смотрю на окровавленные пальцы, машинально слизываю густую, соленую каплю. И наконец вдыхаю. — Уебок ты, Левин, — говорит она тихо. — Легче стало? — хмыкаю я, дернув бровью. Ссадину тянет и жжет. — В тысячу раз, — она довольно улыбается. — Мне тоже, — какие же мы дебилы. Оба. Она опускает глаза, разглядывая свою руку. На кольцах поблескивает моя кровь. Лина фыркает, вытирая руку о джинсы, и касается моей щеки пальцем, оценивая масштаб бедствия. — Не страшно. До свадьбы заживет. Пойдем, подлатаю тебя. Меня аж током прошибает. Свадьба. Я криво усмехаюсь, но улыбка, кажется, ломается пополам. Быстро отворачиваюсь, чтобы она не заметила. Какая, к хуям, свадьба. — Вообще-то я никогда свое имя не любила. Я же нихуя не Ангел. И после ее смерти… Знаешь, даже думаю паспорт поменять, — говорит она, то ли не заметив, то ли решив проигнорировать, и направляется к подсобке. Я тащусь за ней. — Зачем? — удивляюсь я. Лина останавливается у двери и поворачивается ко мне, печально улыбаясь. — Мы всегда были половинками. Ангел и Лина. Еще со школы. А теперь осталась только я, и люди видят во мне ее тень. Или продолжение. Как будто я, блять, сама по себе — ноль. Я не хочу так жить. Лицо снова начинает гореть, только уже от стыда. Она такое переживает, а я влез своими грязными пальцами в самый гной. — Только не вздумай извиняться, Левин, — она тут же подмечает мое замешательство. — Почему? — какой-то я немногословный. В башке все еще звенит. — Потому что тогда мне тоже придется, а я никогда не извиняюсь, — она морщит нос и отпирает дверь, проходя внутрь. Я пожимаю плечами и хочу зайти за ней, но она внезапно застывает в проеме и проворно разворачивается, выталкивая меня обратно. — Не надо. Жди там. Я сейчас приду, — Лина пытается закрыть дверь, но я моментально блокирую ее ногой. — Что там? — я пытаюсь заглянуть в подсобку, но она упирается руками мне в грудь и выдавливает наружу. — Неважно! Иди, я возьму аптечку и вернусь! Да хера с два. Я хватаю ее за руку, тяну на себя и меняюсь с ней местами, проскальзывая в помещение. Оглядываюсь по сторонам — да вроде все как обычно. Небольшой шкафчик, диван, пара мольбертов у окна, стремянка и… Пиздец. Меня словно мешком муки стукнули. Оглушенный и ошарашенный, я с открытым ртом смотрю на огромный холст с падающими ангелами, обрамленный в изящный белый багет. Закончила. Она ее закончила. И ничего не сказала. Челюсть начинает ходить ходуном, сердце подпрыгивает и делает тройное сальто, заходясь бешеным ритмом. Я прикусываю пальцы до боли, пытаясь совладать с собой, но мой мир рушится. И я вместе с ним. Первым в стену врезается мольберт, разбиваясь в щепки. За ним с мерзким металлическим скрежетом летит стремянка, рассыпая заляпанные краской ступеньки. Я уже заношу руку, чтобы воткнуть кулак в самый центр этого ебучего холста, как Лина прыгает, повисая на мне, и мы вместе падаем на пол, теряя равновесие. — Не смей! — визжит она, наваливается на меня всем телом и пытается прижать к полу, да куда там. В девке бараний вес, я легко скидываю ее с себя и вскакиваю на ноги. Она бросается мне наперерез и заслоняет картину собой, раскинув руки. — Не смей ее трогать, Левин. Я серьезно, — Лина отважно смотрит мне в глаза, а у самой слезы наворачиваются. — Эта хуйня украла ее у меня, — хриплю я, едва дыша. — Она не должна была… Она не… Я… СУКА! Я не умру, пока не закончу свою главную в жизни работу. Смерть не прикоснется ко мне, пока я ее пишу. Меня пригибает к земле каким-то невозможным весом. Я падаю на колени, прижимаясь лбом к холодному бетону, и просто реву, как раненый зверь, колотя кулаками о пол. — Левин, — голос Лины дрожит, пока она пытается перекричать мой рев. — Если ты ее уничтожишь, то Ангелина точно умрет. Умрет для всех. Навсегда. Это ее наследие. — Нахуй мне это наследие без нее? — злобно выплевываю я. — Ты восхитительный кретин! — восклицает она, опускаясь на пол рядом со мной. — Чувствовать, а не впечатлять. Ты готов уничтожить то, что было для нее важным? Уничтожить дело всей ее жизни? Ты хоть знаешь, сколько лет она ее писала? Знаешь, сколько холстов отправилось на помойку? Она протягивает руку и обхватывает пальцами мой подбородок, заставляя меня поднять голову и посмотреть на нее. — Думаешь, ее убила написанная картина? Так я тебе напомню — ее убил пьяный долбоеб, который в вас въехал. А картина — это то, что помогало ей жить. Не существовать, как все вокруг, а действительно жить. Уничтожишь картину — поможешь убийце стереть Ангелину раз и навсегда. Все нутро вскипает, гнев поднимается к самому горлу, подогревая кровь, и внезапно для меня самого отступает. Я резко выдыхаю и отпускаю. Отпускаю все, на что злился. Все, что не давало мне спать последнюю неделю. — Спасибо, — шепчу я, глядя в ее покрасневшие от слез глаза. — Должен будешь, — фыркает она, возвращаясь в свое стервозное амплуа, и встает, подавая мне руку. Я поднимаюсь с колен, чувствуя, будто тело стало легче в десять раз. — И еще, Левин… — Да? — Она тебя пиздец как любила. Не предавай это. Не дай пустоте тебя сожрать. Живи, понял меня? Просто, блять, живи.

***

Я возвращаюсь домой под вечер, навьюченный пакетами из продуктового, как ишак. Выношу весь мусор, трижды заправляю посудомойку, выскребаю всю пыль и грязь и перестирываю гору грязного шмотья. Физический труд опустошает башку, и к ночи я уже ни о чем не думаю и просто стою у окна с сигаретой, вдыхая вечерний воздух вперемешку с табаком. Небо по-питерски светлое и облачное, но я вижу Луну — серебристый полупрозрачный шар словно лежит на крыше соседнего дома, прячась между облаков. Моя сторона Луны. Светлая, нежная, невозможная. Я так соскучился. Я докуриваю и неспешно иду в спальню. Нужно закончить еще одно дело на сегодня. Кровать все еще завалена ее вещами. Я на несколько секунд замираю над ними, борясь с желанием упасть и уснуть прямо так, но беру себя в руки и принимаюсь за работу. Через полчаса все ее вещи аккуратными стопками лежат на полках. Я снимаю футболку, которая все еще пахнет ею, и бережно кладу ее туда же. Ей она больше идет.