Ретроспектива 2

Забути все, здається, я б ніколи не зумів,

Новий дзвінок скидає відлік волі на нулі

І погляд твій, він вартий більше, ніж мільйони слів

Вічно далеких, як і твій улюблений Далі.

Така, як ти

Буває раз на все життя,

І то із неба.

Така, як ти

Один лиш раз на все життя,

Не вистачає каяття,

Коли без тебе я…

Океан Ельзи — Така як ти

Вот тебе чувства

В них и причина любого искусства

Мы ранены грустью

Но где-то на дне наших глаз я вижу надежду, между

Нами границы, страницы, вершины и катакомбы

Время любить, не время разбрасывать бомбы

Animal ДжаZ — Чувства

23 апреля 2023 года Светло. Тепло. Сонно. Я сквозь сон шарю рукой по кровати, морщась от пробивающихся сквозь приоткрытые жалюзи солнечных лучей, что щекочут мне лицо. Кровать кажется пустой, и сердце на секунду взбрыкивает, пока я не натыкаюсь на то, что искал, и выдыхаю. Не ушла. Пока что. Каждое утро — это лотерея, и джекпот мне выпадает редко. Чаще всего она убегает к своим холстам и мольбертам еще до того, как я проснулся, оставив только свой запах на подушке. Слабое утешение. Обхватываю ее рукой поперек талии и притягиваю к себе. Запах ее волос — наркота. По вене бы его пустил. Она недовольно сопит, устраиваясь поудобнее в моих объятиях, и тихонько бурчит: — Доброе утро. — Доброе, — шепчу я, продолжая дышать ею, и легко целую в шею. — Как спалось? — Лежа, — невозмутимо отвечает она, чуть потягиваясь, и сладко зевает. Колючка моя. С улыбкой дарю ей еще один поцелуй и провожу ладонью вдоль ребер, по талии, спускаясь к бедрам. В ответ на ласку слышу ее урчание, от которого у меня всегда башню сносит, и чувствую, как она прогибается, потираясь об меня ягодицами. Ну все, я поплыл. Кровь тут же ударяет в пах, и я вжимаюсь в нее еще сильнее, продолжая вести рукой вниз. Цепляюсь пальцами за край футболки, пробираясь поближе к ее телу, и сам себе не верю, что она настоящая. Что она со мной. — Макс, мне нужно идти, — бормочет она еле слышно. Я открываю глаза. Окутывающее меня тепло вмиг исчезает. Рука замирает. И все внутри меня — тоже. — Мне три заказа на репродукции прилетело, а я все никак не начну писать. Молчу. Челюсть подрагивает. Выныриваю из ее шевелюры и мягко разворачиваю ее лицом к себе. Она прячет взгляд, поджав губы. Вздох. — Ангел, сегодня воскресенье. — И что? — она закатывает глаза. Душегубка началась. Я касаюсь ее подбородка, без слов прося посмотреть на меня. Она дергает головой, стряхивая мою руку, и продолжает сверлить глазами одеяло. Да, это уже не колючка. Это целый кактус. — Сегодня выходной, — говорю я. — Ты работала всю неделю. — У искусства не бывает выходных. У ремесла не возьмешь отпуск или больничный, — ну какая же ты вредина. — Хорошо, — киваю я. — Может твое ремесло подвинуться ненадолго? Если оно, конечно, не стенка, — моя рука под одеялом снова ложится ей на бедро. Она наконец поднимает глаза и смотрит на меня исподлобья, покусывая губу. Вот оно. Это ее "думающее" лицо. Я знаю этот взгляд. Она сейчас откажет. Сейчас встанет и уйдет. — Два часа, — я врываюсь в ее мысли, пока она не успела обработать свой ответ. Она удивленно моргает. Поймал. — И я сам тебя отвезу. Она выдерживает паузу, раздумывает несколько секунд и, сморщив нос, обхватывает меня обеими руками, кусая в шею. Я со смехом дергаю ее к себе, проникая наконец под эту чертову футболку, и тут же охаю, поняв, что на ней нет белья. — Ангел, это запрещенный прием, — хриплю я ей на ухо. Она горячая и мокрая, и меня это дико разъебывает. — Я и есть запрещенный прием, — она стягивает с себя эту злоебучую тряпку и обхватывает мое лицо обеими руками, впиваясь в мои губы поцелуем. Дикая, непокорная и моя. Теплая и податливая, сладкая на вкус и крышесносно красивая. Я ее не заслужил. Кто я, в сущности, такой? Простой пацан, воспитанный питерскими улицами. Повезло не спиться и заработать денег. А еще повезло, что она в тот вечер оказалась именно там. В “Луне”. Сбой матрицы, реально. Я укладываю ее на спину, нависая сверху, и застываю на пару секунд, разглядывая ее. Волосы растрепаны, грудь вздымается, глаза горят, и совсем не нежностью, а голодом. Таким же, какой просыпается во мне всякий раз, когда она оказывается рядом. Все. Я улетел. Припадаю губами к ее шее и постепенно спускаюсь ниже, слушая ее сбитое дыхание. Весь напряг собирается в одной точке внизу живота — болезненный и охуенный одновременно. Обхватываю обеими руками ее тяжелую грудь и просто залипаю. Держу, наслаждаясь этой приятной, живой тяжестью в ладонях. Кайф. Прижимаюсь лбом к теплой коже, выдыхаю, и начинаю осыпать ее мелкими поцелуями. Провожу языком по соску, вбираю его в рот и слегка прикусываю. Она взвизгивает, вгоняя ногти мне в плечо. Я перехватываю эту злую холодную ладошку, целую запястье и движусь к сгибу локтя, где кожа особенно тонкая. Пробую ее на вкус. Горячо и солоно. Она внимательно наблюдает за моими действиями, слегка оскалившись. Львица перед прыжком. Я возвращаюсь к запястью, кончиком носа утыкаюсь в самый центр ее ладони и, закрыв глаза, останавливаюсь, позволяя ей продолжить. Ледяные пальцы обводят линию бровей, бегут по скуле и замирают у губ, чуть подрагивая. Я приоткрываю рот и чувствую их лед на языке. Странно, нежно, охуенно. Облизываю их, грею своим рваным дыханием, а она скользит то внутрь, то наружу, цепляя мой подбородок большим пальцем. Это маленькое движение — как электрошок по мозгам, и даже с закрытыми глазами я вижу рассыпающиеся в темноте молнии. — Открой глаза, — тихо просит она. Открываю и наблюдаю, как она вынимает пальцы и влажными подушечками вырисовывает невидимые завитушки на своей груди и животе, спускаясь все ниже. Я вспыхиваю, не в силах оторвать глаз от картины, которую она пишет без всяких кистей и красок, одним лишь движением руки и пронзительным взглядом. Ее ноги раздвигаются, и я уже хочу пристроиться между них, как она останавливает меня и отодвигает, упираясь стопой в мою грудь. — Просто смотри. И чувствуй. Она трогает себя, ласкает клитор, проникает внутрь — от этого зрелища у меня перехватывает дух, да так, что воздух в легкие не заталкивается. Ее тело извивается, она захлебывается стонами, и мне больших усилий стоит не кинуться на нее, чтобы затрахать до потери пульса. В ушах нарастает шум, пока я смотрю, как она обмакивает пальцы в себя, как в краску, и продолжает рисовать на внутренней стороне бедра. Вверх-вниз. Внутрь-наружу. С ней даже секс становится охуительным перформансом — она превращает свое тело в холст на моих глазах. Солнечные лучи играют на мокрых следах, кожа блестит, и я еле сдерживаюсь, чтобы не слизать это все, а потом упасть между ее ног и целовать, пока простынь под ней не превратится в лужу. — Ты не настоящая, — шепчу я, качая головой. — Таких не бывает. Наверное, я тебя придумал. — Конечно, придумал, — она прогибается и медленно облизывает палец, глядя на меня с хитрым прищуром. — Но это не мешает мне быть настоящей. Я срываюсь. Хочу наброситься на нее, но она оказывается быстрее. Толчок в грудь — и я на матрасе, а она уже сверху. Мир вокруг исчезает. Остается только ее тело. Ее бедра накрывают мое лицо, и я жадно вдыхаю этот медово-пряный аромат, поглаживая ее ноги. Вдыхаю и вмиг пьянею, как от бокала вискаря натощак. Мне больше не нужен воздух. Нужна только она. Она опускается ниже, а я впиваюсь в нее губами, погружаюсь языком вглубь, и она дрожит, вцепляясь пальцами в мои волосы. Она затыкает мне рот собой, течет мне прямо на лицо — вкусная, блять, какая же ты вкусная… Ее стоны смешиваются с рвущимся из груди хохотом, смазка стекает по моему подбородку, оставляя липкие следы. Она ерзает, двигаясь в такт моим движениям, а потом вдруг отстраняется и, развернувшись, наклоняется, открывая мне сногсшибательный вид. Ее горячее дыхание касается моего паха, и меня выгибает дугой. — Устроим короткое замыкание? — насмешливо спрашивает она. Я даже отреагировать не успеваю. Рывок за резинку трусов — и она берет меня в рот. Я дергаюсь, как будто оголенный провод тронул, по инерции толкаюсь в нее, и она уверенно принимает меня, крепко обхватывая головку мягкими губами. Какой же ебучий кайф. С офигевшим мычанием хватаю ее за бедра и снова притягиваю к себе, продолжая работать языком. Вселенная схлопывается до размеров этой кровати. Мы замыкаем цепь. Я пью ее, она пьет меня. Идеальная геометрия. Я держу ее, направляя, удерживая, жадно вылизывая, пока она двигается на мне в своем тягучем, сводящем с ума ритме. В голове реально щас закоротит. Если это сон, то не будите меня. Если это смерть — я ее приму. Хочу сдохнуть прямо здесь. Задохнувшись от счастья, с ее вкусом на губах и горячим ртом на моем члене. На секунду представляю, как охуенно мы выглядим со стороны, и чуть не кончаю раньше времени. Она вбирает меня до самого горла с голодным, влажным причмокиванием, пока я дразню языком ее клитор, задыхаясь от разрывающих меня изнутри ощущений. Она пытается простонать, но звук застревает у нее в горле, превращаясь в дрожащее, глухое мурчание — я чувствую эту вибрацию всем членом, и от этого у меня кукуха отлетает к хуям. Звуки, запахи, жар и неистовые, почти яростные движения моего языка и ее рта — все это закручивается в один сумасшедший дикий клубок. Она дергается и скулит все громче, и я крепче прижимаю ее к своему лицу, не давая соскочить. Я уже не помню себя, все, что есть — ее содрогающееся тело и ее удовольствие, важнее которого нет ничего на свете. Она на секунду замирает. Ее тело каменеет в моих руках. Началось. Ее накрывает, она словно вибрирует на моем лице и заходится в сдавленном, утробном хрипе, впиваясь ногтями в мое бедро. Мой язык доводит ее до предела, и она хочет закричать, но не может — я полностью занимаю ее рот. Мне самому не хватает кислорода. Похуй. Я дышу ею. Не хочу отпускать. И не отпущу. Она сжимает мой член горлом так сильно, что у меня темнеет в глазах, и этот спазм меня добивает, как выстрел в лоб. Без объявления войны. Я толкаюсь ей в рот до упора и с громким рыком кончаю, уткнувшись лицом между ее горячих дрожащих бедер. Она выпускает член изо рта, соскальзывает с моего лица, падая рядом, и облизывает губы, шумно сглатывая. Все. Пустота. В башке вакуум, ни одной мысли. Только облегчение, расползающееся по телу, как будто я призраком становлюсь. Охуенно. Лежим заебанные и пытаемся отдышаться. Ноги еще немного подергиваются. Пульс начинает понемногу замедляться. Я откидываю голову на подушку, чувствуя, как ноет напряженная шея, и почему-то начинаю смеяться. — Мне расценивать это как комплимент? — она привстает и смотрит на меня, чуть улыбаясь. — Как признание в любви, — сквозь смех выдыхаю я, утирая мокрое лицо подушкой. — Иди ко мне. Она из последних сил подползает ко мне, роняя голову мне на плечо, и закидывает на меня ногу. Я целую ее в макушку, прижимая к себе, и говорю: — Вот видишь. А ты уехать хотела. — Не вижу. Но чувствую, — заплетающимся языком отвечает она, и я улыбаюсь. На часах десять утра. У нас есть еще час, чтобы побыть вместе. Я зарываюсь ей в волосы и обнимаю покрепче, прикусывая щеку изнутри. Она снова уедет, и я даже не знаю, вернется ли. Всегда жду, но не всегда дожидаюсь. — Останься. Пожалуйста. Я даже не сразу понял, что сказал это вслух. Она мычит и кусает меня, тут же зализывая красноватый след. — Не могу. — Тогда возвращайся. — Постараюсь. Я закрываю глаза. Веко начинает подрагивать. Опять двадцать пять. — Есть хочу, — тянет она, водя кончиками пальцев по моему животу. Я хмыкаю ей в волосы и молчу. — Я когда-нибудь тебе говорила, что ты лучше всех готовишь омлет? — Угу. Дай подумать… раз пятьдесят. Или сто. Или каждый раз, когда ты голодная, — я тяну ее на себя, укладывая сверху, и целую в нос. — Хитрюга, вот ты кто, Ангел. И вредина. — И кофе у тебя самый вкусный… — она прикусывает губу и прищуривается, смотря мне в глаза. Ну, лисица. — Шуруй в душ, — я резко скидываю ее с себя на кровать и она довольно хохочет, вскакивая на ноги. — Жду на кухне. — И сыра побольше! — кричит она уже из коридора. — И помидорки! — И помидорки, — тихо повторяю я, сверля взглядом потолок. Закрываю глаза. Вдыхаю остатки ее запаха. Неуловимая. Сколько ни держи — все равно мало. И все равно ускользнет.

***

В мастерскую едем молча. Даже радио не включаю. Она, как всегда, что-то рисует в скетчбуке, покусывая карандаш. Телефон на приборке начинает вибрировать. Вика. — Да? — я перехватываю руль левой, отвечая на звонок. — Ангелина рядом? — без лишних прелюдий. В ее стиле. — И тебе привет. Дела в порядке, как сама? — язвлю я. — Левин, жопа ты ушастая, отвечай на вопрос! — шипит она. На фоне музыка и людская суета. Видимо, она в “Луне”. — Да рядом, рядом, — я кошусь на Ангелину. Она и бровью не ведет, продолжая рисовать. — Что передать? — Тут картину ее купить хотят. Дают триста кусков. Нихуя ж себе. Это раза в два больше, чем самая дорогая картина на наших стенах. В моей башке моментально начинает щелкать калькулятор. — Будем через пять минут, — я отключаюсь. Решаю пока ничего не говорить. От греха подальше. — Заедем в “Луну” ненадолго? — я касаюсь ее колена, отвлекая от процесса. — Мгм, — ага, отвлечешь ее. Даже не смотрит на меня, голос стеклянный. Я вздыхаю. Первую ее выставку мы провели в прошлом августе. Успех был ебейший, народ валил толпами. Правда, и срались мы из-за этой выставки, как бешеные собаки. Ангелина поставила ультиматум — картины отбирает она и только она. И на хую вертела она нашу прописанную на август концепцию. Вика грызлась с ней три дня и махнула рукой, сказав только: — Забери свою марсианку, пока я ей голову не откусила! Пусть делает, че хочет. Жанна Агузарова по сравнению с ней нервно курит. Вторым условием было то, что работы не продаются. Не продаются, не рисуются повторно, и вообще, это “искусство, а не полка в Икее. Трогать можно только глазами”. Весь персонал “Луны” целый месяц извинялся перед посетителями, которые были готовы отдать за одну картину две ее месячных зарплаты. Жаль, что извинительных водолазок тогда еще не изобрели. В итоге я психанул и ко всем картинам заказал таблички “не для продажи”. Весь ее заработок — это репродукции и портреты, которых едва хватает на оплату мастерской, покупку материалов и съем крохотной студии в Мурино, где она почти не появляется, потому что живет то у меня, то в подсобке на диване. Ест, что попало, спит, где придется, тырит мои рубашки, полгода ходит в драных конверсах, и еще полгода — в старых мартинсах, которые, походу, тоже с чьего-то барского плеча перепали. И это моя женщина, блять. Стыдно перед самим собой, только нихера я сделать не могу. Она отказывается от любой помощи, и меня это начинает конкретно заебывать. Все, что я могу — привозить ее к себе, кормить по-человечески и тайком подбрасывать деньги ей в кошелек. Она все равно никогда не знает, сколько их там. Я паркуюсь у входа в “Луну” и, заглушив двигатель, поворачиваюсь к ней: — Ангел. Мне нужно переговорить кое с кем. Подождешь за баром? Пять минут, и провожу тебя в мастерскую. — Ага, — она наощупь открывает дверь и неуклюже вылезает из машины, не отрываясь от скетчбука. Я закрываю лицо рукой, качая головой. Улетела. Все как обычно. Выжидаю минуту и иду за ней, уныло размышляя, как бы уговорить ее на продажу картины. На эти деньги она могла бы мастерскую оплатить месяцев на пять, а не носиться с горящей задницей каждый месяц, рисуя заказы днем и ночью. Блять, насколько все было бы проще, если б она просто брала у меня деньги, и все! Я вхожу в “Луну”, по уши в своих мыслях, и останавливаюсь, услышав ее взбешенный голос. Она стоит на ресепшене, вся взъерошенная, как воробушек, и рычит на хостес: — Да не нужен мне стол! Я за стойкой сяду! — Все места на сегодня зарезервированы, — противным голоском щебечет губастая брюнетка, ехидно улыбаясь. Лицо незнакомое. Новенькая, что ли? — Она со мной, — я подхватываю ее под руку, проводя в зал, и оглядываюсь, смотря на бейджик на груди хостес. Ольга. Она кривит губы, презрительно оглядывая нас, и фыркает. Поглядываю на Ангелину и еле сдерживаю улыбку — вечное гнездо на голове, мой огромный худак, болтающийся чуть ли не до колен, и разодранные джинсы явно не придают ей респектабельности. Да и похуй. Она здесь единственная живая. Остальные выглядят как декорации к ее выходу. Я усаживаю ее, вновь уткнувшуюся в блокнот, за стойку, велю бармену подать кофе и почти бегу к Вике, которая нервно притопывает у двери в подсобку. — Ну что? Она согласна? — накидывается она на меня. — Она пока не в курсе, — я дергаю уголком губ. — Что за гиалуроновый монстр на входе? Она на всех так кидается? — Блять… Прости, я забыла ее предупредить, — Вика привстает на цыпочки, смотря в сторону ресепшена. — Она второй день всего. — Да нахуя кого-то предупреждать? Мы арт-пространство или где? Художники могут хоть в мешке из-под картошки ходить, зато зарабатывать втрое больше нас, — начинаю кипеть я. — Чтоб я этот косметологический пиздец тут больше не видел. — Левин, завались и послушай меня, — Вика хватает меня за плечо, заставляя согнуться, и почти шепчет мне на ухо. — Этот хмырь, Константин, тут половину галереи хочет вынести. Ему понравилась одна из ее работ. Я ему сразу сказала, что ее картины не продаются, но он рогом уперся и сказал, что либо покупает все, либо ничего. — Это пиздец, — стону я, утыкаясь лбом ей в плечо, и мысленно подсчитываю, сколько бабла на комиссии мы проебем, если не заключим сделку. — И что ты ему наплела? — Да ничего толком, — раздосадованно отвечает она. — Предложила присесть, угостила кофе и сказала, что решу вопрос. — Охуенное “ничего”! — взрываюсь я, выпрямляясь во весь рост. — Райдос, ты просто мастер стратегий. Аплодирую стоя. И ты хотела “решить” этот вопрос по телефону? — Левин, в рот я ебала твои аплодисменты! Я женщине твоей пытаюсь триста кусков вымутить, а ты ебалом щелкаешь? — она несильно, но ощутимо бьет меня кулаком в плечо, поглядывая на сидящую за стойкой Ангелину. — У нее вообще своя одежда есть или только то, что ты уже сносил до дыр? Платье б хоть прикупил какое-нибудь. — Покупал. Все равно ворует мое, — усмехаюсь я. — Где твой хмырь? — За двадцать вторым столиком, — я ищу его взглядом и тихо присвистываю. Прилизанный красавчик, бородка по линеечке, костюм стоимостью с мою почку. Такие привыкли получать, что хотят. — Так какой у нас план? — У нас? — офигеваю я. — Ты эту кашу заварила — ты и расхлебывай. — Макс, просто напомню, что это и твой заработок тоже! На кону пятнадцать картин! — она хватает меня за руку и тянет к барной стойке. — Пошли уговаривать ее, хорош сиськи мять. Я плетусь за Викой, морально готовясь к неизбежному пиздецу. Ангелина кажется “летящей” и милой ровно до того момента, пока кто-то не попытается посягнуть на ее святая святых. Я жопой чую, что у нас нихера не выйдет, но попытаться обязан. Сколько можно строить из себя богему? Какой в этом ебаный смысл, если тебе нечего жрать? Мы подходим к ней с двух сторон и, переглядываясь, садимся рядом. Ангелина сидит, сгорбившись над чашкой остывшего кофе. Носом почти клюет бумагу, волосы упали на лицо — натурально, воробушек, которого жизнью потрепало. Я таращусь на Вику, указывая подбородком на Ангелину, она мотает головой и тычет в меня пальцем. Да блять, почему я? Мы молча спорим, обмениваясь жестами, пока Ангелина наконец не поднимает голову от скетчбука и смотрит на нас, как на придурков. Вика застывает с поднятым в мою сторону факом. — Вам что-то от меня надо, — она настороженно смотрит сначала на Вику, потом переводит взгляд на меня. Мы оба тянем нервную улыбку, не решаясь начать разговор. Я делаю глубокий вдох, собираясь с силами, открываю рот и вдруг слышу из-за спины вкрадчивое покашливание. Мы с Викой резко поворачиваемся. “Хмырь” стоит, оперевшись на барную стойку, покручивает в руке кофейную чашку и улыбается, как сытый котяра. Вика моментально переключается из режима “я тебя сейчас отпизжу” в режим “сама любезность” и театрально улыбается, всплескивая руками: — Константин, вы как раз вовремя! Я напрягаю мышцы живота, адским усилием сдерживая рвущийся наружу хохот. Любезная Вика — это как аллигатор-вегетарианец. Что-то невозможное и оттого пиздецки смешное. — Прошу прощения, что прервал вашу… беседу, — он отставляет чашку в сторону и протягивает мне руку. — Константин. Константин Гецати. Коллекционер. Сука, ну почти Джеймс Бонд! Я снова глотаю ржач и пожимаю протянутую ладонь. — Максим Левин. Совладелец этой… — я обвожу глазами зал, — …богадельни. — У вас здесь… атмосферно, Максим, — он чуть склоняет голову, сканируя меня рентгеновским взглядом. В голосе — вежливая скука. — С характером место. Позер, блять. Ангел такого сожрет и не поморщится. — Что здесь происходит? — она повышает голос и я матерюсь про себя. Щас начнется пиздец. — Константин, позвольте представить... Ангелина Андреева, — Вика аж светится, как лампочка Ильича, готовая продать все, включая стулья. — Наш гений. Автор той самой работы. Ангелина наблюдает за нашим спектаклем с гримасой недоумения. Хмырь на Вику даже не смотрит и делает шаг к Ангелине, окидывая ее оценивающим взглядом. У нее подергиваются ноздри и верхняя губа. Нам всем пизда. Он тянет ей ладонь и она, подумав, все же протягивает свою, а он… Блять, ну это точно лишнее. Склоняется и припадает губами к ее испачканной карандашным грифелем руке. — У вас очень... — он делает паузу, подбирая слово, — ...громкие работы, Ангелина. В них столько крика. Я его услышал даже с улицы. Ангелина испуганно вырывает ладонь из его захвата и брезгливо вытирает ее о джинсы. Хмырь снисходительно улыбается, наблюдая за ней, как за каким-то забавным зверьком. — Я пришел за «Живым». Этой картине здесь тесно. Ей нужна тишина, а не... — он обводит взглядом бар, — ...этот шум. Я хочу забрать ее домой. Триста тысяч — достойное начало для нашей дружбы? — Я не понимаю, — она оглядывает всех нас, нахмурив брови. — В смысле “забрать”? — Я хочу купить вашу картину, — терпеливо поясняет он. — Мой ценник — триста тысяч. Если этого недостаточно, просто скажите. Деньги — не проблема. — Вы меня с кем-то путаете, — Ангелина захлопывает скетчбук и встает, вскидывая подбородок. — Я художник, а не поставщик декора. — Ну что вы так защищаетесь? — он снисходительно улыбается. — Я хочу вам помочь. Такому таланту нужен фундамент. Нельзя вечно жить на надрыве, милая. Вы же сгорите. — Хотите помочь — плесните бензина, — фыркает она. — Очаровательная дикость, — он качает головой, не скрывая восхищения. — В вас столько огня... столько необузданной страсти. Это завораживает. Но это разрушительно. Вам нужна оправа, Ангелина. Чтобы эта страсть стала искусством, а не пожаром. — Это не страсть. Это вскрытие, — тихо говорит она, сжимая губы в нитку. Глаза угрожающе поблескивают. — Я не нуждаюсь в вашей оправе. Предпочитаю резаться об острые края. Я наблюдаю за их перепалкой и понимаю, что это провал. И меня это бесит. Ну какая, блять, разница, вскрытие это или страсть? Тебе кучу бабла готовы отвалить. Ты этих вскрытий рисуешь каждый месяц по три штуки. — Вскрытие? — он посмеивается, вынимая из кармана пиджака ручку и визитницу. — Как драматично. Вы так боитесь быть счастливой, милая. Вы привыкли к боли, вы ей питаетесь. Это смело. Но… неразумно. Возьмите. Это чтобы ваша драма была комфортной. Он пишет что-то на обороте визитки и протягивает ей. Она стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на него, как на жука под подошвой. Молчание затягивается. Я решаюсь и забираю визитку, мельком смотря, что он там нацарапал. Охуеть. Миллион. Он предлагает ей миллион. Он либо долбоеб, либо сумасшедший. Либо все в одном. Взболтать, но не смешивать. — Надеюсь на ваше благоразумие. Алмаз не должен валяться в пыли. Вам нужна помощь. И деньги, чтобы выглядеть так, как вы заслуживаете. Вы же женщина. Не нужно тащить все на себе, — хмырь красноречиво смотрит на ее драные джинсы. А вот это было зря. Вика тихонько пискает, прикрывая рот рукой. Ангелина склоняет голову вбок и широко улыбается, но глаза остаются холодными. — Сомневаюсь, что человеку, который коллекционирует чужие трагедии, знакомо такое понятие как “благоразумие”. Вы хотите повесить мою боль в золотую раму, чтобы она вас развлекала. Но я не клоун. И мы не в цирке. Я не продаю детей в рабство, — чеканит она, сверля его взглядом. — Мне нравится ваша непосредственность, — скалится хмырь. — Я буду ждать звонка. Когда вы устанете быть сильной — наберите. Я решу ваши проблемы. Виктория, Максим… — он кивает нам и, развернувшись, уходит. — Ну и тип, — говорю я, провожая его взглядом. — Зато платит щедро. Ты зря быкуешь, Ангел. Лям на дороге не валяется. Ангелина поворачивается ко мне. Нижняя губа подрагивает, по горлу прокатывается спазм. Ничего не говорит, просто смотрит с каким-то странным ужасом в глазах, и от этого взгляда у меня внутри все покрывается толстой коркой льда. — Ангел… — Зачем? Я шумно выдыхаю, собираясь с мыслями. Главное не психануть. — Тебе нужны эти деньги, — говорю я, хватаясь за спинку стула. — Я хотел помочь. — Себе помоги, — выпаливает она, хватая со стойки скетчбук. — Он же не картину купить хотел. Он хотел купить меня. А ты всего лишь сутенер. Я не успеваю ответить. Она сует скетчбук подмышку и выбегает из зала. Хочу побежать за ней, но Вика ловит меня за локоть: — Цццц… Стоямба. Дай ей успокоиться. — Успокоиться? — я вырываюсь из ее хватки. — Да она заебала! Все не то и все не так! Я ей, блять, и выставки, и покупателей, и себя всего на блюдечке с голубой каемочкой, а она все над холстами чахнет! — Ты сам ее выбрал, — Вика покачивает головой из стороны в сторону. — Ты с первого дня знал, что это за человек. Ты знал, чем она живет. Чему ты удивляешься, Левин? Начинаю гореть, как будто в венах вместо крови кипяток. Я помочь пытался, еще и виноватым выставили. Охуенно, блять. — Хватит пытаться ее переделать. Люби такой или найди себе какую-нибудь куклу, которая будет смотреть тебе в рот, сосать по расписанию и тратить твои бабки на платья, — Вика, сука, умеет вывернуть кишки наизнанку одной фразой. — Иди в пень, Райдос, — огрызаюсь я, отворачиваясь. — Твое желание помочь — нормальное желание любого адекватного мужика. И, блять, я пыталась тебя в этом поддержать. Но скажи мне честно — тебе важнее она или “нормальность”, к которой ты пытаешься ее за уши подтянуть? Она права. И прямо сейчас я это ненавижу. Да идите вы все на хуй.

***

Не помню, как домой доехал. Помню только, как топил педаль в пол, и дрожащие руки на руле. Ладно хоть не въебался ни в кого. Каждые пять минут проверяю телефон. Надеюсь, что напишет или позвонит. Нихуя. Тишина. Я таскаю его с собой в душ, на кухню, на балкон. Кажется, что он вибрирует, хватаю — пусто. Глюки. Ну и похуй. Я тоже не пишу. Принцесса на горошине, блять. Холсты ей дороже живого человека. Любимого человека. Нахуя я ей вообще нужен, не пойму. Жить со мной не хочет. Подарки возвращает. Любая помощь — в штыки, если только это не очередная выставка, с которой она все равно ни копейки не заработает. Это я еще ей наплел, что мы художникам платим, и раз в месяц кидаю сумму, типа отступных за то, что ее картины у нас висят. Никому мы, блять, не платим. Вся прибыль только с продажи. Чувствую себя каким-то приложением к бабе. Тупым ебырем, который варит ей кофе, пока она витает в облаках. Долбоебом, который пытается ее вытащить из болота, а она ныряет обратно рыбкой. А мне-то это нахуя? Вот тут я зависаю. И не могу ответить. И сегодняшнее утро кажется таким далеким, как будто это было год назад. На второй день вечером я не выдерживаю и решаю ей написать. Спросил, как дела. Через час получил смайлик. Палец вверх. Охуительно! Иди ты в пизду, Ангел. Словил себя на мысли, что за десять месяцев я о ней толком нихуя и не узнал. Ну, рисует она круто. Не любит оливки, но зачем-то пьет рассол прямо из банки. На руке шрам — упала с гаража в пятом классе, месяц ходила с гипсом. Лопает мандарины на Новый год, а потом вся зудит, потому что у нее аллергия, про которую она все время забывает. Поет она кошмарно, а трахается как богиня. Когда долго смеется, начинает икать. Тупой набор рандомных фактов, которые можно узнать про любого знакомого. Но она же не любая. Я ее, блять, люблю. А за что полюбил — и сам не понял. За фразочки ее туманные? За глаза красивые? За сиськи охуенные? Что она вообще такое? Это точно любовь? Может, я просто ебанутый? На третий день начинаю психовать. Звоню — не берет. Пишу — не отвечает. Это что, такой издевательский способ расстаться? Можно было сразу так и сказать, прям в “Луне”, а не кидаться “сутенерами”. Уф, сука, аж колотить начинает, как вспомню. Нет, пусть на хуй идет с таким отношением. Была бы нормальной, взяла бы эти бабки и спасибо сказала бы. Бабе под тридцатку, а ведет себя, как ребенок. Как с такой отношения строить? Семью? Я че, блять, мальчик на побегушках? Папочка? Следить, поела ли она, тепло ли оделась, есть ли у нее деньги? Да в рот я это все ебал. Время — час ночи, а я не могу уснуть. Стою на балконе, курю одну за одной. В мозгах че-то скребется. Переживать начинаю. Звоню опять — молчание. Даже спросить не у кого, где она. Друзей ее не знаю. Дебильные у нас отношения, конечно, если их так вообще можно назвать. Блять, ладно. Скатаюсь до мастерской, просто посмотрю. Жива-здорова, и заебись. А если нет? В пизду, об этом лучше не думать. Да и че с ней будет? Сидит, наверное, курит трубку и мазню свою калякает. По-быстрому принимаю душ, одеваюсь и спускаюсь на парковку. Ладони начинают зудеть. Нервы ни к черту. Таким злым и взвинченным я себя давно не чувствовал. Сумасшедшая девка, все мозги мне вынесла своими выходками. Думаю про нее, а у самого под ребрами что-то перекручивается. Хочется впечатать ее в стену, чтоб позвоночник захрустел, а потом упасть и сдохнуть у ее ног. Я и правда ебанутый. Дороги пустые. Топлю под сотку, нихуя вокруг не вижу. Как в пропасть лечу, только огни мимо. Руль аж трещит от хватки. Не могу перестать крутить в башке мысль, что у нее что-то случилось, и она поэтому не отвечает. С психу ударяю по рулю, гудок на всю улицу орет, пугая случайных прохожих. С Васьки до Петроги по пустым улицам долетаю минут за пять. Мосты еще не развели. Почти телепорт. Паркуюсь и вижу, что свет в мастерской горит. Глушу тачку и сижу, просто смотрю на окна. Может, появится. Нихера. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Мольберты да холсты. Ни одной Ангелины. Холодок по спине бежит — может и правда чего случилось, а я тут жопу плющу о сиденье. Пойду проверю. Просто убедиться, что с ней все ок, и домой. Выхожу из тачки, поеживаясь — ночами-то дубак, а у нее там отопление ни к черту. Хотел радиаторы поменять — отказалась. Картинам, говорит, микроклимат нужен. Ебанешься просто. Подхожу к двери, поворачиваю ручку — открыто. Даже, блять, не заперлась! Ночь на дворе! Господи, за что мне это наказание? Захожу, по привычке задерживая дыхание, чтоб растворителем не надышаться сходу. И вижу — лежит. Прямо на полу у мольберта, в одном платье, вокруг банки с краской, кисти, карандаши — все вперемешку. Меня как в живот ударили — еле вдохнул. Подлетаю к ней, бухаюсь на колени, щупаю пульс. Живая, только руки ледяные, как всегда. И понимаю, что она просто спит. Спит, блять. На полу, подложив под щеку измазанную в краске кисть. На щеке красные следы. Сука, я весь извелся, а она спит! Хочется взять ее и встряхнуть хорошенько, чтоб мозги на место встали, но вместо этого я просто сажусь на пол и смотрю на нее. И думаю. Очень редко вижу ее спящей — она всегда засыпает позже и встает раньше. Лицо расслабленное, почти детское. Нежное такое. Смотрю и понимаю, что улыбаюсь. Ладно, со спящими не ссорятся. Отвезу домой, пусть отдохнет. Завтра разберемся. Осторожно подхватываю ее под спину и под колени, поднимаю. Легкая, как пушинка. Не удерживаюсь и целую ее в лоб. Она открывает глаза. — Что… — она сонно моргает и издает это свое странное урчание, как всегда, когда она спросонья. — Тссс, все хорошо, — целую ее еще раз и направляюсь к выходу. — Поехали домой. — Какое домой? — она ерзает и окончательно просыпается. — Поставь меня! Я закрываю глаза. Выдыхаю. Считаю до трех. Спокойно, Левин. — Ангел, ты замерзла. Ты спишь на бетонном полу в холодном помещении. Мы едем домой. — Никуда я не поеду, — она начинает брыкаться и чуть не падает, еле успеваю удержать. — Да поставь ты меня! Что за бред! — Да пожалуйста, — я ставлю ее на пол, замечая, что она босая. Веко опять начинает дергаться. — Довольна? — Сейчас или вообще? — снова эти капризы. — Зачем приехал? — Ты не отвечала на звонки, — нарочито медленно говорю я, уже забыв о том, что хотел просто убедиться, что с ней все в порядке, и уехать. — И что? Да блять. Режим кактуса активирован. — Я переживал. Она стоит, скрестив руки на груди, и дрожит от холода, но упрямо вздергивает подбородок, всем своим видом выражая неприязнь. — Не надо за меня переживать. Я не ребенок. У меня все в порядке. — В порядке — это спать на полу и питаться дошиками? — я пинаю пустую коробку от лапши, валяющуюся рядом. — Да какая тебе разница, чем я питаюсь? — она злобно отпинывает ее обратно. — Что ты доебался до меня и моей жизни? Так. Левин. Держи себя в руках. Считаем до трех… Нет, до пяти. — Забота, Ангел. Знакомо такое понятие? Так делают люди в отношениях. Переживают, заботятся, поддерживают, — удивляюсь своему самообладанию. Пока ехал, думал, что в порошок ее сотру, а стоило увидеть — расплылся. Даже не знаю, плохо это или хорошо. — Забота без запроса называется “причинять добро”, — огрызается она. — А истерики твои детские как называются? — усмехаюсь я. — Личные границы. Знакомо такое понятие? Пинг-понг. — Судя по уровню твоих защит, границы как минимум государственные. — Макс, — она делает глубокий вдох, стискивая пальцы до белизны. — Я устала. Ты не слышишь. Ты снова пытаешься «впечатлить», забыв о том, что для меня важно. — Для тебя? А мое «важно»? На него тебе наплевать? Ты хоть что-то дальше собственного носа видишь? — Я вижу человека, который бесится, что картинка в его голове не соответствует его ожиданиям. — Не понял, — вот тут я прихуел. Она хмурится, массируя виски пальцами. Я зависаю. Какая, блять, картинка? — Ты меня придумал. Но это не мешает мне быть настоящей. — Ангел, прекрати мне мозги в фарш прокручивать, — я начинаю терять терпение. — Ты меня не видишь, Макс. Ты придумал себе образ несчастной нищей художницы и отчаянно пытаешься этот образ спасти, и бесишься, когда я отказываюсь “спасаться”! — Я придумал? А может, это ты его придумала и теперь отыгрываешь спектакль? Ты сорвала нам пол-ляма выручки! — взрываюсь я. — Это и есть твое “важно”? — усмехается она. — Зарабатывать, продавая искусство мерзким чувакам? — Этот “мерзкий” чувак увидел в тебе потенциал! Он понимает, что твои картины вырастут в цене! — Тогда он еще более мерзкий, — отрезает она. — Он инвестор, а не ценитель. А ты… ты просто хотел на мне заработать. Ты такой же как этот Гецати! — Заработать? Я тебя, дуру, люблю! — выкрикиваю я, сжимая кулаки. Она замирает на секунду. И рубит. Резко, как палач. — Любишь? А ты всех, кого любишь, продаешь извращенцам в красивых костюмах? И вот тут забрало падает. Я шагаю к ней и хватаю ее за локти, отрывая от земли. Она тут же начинает брыкаться, но я держу крепко. — Продаю? Продаю, блять? Я нашел тебе лям, чтоб ты из этой дыры вылезла! Ношусь с тобой, как курица с яйцом — и выставки тебе, и бабки, и себя к ногам бросил! Эгоистка неблагодарная! — Да нахуй мне твоя золотая клетка нужна! — визжит она, извиваясь в моих руках, и со всей дури пинает меня в колено. Я с шипением разжимаю пальцы, сгибаясь от боли, и она тут же отскакивает к стене. — В жопу себе свои бабки засунь! — Ты думаешь, это только про деньги? Повзрослей уже, дура! Я схожу с ума, пока ты тут мерзнешь! Я не сутенер, я, блять, единственный, кому не насрать, сдохнешь ты или нет! — Да даже если и сдохну, тебе-то что? — Да что ты говоришь? А где будут жить твои работы, если тебя не станет? И для кого они будут жить? Останешься в этой мастерской мазней на холстах, как в склепе, даже имени твоего не вспомнят! — просила меня чувствовать? Вот и получай. — Ах ты сволочь! — она с размаху пинает стоящую у ее ног полупустую банку с краской и та больно врезается мне в грудь. Густая, красная жижа выплескивается фонтаном — мне на лицо, на футболку, ей на платье, на шею, на пол. Я смотрю на нее. Она вся в красном. Как в крови. И я в крови. Выглядит так, будто я ее уже убил. — Ненавижу! — орет она мне в лицо. Ну, все. Пиздец. Я подлетаю к ней, хватая за талию, и вдавливаю в стену всем своим весом. Она судорожно втягивает воздух сквозь зубы, поджимая ушибленную ногу, но мне похуй. Краска размазывается по нашим телам и выглядит жутко. Как вскрытие. Словно мы вывернулись наизнанку. Глаза горят адским огнем, она тяжело дышит, и пахнет, блять, своими ебучими цветами и миндалем. И я не выдерживаю. Вцепляюсь в ее губы, как одичавший. Она кусается и вырывается, а я рычу, прижимая ее сильнее, и проталкиваюсь языком в ее рот, чувствуя вкус крови. Не знаю, своей или ее, но пиздец заводит. Цепляется за меня, шею мне царапает, зараза такая, за волосы тянет. Обожаю. Кое-как расстегиваю свои джинсы и рывком задираю ей платье, подхватывая ее под бедра. Она стонет мне в рот, обхватывая меня ногами, пытается колотить меня кулаками по спине, но чувствует мой член, упирающийся ей в промежность, и тут же выгибается, подаваясь на меня. Сдвигаю в сторону ее белье — мокрое насквозь. Течет, как сука. “Ненавижу”, ага. Вхожу в нее так резко, что она аж головой о стену ударяется и шипит от боли. Держу ее на весу и просто жестко трахаю, без прелюдий и нежности, впечатывая ее в стену с каждым новым толчком. Адреналин в крови бурлит, она горячая и узкая, и мне хочется вплавиться в нее, стать с ней одним целым, чтобы она больше никогда, сука, не смогла от меня сбежать. Она больше не вырывается, но все еще херачит ногтями по плечам, пробравшись под ворот футболки, и бешено, до стука зубов, впивается в мой рот, словно душу из меня хочет вытянуть. Забери, блять, все забери, и душу, и тело, только не уходи от меня, я же без тебя сдохну. Стоны ее блядские, на скулеж похожие, плавят мне мозги. Отрываюсь от ее губ всего на секунду, чтобы глотнуть воздуха, а она с рычанием вгрызается мне в шею — то ли мстит, то ли сожрать хочет. А может, все сразу. Двигаюсь, как бешеный, вколачиваю ее в штукатурку, а она содрогается и сжимает мой член своими стенками, продолжая постанывать. Охуенная симфония из влажных шлепков и животных звуков. Я уже на грани. Еще чуть-чуть и меня распидарасит на тысячу маленьких Максимов. Глаза закатываются, воздух вокруг как будто загустел, и заходит в легкие не потоком, а рваными кусками. Мы сплетаемся в какое-то яростное многорукое существо — одно тело на двоих, один ритм, один смысл. — Кончай, сука, — хриплю я, с глухим стуком ударяя ее о стену. — Кончай. Она вдруг вскидывает голову, смотрит на меня затуманенным, диким взглядом и скалится. — Сам кончай! — выкрикивает она мне в лицо. Она скрещивает ноги, обхватывая меня, как тисками, и начинает бешено двигать бедрами мне навстречу. Насаживается на меня с такой силой, что я чуть не теряю равновесие, стараясь удержать нас обоих. Впивается пальцами мне в волосы, тянет голову назад, заставляя смотреть ей в глаза, и там совсем не жертва, а такая же голодная тварь, как я сам. Давай. Давай. Давай. Давай. Толчок. Еще. Третий. Четвертый. Воздуха. Воздуха. Воздуха. Да! Ее оргазм — это моя личная истерика. Она смеется и кричит одновременно, выгибается до хруста позвонков, и царапает мне загривок, пуская ток вниз по позвоночнику. Я ускоряюсь до какого-то невозможного, нечеловеческого темпа, вхожу до упора и с коротким криком кончаю в нее, уткнувшись лбом в ее плечо. Ее колотит и трясет, все мышцы судорожно сжимаются, она хрипло выдыхает в последний раз и обмякает в моих руках. Я все. Сил больше нет. Ноги подкашиваются, как будто из меня хребет вытащили. Мы сползаем по стене вниз, оставляя на штукатурке влажный, смазанный след. Я кое-как перехватываю ее, подтягиваю к себе и усаживаю на колени, чтобы она не касалась ледяного бетона. Тишина звенит в ушах, перекрывая шум крови. Слышно только наше рваное, тяжелое дыхание. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Я утыкаюсь лбом ей в плечо, чувствую, как быстро колотится ее сердце, как загнанное. И мое отзывается тем же ритмом. Мы сидим так минуту, две, пять. Просто дышим. Просто существуем в этом разгроме, среди перевернутых банок и брызг — разгоряченные и взмокшие, измазанные в краске и совершенно точно ебанутые на всю голову. Она шевелится первой. Медленно поднимает руку, проводит пальцем по моей груди, размазывая подсохшее красное пятно. — Тебе как будто в сердце выстрелили, — тихо говорит она. — Может, и выстрелили, — не смотрю на нее. Не могу почему-то. Злость-то выплеснули, а дальше что? Или это все, конец? Вот так вот тупо? Сидим. Молчим. Мерзнем в луже краски. Не, так не пойдет. Я не для того сюда ехал. — Ангел. — М? — она кладет голову мне на плечо. Устала. Я набираю побольше воздуха в легкие. Запах растворителя и ее волос. Давай, Левин. Ты не можешь ее потерять. Не сейчас. — Я не хочу тебя переделывать. Или продавать. Или опекать. — А чего хочешь? Закрываю глаза. Упираюсь лбом ей в ключицу. Дышу. Чего я хочу? — Хочу тебя узнать. — М. А еще чего? Смеешься, что ли? Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на нее. Лицо спокойное, взгляд серьезный, без насмешки. Просто сидит и ждет мой ответ. И меня прорывает. — Хочу знать, что мы вместе. Даже когда все дерьмово. Особенно когда дерьмово, — я беру ее ладонь, стираю большим пальцем пятно краски с костяшки. Кожа под краской белая, тонкая. — Хочу засыпать с тобой. И просыпаться, а не находить пустую подушку. Хочу знать, что ты думаешь, чем дышишь... Блять, я не умею красиво пиздеть. Я замолкаю, переводя дух. Она смотрит внимательно, не моргая. — Я хочу быть для тебя не чуваком, с которым ты иногда спишь, а... — слово «мужчиной» кажется слишком пафосным, — ...твоей опорой. Тем, к кому ты идешь, когда пиздец. Она дергается, хочет что-то сказать, но я касаюсь ее губ пальцем, прося не перебивать. — Нет, подожди. Дай скажу, пока смелости хватило. Убираю руку. Смотрю ей в глаза. — Я хочу, чтобы ты перестала рисовать эти сраные репродукции. Не потому, что я хочу тебя купить. А чтобы ты могла писать свое. Спокойно. Потому что я могу прикрыть тылы. Я хочу, чтобы у нас был дом. Свой. В который ты будешь возвращаться. В который ты будешь хотеть возвращаться. — Макс… — растерянно шепчет она, покачивая головой. — Ты воюешь со всем миром, Ангел. Ты доказываешь, ты горишь. Я не буду это гасить, клянусь. Но я хочу, чтобы когда ты устаешь... ты приходила ко мне. Чтобы со мной тебе не надо было быть «гениальной», «непродажной» или «сильной». Я снова притягиваю ее к себе, утыкаюсь лбом в ее лоб. — Я хочу быть твоим отдыхом. Я хочу видеть тебя настоящую — лохматую, злую, испачканную в краске. Как сейчас. Хочу готовить тебе завтраки, хочу съездить с тобой на это ебучее море. Хочу просто, блять, любить тебя так, как я умею. Хочу знать, что ты меня тоже любишь. Хочу это чувствовать. Я наконец затыкаюсь и перевожу дух. Сердце ебашит бешено. Она усмехается уголком губ, опуская глаза, и молчит. — Я без тебя уже не смогу, Ангел, — добавляю я. — Ты мне нужна. По ее щеке скатывается слеза. Одна, вторая, третья. Она всхлипывает и обвивает руками мою шею, прижимаясь щекой к моей щеке. Решаю не утешать и не жалеть. Никаких «тише» или «все будет хорошо». Нихуя не будет, если сейчас это заткнуть. Просто обнимаю и глажу по вздрагивающей спине. Ее рваные всхлипы через несколько минут сменяются глубоким, тяжелым дыханием. Она расслабляется, тяжелеет и кладет голову мне на плечо. Спина начинает затекать, нога отнимается, но я не шевелюсь и продолжаю бережно держать ее. Наверное, это первый момент искренности между нами за все это время. Боюсь спугнуть. Она шмыгает носом, вытирает слезы, размазывая краску по лицу, и начинает говорить. — Я не знаю, что такое дом. У меня его не было. Никогда. Была крыша, углы, стены... а дома не было. — Ангел... — Подожди. Не перебивай, — она сглатывает слезы и пытается отдышаться. — Я не умею... любить людей. Я умею любить только холсты. Они молчат. Они не врут. И они — мои. Понимаешь? Она смотрит на меня, смаргивая слезы. В ее глазах столько отчаяния, что мне становится физически больно. — У меня никогда не было ничего своего. Вообще ничего. Только то, что я нарисовала. Это единственное, что у меня нельзя отнять, — она сжимает кулаки, голос падает до шепота. — А ты приходишь... ты лезешь, пытаешься «решить», «спасти»... И мне страшно, Макс. Мне кажется, если я соглашусь, если возьму твою помощь — я исчезну. Я буду слабой. Я буду... не я. Понимаешь? Я не справилась. Слушаю ее и сам не верю, что слышу это. Слышу ее настоящий голос и настоящую боль, не скрытую за философским пиздежом. В горле встает отвратительный вязкий комок, который не получается проглотить. Я крепко обнимаю ее, дрожащую от холода и боли, которую не вылечить таблетками, и ощущаю себя последним уебком. Думал, что буду для нее героем, а оказалось — очередной упырь с раздутым кошельком. Думал, что она играет в богему, а она пытается защитить то единственное, что у нее есть. Впервые в этой дикой непокорной женщине я увидел сломанную, но не побежденную девчонку. Бесконечно нежную и светлую душу. Я все еще хочу ее защитить. Но теперь на ее условиях. — Принять помощь — не значит предать себя или ремесло. Если благодаря моей помощи у тебя появится возможность заниматься тем, что тебе больше нравится — это разве предательство? Или ты планируешь до старости репродукции рисовать? — Я просто хотела справиться сама, — бормочет она, смотря в пол. — Ты уже справилась. Ты охуенно крутая. Ты знаешь, что Гецати хотел купить еще пятнадцать картин? — И что? — она трет глаза. — Пусть хоть всю галерею скупает, мне-то что. — Твоя картина была локомотивом этой сделки. Самым важным звеном. Без твоей картины ему и остальные стали не нужны. Она поднимает на меня заплаканные глаза. — Серьезно? — Абсолютно, — киваю я. — Ты думаешь, я тебя спасаю, потому что ты слабая? Да ты сильнее нас всех. Твоя картина была единственной причиной, почему этот хмырь вообще с нами разговаривал. Он хотел купить пятнадцать работ, но только в нагрузку к твоей. Ты уже победила, Ангел. Ты делаешь крутой продукт, за которым гоняются. Так дай мне просто обеспечить тебе нормальные условия, чтобы ты этот продукт делала. — Да я не о том! — восклицает она, сжимая мою ладонь. — Из-за меня остальные художники остались без заработка! Это же нечестно! — Эээ… — тут я завис. — Об этом я как-то не подумал. — Зато подумал о выручке “Луны”, — подкалывает она меня. — Профдеформация, — улыбаюсь я. — Ага. У меня тоже, — она задумывается. — Ладно. Этот вопрос я решу. — Как? — Увидишь, — в ее глаза возвращается тот самый хитрый диковатый блеск, который обычно означает, что она придумала какую-то гениальную дичь. Она тянется к пролитой банке, пачкает палец в краске и рисует мне на щеке сердечко. — Это тебе за вредность. Вместо молока. — Не знал, что ты умеешь так орать, — усмехаюсь я, перехватывая ее руку и целуя испачканные пальцы. — Я тоже не знала, — она улыбается, и в этой улыбке наконец-то нет ни боли, ни защиты. Только мы. Я целую ее ладонь еще раз, чувствуя на губах вкус краски. Горько, но мне плевать. Сейчас или никогда. — А знаешь, что… Я предлагаю тебе сделку. — Какую еще сделку? — в ее глаза снова возвращается настороженность. — Не пугайся раньше времени, — я тяну руку и заправляю ей волосы за ухо. — Я не лезу в твое искусство. Не ищу тебе покупателей, не уговариваю ничего продавать, и вообще не куплю тебе даже кисточку, если ты сама об этом не попросишь. Но с одним условием. — Каким? — прищуривается она. — Ты переезжаешь ко мне. Она прикусывает губу, включая “думающее” лицо, и я торопливо продолжаю, пока она не утонула в своих мыслях: — Я не лезу в твой храм со своими радиаторами и богатыми хмырями. Это твоя территория, и я здесь только гость. Но жить ты будешь со мной. Ты будешь засыпать со мной. Ты будешь просыпаться со мной. У тебя будет свой ключ. Свой шкаф. У тебя будет дом. И омлет на завтрак хоть каждый день. — И кофе? — ну, лисица. — И кофе. Она замолкает ненадолго, обводит взглядом мастерскую и снова смотрит на меня, словно ищет какой-то подвох. — Для тебя это правда важно? Чтобы я жила с тобой? — Чертовски, — шепотом отвечаю я, поглаживая ее ладошку. Ее вздох заставляет меня покрыться холодным потом. Соглашайся. Пожалуйста, соглашайся. — А можно переклеить обои в спальне? Они меня бесят, — неуверенно спрашивает она. — Господи, Ангел, — меня отпускает. Я начинаю ржать, обнимая ее. — Да хоть всю квартиру переверни. Только останься. — Тогда поехали, — она делает попытку встать. — Я замерзла. Я помогаю ей подняться. Ноги затекли, колени скрипят. Мы стоим посреди разгромленной мастерской, как два выживших после бомбежки. Краска подсохла и теперь неприятно стягивает кожу, каждое движение отдается легким жжением в царапинах на спине. Она одергивает платье, пытаясь прикрыть испачканные бедра, и ее ведет в сторону. Я успеваю подхватить, прижимаю к себе. Она ледяная. Адреналин ушел, оставив после себя только холод и дикую усталость. Мы медленно бредем к выходу, перешагивая через лужи красной краски и валяющиеся кисти. Я не оглядываюсь. Там, за спиной, остается хаос, истерика и этот ебучий миллион. Я толкаю тяжелую дверь, выпуская нас в прохладную питерскую ночь. Уличный воздух бьет в лицо свежестью, вымывая из легких запах растворителя. Щелкает замок. Я подставляю ей плечо, и она опирается на меня всем весом. Тяжелая, теплая, живая ноша. Домой. Мы едем домой.

***

Три дня спустя Ангел: ну где вы??? у меня уже все готово! Макс: Едем. Пять минут. Ангел: неприлично заставлять женщину ждать)) Макс: Женщина, я за рулем! Ангел: 💅🏻💅🏻💅🏻 — Ваша ненаглядная написывает? Блять. Какой же ты уебан мерзкий, реально. И нахуя ты вообще ко мне сел? Я поглядываю в зеркало заднего вида — за нами едет его водила. Не тачка, а катафалк какой-то. Интересно, это чтоб шлюх побольше влезло или че? — Это вы верно подметили, — отвечаю я, сжимая руль. — Моя. — Вам повезло, — Гецати вынимает из кармана портсигар. Позер. — Не против? — Травитесь на здоровье, — разрешаю я. — Благодарю, — он открывает окно и закуривает. — С такими женщинами жизнь полна красок. Во всех смыслах. — Ага, — я вспоминаю банку, которую она в меня пнула, и ухмыляюсь. Остался нихуевый синяк. — И красок, и кистей, и этих… как их там… Мастихинов. Могли просто доехать кортежем. Но нет, «Максим, не сочтите за труд, давайте проедемся вместе, обсудим нюансы». Какие, блять, нюансы? Цвет твоих носков? Просто, сука, захотел меня позлить своим присутствием. — Что заставило ее переменить решение? — он прищуривается и становится похож на Рэнделла из Корпорации монстров. Скрываю смешок за кашлем и отвечаю: — Ну, вы же знаете этих творческих личностей, — я пожимаю плечами. — Сегодня одно, завтра другое. Думаю, она сама вам все расскажет. И ради этого вопроса ты мне в попутчики навязался? Пиздец стратег. Хер тебе, а не инсайдерская информация. Тем более что я сам нихера не знаю. — Вот и приехали. Я паркуюсь у мастерской, мельком поглядывая в окна. Ангелина сидит на подоконнике и дымит трубкой. Я пару раз сигналю и она подскакивает от неожиданности. Хе-хе. Мы входим в мастерскую — Гецати уже нацепил на себя хитро-надменное выражение лица. Как будто одним только взглядом пытается сказать “я же говорил”. Его водила с каким-то пакетом в руках плетется за нами. Ангелина встречает нас с улыбкой, но в глазах пляшут чертики. Что ты задумала? — Добрый день, Константин, — она сама протягивает ему руку и уже не брезгует его поцелуем. А у меня вот зубы тут же скрипят и руки чешутся. — Добро пожаловать в мою святая святых. — Я ждал вашего звонка, — скалится он. — И оказался прав. — Интуиция — главное оружие коллекционера, — мягко отвечает она, пропуская его шпильку мимо ушей. — Я много думала о ваших словах. И о нашей первой встрече. — Интересно послушать ваши выводы, — Станиславский бы ему не поверил. — Вопреки вашим убеждениям — “Живое” вам совсем не подходит. Эта работа поглощает. Ее нельзя запереть в пространстве с одним человеком. Она рождена из боли и рождена, чтобы дарить боль, — Ангелина проходится по мастерской, как по сцене, не глядя на нас. — Вы диссонируете с этой картиной. Не сочетаетесь. Как огонь и вода. — И кто же я, по вашему? — улыбается он. — Абсолютно точно вода. Я бы даже сказала — лед, — без смущения отвечает она. — Холодный контроль, структура и система. Это навело меня на мысль о том, что вам нужна картина, которая станет вашим зеркалом. — Я заинтригован, — он скрещивает руки на груди, чуть отклоняясь назад, и следит за Ангелиной глазами, как за добычей. — Картина, где идеальная форма удерживает катастрофу. Где лед сковывает пламя. Это будет не ваша оппозиция, а ваша победа. Демонстрация силы. — И она у вас есть? — его глаза загораются. Зацепила. — И она у меня есть, — кивает она, подходя к накрытому тканью мольберту. — Я нарисовала ее четыре года назад, и она еще не видела свет. Я ни разу не выставлялась с этой работой. Даже Макс ее не видел, — она поглядывает на меня и подмигивает. — Абсолютный эксклюзив. Я прикусываю палец, чтобы не заржать. Ну ты стелешь, Ангел! Даже мне стало интересно, что там за эксклюзив такой. Она срывает ткань. Я вытягиваю шею и… замираю. Гецати издает вздох восхищения. На холсте творится что-то нереальное. Это похоже на съемку какой-то далекой планеты из космоса или на застывшую лаву, только ледяную. Толстый слой глянцевой, ядовито-голубой краски покрыл поверхность, но весь пошел глубокими, хищными трещинами. Они расходятся от центра, как паутина после удара камнем о стекло. А внутри этих разломов, в глубине, темнеет что-то бурое, густое, пугающее. Выглядит жутко и мощно. Как будто эта синяя корка с трудом сдерживает то, что рвется наружу. Я смотрю на Ангелину с немым вопросом. Где она ее столько лет прятала? Это вообще не похоже на то, что она делает обычно. Это… злее. Сложнее. Я ни черта не смыслю в абстракциях, но от этой штуки мурашки по коже. Пробирает. — Я не стала давать ей названия. Вы можете сделать это сами. Я подумала, что такой небольшой интерактив поможет вам укрепить вашу связь с этой работой, — поясняет она. Хмырь подходит вплотную к холсту, чуть ли не носом тычется в эту потрескавшуюся синеву. Он поплыл. Глаза блестят, как у кота на сметану. — Невероятно… — шепчет он, проводя рукой в воздухе вдоль линий. — Какое напряжение. Я чувствую, как эта синева давит, как она сжимает нутро. Это не просто абстракция. Это манифест. Довольный, как слон после купания. Еще бы, ему разрешили поучаствовать. — Вы позволили мне дать ей имя? — он проводит пальцем по воздуху вдоль трещины, словно скальпелем. — Великодушно. Знаете, что я вижу? Не просто победу. Я вижу здесь полную отмену времени. Момент, когда энтропия остановлена, и распад стал невозможен. Это уже не борьба стихий, это их консервация. Абсолютная, звенящая сохранность. Он делает паузу, смакуя момент. Театрал хренов. — «Криостаз». Технология бессмертия через холод. — Вам очень идет, — кивает Ангелина с серьезным видом. — «Криостаз». Теперь она ваша. — Сколько? — Гецати поворачивается к ней, вскидывая бровь. Блять, Ангел, только не продешеви! — Миллион двести, — не моргнув глазом отвечает она. Ну нихуя себе! У меня чуть челюсть об пол не стукнулась. Он прищуривается и снова переводит взгляд на картину, поджав губы. Блять. Сейчас откажется. — За эксклюзивность и соавторство, — спокойно продолжает она. — Вы дали ей имя. Вы завершили этот процесс. Четыре года я ее прятала, потому что чувствовала — время еще не пришло. Видимо, не зря. Этой картине нужно было найти вас. Дождаться. Без вашей интерпретации она была бы немой. А теперь это — философия. Я в абсолютном ахуе. От картины, от подачи и от суммы. Если он ее не купит, то будет полнейшим идиотом. А если купит… то он точно сумасшедший. — По рукам, — Гецати щелкает пальцами, подзывая водилу. Тот подходит ближе, вынимает из пакета три пачки пятитысячных и шлепает их на заляпанный краской стол. — Надеюсь, вы не против наличных. Предпочитаю старую школу. К тому же, не хочу, чтобы ваш банк задавал лишние вопросы. Пересчитаете? — Так поверим, — я в шоке смотрю на пачки бабла. Не терпится уже выпроводить его и устроить ей допрос с пристрастием. Что это вообще было? Ангелина бережно упаковывает картину в крафт, перевязывая бечевкой. Угрюмый водила забирает ее и уносит в машину. — Моя ассистентка свяжется с Викторией по поводу картин из галереи, — хмырь обращается ко мне. — Чтобы вы не посчитали, что я не держу свое слово. — И в голову бы не пришло! — уверяю я его. Пафос на ножках. Проваливай уже. — Ангелина, — он снова цапает ее руку. На этот раз целует дольше, увереннее. Сука. — Вы оправдали мои ожидания. И даже превзошли их. До встречи. Наконец он разворачивается на каблуках и топает к выходу. Дверь хлопает, отсекая запах его приторного парфюма. Мы одни. На столе бабло. Я все еще охуеваю. — Ты почему такой шедевр прятала? Реально мощь, — спрашиваю я с восхищением. — Шедевр? — она прыскает в кулачок. — Ты что, ничего не понял? — А что я должен был понять? Ангелина тонко взвизгивает и, закрыв лицо ладонями, начинает хохотать. Я стою, как придурок, и ничего не понимаю. — Шедевр, — икает она, ухахатываясь, и держится за живот. — Это не шедевр, а апофеоз моей криворукости! — Я запутался, — что тут смешного-то? — Мне нужен был черный фон. Но не просто черный, а такой прям жирный, масляный почти, — вытирая слезы, объясняет она. — На нормальное масло или моделирующую пасту денег не было, вот и загрунтовала все битумным лаком по тупости своей. Стоит двести рублей за ведро, а еще нихера не просыхает. Холст неделю стоял липкий, пыль собирал, вонял на всю мастерскую. — И? — я все еще не вдупляю. — А синее вот это вот? Трещины? Это откуда все? — А это я трубы хотела покрасить, — она снова начинает хихикать. — Несла банку с нитроэмалью, споткнулась о провод и выплеснула все нахер прямо по центру. Пыталась спасти, схватила строительный фен, начала сушить… А нитроэмаль на битуме рвется, когда нагреваешь! Она просто скукожилась и лопнула! Я этот холст хотела на помойку вынести, да он тяжелый, лень было. Валялся, дырку в полу закрывал. А Гецати увидел «манифест»! — Ты серьезно? Она кивает и заливается смехом. Я смотрю на нее, на пачки денег на столе, на пустое место, где стоял «шедевр», и меня накрывает. — То есть ты продала ему химическую реакцию несовместимых материалов и свою лень за миллион двести? — уточняю я, чувствуя, как губы сами ползут к ушам. — Ага. «Криостаз», блять. Технология бессмертия! Я начинаю ржать. Дико, до коликов, сгибаясь пополам. Напряжение последних дней, злость, страх — все это вылетает с этим хохотом. Гецати, этот напыщенный индюк, купил кусок строительного брака и будет молиться на него в своем доме. Это лучшее, что я слышал в жизни. — Ты гений! Ты, сука, злой гений! — я подхватываю ее и начинаю кружить по мастерской под ее счастливый визг. — Продать пятно за миллион двести! Я тебя обожаю! Я смотрю в ее сияющие, хитрые глаза и наконец понимаю. Вот за это. Я полюбил ее за это. Не за глаза и тело, и не за талант даже. А за то, что она — единственная в мире, кто может превратить падение в полет. Кто может взять свою ошибку, свою боль, свою криворукость — и заставить мир поверить, что это божественное откровение. Она не прогибается под реальность, она ее, сука, хакает. Взламывает, как консервную банку, и достает оттуда то, что ей нужно. Я всю жизнь строил стены, чтобы защититься от хаоса, а она и есть хаос. Стихия. Быть с ней — это как ехать на горящем велосипеде по канату над пропастью. Страшно, дико, непредсказуемо, но, блять… я никогда не чувствовал себя таким живым, как рядом с ней. И я этот горящий велосипед ни на какой «Мерседес» не променяю.

***

Три месяца спустя Жизнь за три месяца перевернулась с ног на голову. Сезон вечеринок в самом разгаре, и я отчаянно старался совмещать “Луну” и дом, в котором помимо меня теперь живет одна безбашенная и не в меру деятельная женщина. Ангелина распродала все репродукции, перестала брать заказы и каждый вечер возвращается домой. В конце июня я психанул, нанял управляющего и объявил Вике, что ухожу в отпуск на месяц. Выслушал поток матерных слов, после которых она меня обняла и со слезами на глазах сказала, что очень за меня рада. Типичная Райдос. Мы стали говорить. Много и по-настоящему. О детстве, о прошлом, о страхах и планах на будущее. Обо всем, что интересует и беспокоит. Мы выворачиваем друг друга наизнанку словами, и это, оказывается, круче любого секса. С каждым таким разговором я влюбляюсь в нее все больше, а она в какой-то момент выключает свой режим кактуса навсегда, и я понимаю, что не ошибся. Она и правда нежная. И космическая. И моя. — Ну все, — Ангелина вытирает пот со лба и слезает со стремянки. — Теперь три дня ночуем в гостиной. — Ты не женщина, ты — катастрофа! — я сползаю на пол и ложусь прямо посреди пыли и обрывков старых обоев, раскинув руки. Ноет каждая мышца в теле, голова побаливает. Клея надышался. — А как же “хоть всю квартиру переверни”? — она упирает руки в бока и встает надо мной. — Я тебя за язык не тянула. — Я мог бы просто нанять рабочих, а мы бы пожили пару недель в отеле, — ворчу я. — Ну уж нет. Бездушный ремонт пусть делают бездушные люди, — она ложится рядом со мной, кладя мне голову на плечо. — А мы с тобой создаем свое пространство. Свой дом. — Как скажешь, дорогая, — приторным голосом отвечаю я, и мы дружно ржем, потому что я весь в грунтовке, она в клее, а вокруг тот самый хаос, от которого я бежал всю жизнь, и в котором теперь хочу остаться навсегда. Квартира за три месяца с ней превратилась в бедлам. Тут постоянно что-то переклеивается, перекрашивается, выкидывается, покупается новое, а старое переставляется с места на место. Я не возражаю и послушно таскаюсь за ней по строительным магазинам в поиске “тех самых” обоев или “вайбового” дивана в гостиную. — Чуть не забыла, — она выуживает из кармана телефон и что-то ищет. — Завтра должны привезти комод. Помнишь, тот винтажный? — Сколько? — я даже не спрашиваю, зачем он ей. Мне пофиг. Хоть комод, хоть шведская стенка. Главное, чтоб она радовалась. — Девяносто, — она пролистывает фотки, с улыбкой рассматривая это чудо столярного мастерства. — Правда, у него местами шпон вздулся и лак потрескался… Но я его отреставрирую. — Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось, — посмеиваюсь я. — На Сбер? — Угу, — она снова что-то листает и показывает мне. — А еще я нашла статуэтку. В гостиную хорошо впишется. — Какая-то банальщина, — я с подозрением разглядываю резную штуку, похожую на тотем. — Я б даже сказал — пошлятина. — В том и суть! — хихикает она. — Это будет наш тотем Нормальности. Поставим на самое видное место и будем делать вид, что мы приличные люди с плохим вкусом. Это же чистая пост-ирония, Макс! — Любой каприз, — я поднимаю руки, сдаваясь ей. — Но лучше б ты себе одежды новой купила. Хватит таскать мою футболку. — Она мне больше идет, — безапелляционно заявляет она. — И я вообще-то уже пол-шкафа забила своим шмотьем. — А носишь все равно мое, — я обнимаю ее, пачкая футболку в клее, и целую в висок. — Скоро придется себе одежду в двух экземплярах покупать. — Ну не ворчи, — она урчит, прижимаясь ко мне. — Просто я тебя так люблю, что одного тебя мне мало. Считай, что футболка это филиал тебя, который я таскаю с собой. — Я тебя тоже люблю. В квартире бардак, пахнет клеем и дешевым растворителем, на полу валяются обрывки обоев, а мы лежим посреди этого хаоса, грязные и уставшие. Я смотрю на нее, вдыхаю запах ее волос, смешанный с пылью, и понимаю одну простую вещь. Я самый счастливый человек на свете.