Крыша мира

Яков Новак оказался человеком из глянца. Его лицо с холодными, пронзительными глазами и идеальной укладкой смотрело с сайтов юридических фирм и из новостных сюжетов. Но информация о его личной жизни была за семью печатями. Никаких сыновей. Лишь в одной старой светской хронике мелькнуло упоминание о «дочери Якова Новака, Аде». «Дочь, — с горькой усмешкой подумал Альберт. — Мама всё перепутала. Или соврала». Но мысль не давала покоя. Он стал тенью Питера. После школы садился в метро и ехал в центр, к старинному дому на Петроградской стороне, где, как он выяснил, жил Новак. Он сидел в сквере напротив, прячась за книгой, и часами наблюдал. Альберт видел, как подъезжал чёрный Mercedes, из которого выходил сам Яков — строгий, неспешный, с лицом, не выражающим никаких эмоций. А однажды, в пятницу, он увидел Её. Из машины выпорхнула девушка. Она была одета в строгую школьную форму — тёмная юбка, белая блузка, пиджак. Но на ногах у неё были не лаковые туфли, а массивные чёрные ботинки на шнуровке. И портфель она несла не в руке, а перекинутым через плечо, как солдат вещмешок. Её светлые, пшеничного цвета волосы были остриженны выше подбородка, что резко контрастировало с изящными чертами лица. И это лицо… Альберт замер. Линия подбородка. Форма бровей. Разрез глаз. Он видел это лицо каждый день в зеркале. Оно было чуть более утончённым, женственным, но сходство было пугающим. Это была не просто случайность, это было отражение. Девушка что-то сказала отцу через плечо, и та усмешка, что тронула уголки её губ, была до боли знакомой. Потом она исчезла за тяжелой дверью. Альберт сидел, не в силах пошевелиться. Сердце стучало где-то в висках. «Брат?». Но это же девушка. «Ада, дочь Новака». Логика говорила одно, а инстинкт — другое. Он должен был поговорить с ней. *** Выследить её маршрут до элитной частной школы было не трудно. На следующий день Альберт ждал её у ворот, пытаясь выглядеть непринуждённо. Когда она вышла из машины, одна, засунув руки в карманы пиджака и смотря прямо перед собой отчуждённым взглядом, он сделал шаг вперёд. — Извини, — голос его дрогнул. — Кажется, я заблудился. Не подскажешь, как пройти к Летнему саду? Ада остановилась и оценивающе посмотрела на него. Её глаза, янтарные, почти как у него, были полны скепсиса. — По карте посмотри. У всех есть смартфоны, — бросила она и пошла дальше. Отпор лишь разжёг в нём азарт. — Я знаю, что это странно, — он пошёл рядом с ней. — Но ты ужасно похожа на одного моего друга из Минска. Прямо вылитый он. Может, вы родственники? Она замедлила шаг и вновь уставилась на него, но теперь с искоркой любопытства. — Минск? — переспросила она. — Не думаю. У меня в роду белорусов не было, — в её голосе прозвучала ядовитая нотка. — Может, тогда просто познакомимся? Я Альберт. Я недавно переехал. Она колебалась секунду.  — Ада. —Крутые ботинки, — заметил он, указывая на её обувь. На её лице впервые мелькнуло что-то вроде улыбки.  —Спасибо. Отец терпеть их не может. Говорит, не для леди. — А ты что думаешь? —А я думаю, что «леди» — это скучно, — она хмыкнула. — Ладно, Альберт из Минска. Мне на уроки пора. Они шли рядом пару минут до ворот школы в неловком молчании. Альберт украдкой изучал её. Да, те же складки на веках, та же манера морщить лоб, когда думаешь. Но её движения были более резкими, угловатыми, а во взгляде читалась вызывающая дерзость, которой не было у него. — Тебе не кажется, что мы… ну… немного похожи? — не удержался он. Ада рассмеялась. — Что, серьёзно? Ты второй за неделю, кто это говорит. Должно быть, у меня универсальное лицо. Или у тебя плохое зрение. — Она подошла к входу. — Пока, универсальный близнец. Удачи с Летним садом. Ада скрылась в толпе школьников. Альберт стоял, чувствуя смесь разочарования и возбуждения. Она не признала в нём родню. Но он был уверен. Он должен был найти доказательства. Вечером Альберт нашёл её в социальных сетях. Аккаунт был скрыт, на аватаре — абстрактный рисунок, а в биографии стояла цитата из какой-то панк-группы. Он написал ей, нервно стуча по клавишам старенького компьютера: «Универсальный близнец снова беспокоит. Ботинки не развалились?» Ада ответила через час: «Пока держатся. Ты какой-то странный». «Со скуки. В городе никого не знаю». Лицо Альберта тронула лёгкая улыбка. Ещё один маленький шаг к знакомству был сделан. «Понятное дело». Но он не отступал. Писал о музыке, о книгах, осторожно находя темы, которые, как он чувствовал, могли её заинтересовать. Через неделю она неохотно согласилась «показать один нормальный двор, где не пахнет деньгами и пафосом». *** Их первая настоящая встреча состоялась на крыше одного из заброшенных заводов на Выборгской стороне. Вид на город был ошеломительным. Ада пришла в тех же чёрных ботинках, но юбку сменила на потертые джинсы и толстовку с капюшоном, привычную форму спрятав в сумку на спине. Она казалась другим человеком — более раскованным, почти диким. — Ну что, библиотекарь, как тебе мой «кабинет»? — она расстелила на бетоне старый плед и жестом пригласила его сесть. — Не библиотекарь, — улыбнулся Альберт, садясь. — Атмосферно. Ощущение, что мы последние люди на земле. — Так и есть. По крайней мере, в моём мире, — она достала из рюкзака две банки колы. — Запрещённый продукт. Отец говорит, сахар — яд для ума и кожи. Они сидели молча несколько минут, глядя на панораму ночного города. Огни Петербурга сверкали вдали, как рассыпанные звёзды. — Расскажи о Минске, — неожиданно попросила Ада. — Каков он? Альберт задумался.  — Он… другой. Более спокойный. Более зелёный. Там нет такого размаха, такой… давящей красоты. У нас был свой двор, все друг друга знали. Ребята летом гоняли мяч до темноты, а мама с подругами сидели на лавочке, обсуждали новости. Здесь… все куда-то бегут, не глядя по сторонам. — Звучит как сказка, — тихо сказала Ада. — У меня никогда не было своего двора. Только закрытые территории, частные сады и бесконечные стены с видеокамерами. — А что ты делала? Чем увлекалась? — Что разрешалось? — она горько усмехнулась. — Фортепиано, скрипка, история искусств, верховая езда. Всё, что прилично для юной леди из «хорошей семьи».  — А что хотелось? — спросил Альберт, уже зная ответ. Её глаза вспыхнули. Ада без раздумий ответила: — Хотелось разобрать на части этот рояль «Стейнвей» и посмотреть, как он устроен внутри. Хотелось слушать не Чайковского, а то, что заставляет кровь бежать быстрее! Хотелось… хотелось носить вот это, — она указала на свои грубые ботинки. — Не прятать их в сумке, как контрабанду. А отец… он однажды нашёл мой плейлист. Спросил, не больна ли я на голову. Сказал, что это музыка для отбросов и маргиналов. — Что было в плейлисте? — Rammeth, Slipknot, немного русского панка… — КиШ? — уточнил Альберт. Ада смотрела на него с растущим изумлением. — Ты… ты знаешь Король и Шут? — У нас в Минске тоже есть интернет, — рассмеялся он. — И даже несколько хороших рок-клубов. Я ходил как-то друзьями. Мама ворчала, но разрешала. Говорила, главное — не пить и не курить. — Твоя мама… она какая? — в голосе Ады прозвучала неподдельная жажда узнать что-то о нормальной жизни. — Она… обычная. Работает бухгалтером. Устаёт на работе. Но она всегда на моей стороне. Всегда... Альберт не смог удержаться от укола. До разговора о отце и брате он был в этом уверенн.  — А твой отец? Лицо Ады помрачнело.  — А мой отец — тюремщик. Его любовь — это контроль, а забота — это список правил. Думаю, я для него — ещё один проект, который должен быть безупречно выполнен: «Дочь Якова Новака». Иногда мне кажется, что если бы я была сыном, всё было бы иначе. Может, он хоть как-то пытался бы понять меня… Альберт почувствовал, как по его спине пробежал холодок. «Если бы я была сыном...» — Знаешь, — сказал он, меняя тему. — Ты ужасно похожа на одного моего друга из Минска. Прямо вылитая. —Опять за своё? — она покосилась на него. — У меня, наверное, самое заурядное лицо в мире. Я уже говорила, ты не первый, кто это замечает. — А кто ещё? — Один придурок из моего класса, Денис. Вечно прикалывается, говорит, что я похожа на какого-то голливудского актёра. Надоело. Альберт замолчал. Но мысль не уходила. Они просидели на крыше ещё час, говоря о музыке, о книгах, о глупых школьных историях. Альберт рассказывал о походе в белорусский лес, о том, как они с друзьями пугали друг друга у костра. Ада слушала, заворожённая, как будто он описывал путешествие на другую планету. В её глазах виднелась тоска по той простой, настоящей жизни, которой у неё никогда не было. Он слушал её рассказы и всё больше чувствовал странную связь. Её бунт был зеркальным отражением его собственного, скрытого желания вырваться из рамок «идеального сына». *** Вторая встреча была в безлюдном сквере на Крестовском острове. Ада снова была в юбке, но на плече у неё висела косуха. «На случай, если придётся делать ноги», — пояснила она. Всё таки прогуливать уроки испанского было опасным занятием. Они купили по мороженому и бродили по аллеям. —Слушай, а давай проведём эксперимент, — предложил Альберт. — Сфоткаемся и посмотрим, кто найдёт больше различий. — Ты и правда зациклен на этом сходстве, — покачала головой Ада, но разрешила сделать селфи. Они уставились на экран. Два почти одинаковых лица. Альберт указывал на сходства: мочки ушей, форма носа. Ада парировала: — У тебя брови гуще, а губы тоньше. И глаза… у тебя они более спокойные. У меня, по мнению отеца, «взгляд вырожденки». — Может, мы всё-таки родственники? Двоюродные или троюродные? — настаивал он. — Вряд ли. У отца вся родня — чистокровные питерские аристократы, как он любит повторять. Никаких минских кровей. Она сказала это с такой иронией, что Альберт понял — тема отца была самой болезненной. Он отступил. Они стали говорить о школе, о фильмах, смеялись над одними и теми же глупыми шутками. В какой-то момент, глядя на её смех, Альберт поймал себя на мысли, что чувствует себя с ней более комфортно, чем с кем-либо за всю свою жизнь.