Глава 24. Сумеречная зона

      Трес ненавидит.       Сложно сказать: себя или эту бестию, что глумится над ним. Он Император. Чувства и нежности для слабохарактерных.       Именно поэтому сейчас он активно кормит с ней уток в одном из парков Либерио. Такие встречи — обыденность, а ещё чаще они прогуливаются в лесу, валяются на траве и говорят о всяком: начиная с её работы продавщицы, заканчивая смыслом жизни.       Она принимает его, поддерживает, выслушивает.       Глупая.       Совсем как его сестра.       Сестра…       Трес перестаёт думать о том, что сопровождение Вигинти несколькими месяцами назад было наказанием. Ну вот, хитрая кря-кряша утаскивает бумажный пакет с семенами. Филиппа делится содержимым из своего кулька.       — Я всё спросить хотел, — пытается он сформулировать вопрос. — Почему здесь некоторые люди думают, что они чем-то лучше других, хотя на деле все являются грязью из-под разных мешков?       — Ты про отношение марлийцев с элдийцами? — Филиппа отвлекается от наблюдения за птицами.       — Нет, не про это. — Тошно вспоминать о том, что дома нужно будет перечитать новый отдел многовековой летописи и это только со стороны победителей, «Марлийско-элдийская история, чтоб её…» — Хотя...       — Значит, ты тоже так считаешь? — Её восторженность ему не понятна. — Знаешь, когда я была маленькой… — другая утка тоже оказывается ушлой воровкой и, быстро цапнув пакет из рук Филиппы, уплывает подальше, потянув за собой голодную толпу.       Голодная по ненависти толпа.       Знала ли девочка в дорогом розовом платье о тяготах мира, когда без задних мыслей тащила на себе грязный плащ с серебряной звездой? Знала ли, что в тот день увидит само физическое воплощение ненависти? И знала ли, что впервые не сможет понять взрослых… по-настоящему?       — Для меня всё ещё осталось загадкой то, — у Филиппы будто камень спадает с сердца, — почему именно звездой мы наградили наших «врагов», ведь звезды сами по себе так прекрасны.       «Теперь это звучит намного глупее, когда я произнесла мысли вслух…» — она зажмуривается на секунду.       — Мы с сестрой часто вечерами наблюдали за звездами, — Трес будто игнорирует её ужимки, — она… часами могла болтать о них, а я слушал… и слушал…       С каждым воспоминанием Трес всё больше темнеет и отходит от реальности, и это не может укрыться от глаз Филиппы.       У него часто такое происходит, когда он вспоминает вещи из прошлого, и почему-то именно сейчас ей взбредает в голову сделать кое-что.       Трес чувствует тепло на щеке, а ещё собеседница теперь обнимает его за шею и прижимается к нему.       Трес впервые за долгое время осознаёт фразу «покраснеть от стыда».       И эта неловкость длится несколько минут, пока он не выдерживает.       — П-прости, м-мне по-пора, — мямлит Трес под нос и пытается как можно скорее уйти из-под «плена», — д-дома б-будут ру-ругаться.       — Да, да, конечно, — Филиппа легко отпускает его; не то, чтобы она недовольна, но теперь копит себя за ещё одну глупость.       Но потом уши ловят смущённое «П-проводить?»

***

      А дома как обычно ждёт хмурый Вигинти. На гостиничном столике валяется уйма газет и записей из архивов. Одна из макулатур у него в руках, но сейчас внимание обращено далеко не на чтение.       — Явился, блудный сын… — Отчеканивает десница, такими темпами мальчишка до трона скоро не доберётся. — Ты выучил отдел истории Марлии за сто сорок седьмой год?       — Да в процессе, я в процессе, — не хочется признаваться в том, что он уже в который раз не может запомнить прочитанное, хотя надеется, что сегодня точно будет по-другому, по крайней мере, Трес меньше станет думать про неё.       — Ммм, интересно, — Вигинти встаёт с кресла, и голос постепенно повышается. — Просто мои глаза всё чаще наблюдают картину, где ты шляешься не понятно, где и не понятно сколько с этой… Швалью!       — Филиппой!       Вигинти не очень хочет озвучить при несовершеннолетнем нецензурную версию имени «подруги».       — А ты разве не просил использовать метод «изучать через наблюдение»? — Трес извивается в словах, пытается хитрить, но куда ему до старших?       — Правильно, через наблюдение, а не сопливые свидания, кормление простых форм жизни и валяния в грязи! — Голос окончательно доходит до пика.       — Не смей повышать тон на своего Императора. — Последняя попытка…       — Закрой рот, ты мне ещё будешь указывать! — …не увенчается успехом.       Трес не находит, что ответить, только надувшись ретируется в комнату, хлопая дверью, так, что та, кажись, едва не слетает с петель.       Вигинти трёт виски в надежде хоть как-то унять очередную всплеснувшую головную боль и плюхается на край кресла.       «Никакой помощи в этом доме», — раздраженно размышляет он и снова берётся разбираться в газетах, в попытках одновременно и отвлечься от гнусной окружающей действительности.

***

      Трес долго не может открыть учебник. Есть нечто намного важнее, чем очередные сводки о том, как один народ не делит что-то с другим, и как второй придумывает более изощренный способ поиздеваться над первым.       Императора на них нет.       Парень в замешательстве: Вигинти постоянно твердит, что Трес правитель, что эта планета обязана склонить колени перед ним, а сам обращается, как с ребёнком! Даже Октавия так не делала, когда он действительно был ребёнком.       «Ну ничего, как только стану императором, буду сам решать, что делать! Филлипу с собой возьму, не гоже жене императора овощами торговать… Жена» — от смущения он резко с хлопком прикрывает раскрытой книжкой лицо и тихо кричит. Какая досада: всего один поцелуй, и то в щеку, а сколько проблем. Трес хочет развеяться, пройтись по окраинам города, найти несчастную жертву.       А потом в его голове щёлкает.       Ему ни разу за последние месяцы не захотелось сожрать человека.       Ни разу.       Ни одного случая ломки, напротив, Трес чувствует себя прекрасно.       Эту ночь он не спит. От осознания собственной тупости, от того, что ответ всегда находится под носом, что выбор есть. Поток сознания приводит его к очевидному для него решению, но абсолютно глупому для его десницы.

***

      В прохладный вечерок пара решает прогуляться по знакомому парку. И как бы Трес не пытается оставаться спокойным, чувство тяжести так и не покидает его.       Странно, при пожирании людей такие чувства не возникают и не возникали.       — Сегодня без уточек, — звучало с уст Филиппы больше, как утверждение, на весёлых тонах.       — Уж больно прожорливые, — а он всё обманчиво спокоен.       — Соглашусь, и почему люди говорят «есть как конь», когда есть эти чудища? — Она сильнее закутывается в синий шарф.       Простая донельзя шутка почему-то вызывает легкую улыбку на лице Треса. А когда в последний раз он так улыбался?       Но вот, они ходят по непривычной тропе. Такой расклад вполне устраивает Филиппу, а камень на душе галанезийца тянет обратно в комфорт, где они снова будут валяться в траве и «ловить клещей», по словам Вигинти, хотя давно уже не сезон.       — Филлипа… — тихо произносится имя.       — Да? Что-то не так? — она оборачивается к нему, не переставая двигаться; почти в припрыжку.       — Я больше не могу… — он останавливается.       — Что не можешь? — Филиппа тоже замирает.       — … Держать всё в себе, — громко выдыхает он.       — И не нужно, ты же знаешь, я всё выслушаю, — Филиппа приближается к нему и тянется к его рукам.       — Ты опять не понимаешь, — но Трес отдергивается, и все так же не смотрит ей в глаза, — как тогда…       Филиппа в недоумении.       — Разве, ты не видишь очевидную разницу между нами? — Глаза в какой-то момент загораются красным оттенком, а потом снова становятся янтарными. Он смотрит на неё. — Неужели ты знаешь других землян, похожих на меня?       Трес осекается, а Филиппп ощущает себя странно из-за последнего вопроса. А потом в её голову закрадывается безумная догадка, которую не хочется озвучить. Дыхание учащается, а зрачки сужаются. Трес предполагает, что она дошла до разгадки.       — Ты… ты не отсюда.       — Перейди к сути.       — Ты не… ты не с этого континента, ты вообще не с Земли. — Она говорит и не верит; начинают подрагивать ноги.       — И? Продолжай.       Филиппа долго молчит, пытается успокоиться, её разум возводит теории, одна безумнее другой, а потом, в голове неожиданно возникает.       — Это ты устроил те беспорядки в этом городе? — Она говорит тихо, останавливается перед следующим предложением, Трес не перебивает; руки дрожат. — Пропажа моряков, смерть детей, — её голос окончательно хрипит на последней фразе, чтобы потом спросить погромче, — смерть моей сестры… Это ты?       — Я.       — Скажи, — Филиппа каменеет, а слова не контролируются, как, впрочем, и чувство жжения у глаз, — ты и меня хотел убить?       — Хотел, — откуда-то возрождается чувство стыда.       — И что тебя останавливает? — Она уже не скрывает первых слёз, другие чувства вскипают вместе с кровью.       — Не знаю, — Трес впервые на этой планете может кому-то так раскрыться, — может, потому что я увидел в тебе родственную душу, может, потому что ты напоминаешь мне сестру, а может, потому что наши глаза совпали в тот день?       — Хм?       — Понимаешь, когда цвета глаз у двух… галанезийцев совпадают, — ну вот, он опять глупит в разговоре, как в первые разы, — они влюбляются… У мамы так было.       Резко темнеет в его глазах, а щеку жжет, но не как в тот день в парке, скорее болезненно. Отпечаток руки надолго задержится там. Но он не сердится. Странно.       Филиппа не выдерживает и кидается в бегство, захлёбываясь в слезах. Трес не спешит, всё равно ей не оторваться от галанезийца.       Во время бега длинный шарф опутывает ноги, и падение становится лишь вопросом времени.       Ну вот, Филиппа катится кубарем по грязи, листьям и цветам. Колени саднят, у неё нет сил встать, она хочет утопиться в слезах. Исчезнуть. Трес впервые за последнее время, помимо чувства любви и нужности, испытывает жалость к Землянину… землянке… Возлюбленной.       Она совсем, как он тогда: напуганная и одинокая на растерзание зверя.       — Теб-тебя м-мама не уч-чила не играт-ться с едой? — Её слёзы продолжают литься ручьём, её всю трясёт.       — Она меня и есть людей не учила, — он падает на колени и заключает её в объятия, у Филиппы нет сил сопротивляться его действиям.       Теперь Трес уверен: он ненавидит себя.       Вигинти, наблюдавший за этой сценой, близок к шлепку рукой по лбу: «Яблоко от яблони… или как в этих земных выражениях? Ригнат, чтоб тебя сверхновая, какие же ушлёпки твои дети! Правильно говорят: хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам!»

***

      В темном громоздком кабинете с дорогой мебелью и большой библиотекой, забитой по полной бумажной волокитой, горела маленькая одинокая настольная лампа. Из тройки окон лишь одна открыта на проветривание. Рука застыла над буквой печатной машинки, и так и не удос…       Щёлк.       И ещё щёлк.       Серия пощелкиваний не могут оторвать человека от сна. Рассказчик очень завидует ему.       Всё же громкий хлопок открытого окна включают его в реальность. От такой неожиданности сердце пропускает удар.       Спросонья человек оборачивается посмотреть, что вызвало хлопок.       Дзынь.       Всë становится абсурднее. Чиновник вспоминает, что работал над серией документов, и смотрит обратно на машинку.       «П Р О С Н И С Ь!» ярко выделяется на листе особенно рядом с незаконченным предложением. После этого мужчина явно приходит в сознание, и взгляд замечает слона, которого игнорировал несколько секунд после пробуждения.       Темное нечто, прямо из самых глубоких грёз сонного паралича, смотрит на него с правого угла кроваво красными окулярами, упираясь в потолок. «Будь шанс, оно бы выпрямилось вдвое», — проскальзывает в голове у человека. Уж очень зажатым из-за физических обстоятельств выглядит оно.       Сердце норовит упасть в пятки, если не остановиться.       Чиновник в панике тянется к дисковому телефону на столе, не зная, что там, и в близь лежащих местах, уже давно никого нет…       Даже пятна.       С каждым последующим безответным гудком улыбка тьмы становилось всё шире и белее.       А теперь оно говорит.       Мама.       — Выкинь этот мусор из рук, и слушай меня внимательно! — Велит шепот.       Удивительно, голос звучит так, будто исходит из телевизионной записи или из телефонного аппарата, хотя очевидно, что «собеседник» перед ним.       — После меня придёт некто больший, чем я. И, если ты не хочешь оказаться в посмертных списках, как твои жалкие сторожевые собаки, предлагаю присоединиться к продвижению нового мира. А доколе, ждать моих приказов.       Не успевает он пропустить и мыслю, как чернильное облако успевает «читать» его:       — Не думай, что можешь скрыться от меня в доме за два квартала отсюда в Северо-Западной части города со своей ничтожной семейкой.       «Хорошо, можно временно улететь в…» — проносится первая из идей...       — Или в загородном доме в Восточной стране, — ... чтобы сразу быть произнесенным чудищем.       «…Ладно, последний план» — ну этот точно сработает!       — Или в твоём секретном павильоне в Южной, — как же чудищу нравится издеваться над родом людским.       Человек окончательно сдаётся.       — К-как мне п-понять, ч-что эт-то в-всё р-реаль-ик-но? — человек собирает остатки здравомыслия, что у него были, но дыхание подводит.       На этот раз существо улыбается более… элегантно? Не успевает чиновник подумать, как густая тьма с молниеносной скоростью проходит по рубашке длиннющей когтистой рукой. До носа доходит свист. Пуговицы слетают моментально, на ткани теперь вертикальные вырезы. Ни один из концов не доходит до края ткани, а отрезки выглядят прямыми, как если бы срезала машинка… на ровной поверхности.       Вскрик.       Ни капли крови...       — Этого достаточно?       Человек быстро кивает.       — Я согласен, — мямлит он.       Существо довольно улыбается, и исчезает так же загадочно, как и появилось.