Глава Восьмая. Воспоминания о дружбе

Лепка расслабляла. Не до такой степени, чтобы окончательно привести в порядок мысли, но хотя бы не накручивать себя до предела. Глина легко поддавалась под его пальцами и быстро принимала нужную форму. «Повезло, что у тебя руки мягкие, иначе стало бы проблемой.» Акира быстро понял, что это подкол, — ему часто говорили о его слишком изнеженных ладонях. Особенно, как претензия это звучало из уст Какаши, который всегда относился к пацифизму, как игрушке молодежи, которую они бросят, столкнувшись с реальностью. «Я так не считаю, просто констатировал факт.» Торс выходил неплохо — может, не слишком детальный и натуральный, ему не хватает рельефа, сейчас это больше похоже на манекен. Но для начала действительно сойдет. Самое главное, что это помогало не думать о Кадзухе и «его» проекте. «Слышь, ты лепи внимательнее, ща опять в себя уйдешь» Акира кивнул. Пальцы потихоньку начинали болеть, но он не останавливался. Вздохнув, глянул на грязные руки, промыл их в реке и отойдя в сторону, решил посмотрел на результат. Стало чем-то похоже на отцовский торс. Ну, примерно, может немного тоньше. «Соски не забудь» — Обойдешься — хрипло произнес Акира. Да и зачем они. Бессмыслица. Задумчиво потерев висок, он спросил у самого себя: — Чакроканалы будет сделать проще после того, как тело будет готово целиком? Наверное, да. И проще будет заметить ошибки, тогда твое новое тело точно не разорвет на куски после изготовления. «Ничего смешного, Акира». — Я не смеюсь, искренне переживаю за твою целостность и сохранность, дружище. «Моя целостность и сохранность в твоей башке каждый день под вопросом» Акира наконец смог выдавить из себя улыбку. Ирония Тоби все меньше раздражала его, и все больше стала казаться чем-то… Честным, прямым. Гораздо лучше чертового Кадзухи, который сюсюкается, милуется, а потом говорит про СВОЮ чертову работу. Недовольное, злое рычание, и Акира сжимает глину слишком сильно, портя картину. «Вечно ты все испортишь. Ладно, возьми перерыв, пока ты не уничтожил мое несчастное невинное тело» — Извините, ваше высочество, кто же знал, что вы храните невинность. «Ты откуда понабрался?» — От тебя. Акира свалился на землю, посмотрел на небо. Глаза сами собой закрылись, дыхание стало ровнее. И снова темное помещение. Тоби сидел над ним на корточках. — Я тебя не звал. Акира кивнул. — Мне нравится находиться здесь. В последнее время все сильнее. В убежище Тоби — в собственном сознании, — Акира мог делать, что угодно. Любая его мысль воплощалась, всякое его желание было законом. Из каких страшных фантазий вылез его воображаемый друг, даже представить страшно. Помещание, все еще слишком темное, сейчас нагоняло тоску. Раньше он ничего не делал с этим из уважения к своему ментальному товарищу, но сейчас хотелось света. — Глаза, Акира, мои глаза! Тоби прикрыл их рукой, щурясь. Яркие лампочки осветили зал, и теперь это место напоминало какой-то заброшенный, много лет пустующий музей. — Предупреждать, надо, шкет! — А то что? — А то… Тоби открыл было рот, а потом, устало подняв глаза кверху, махнул рукой, решив не травмировать мальчишку лишний раз. Акира же, в свою очередь — явно достойный ученик, — лишь ухмыльнулся и выразительно вскинул брови. — Я тоже слышу твои мысли, Тоби. После чего упал на кушетку, только что созданную. Рядом была вторая. Тоби смотрел на это, скрестив руки на груди. — Что, решил романтик устроить? — С тобой? Никогда. Садись, кино посмотрим. — Какое еще кино? Тоби сделал шаг, потом осмотрел кушетку, опасаясь какой-нибудь подставы — ведь он сам бы точно так сделал. Неуверенно присел, весь напряженный и показательно недовольный. И только после этого лег, прямой как палка. На белой стене мелькнула картинка. Потом еще одна. И еще. Теперь картинка задвигалась. Это небольшой зал, кто-то идет вперед, держась за большую руку. — Ты решил мне воспоминания освежить, шкет? — Не одному же мне их перебирать, — пожал он плечами, — в этот день папа привел меня на первую в моей жизни научную выставку. — А, я помню. Ты же тогда этого Кадзуху и встретил, — Тоби покачал головой, — я молился всем, кому мог, лишь бы этой дружбы не случилось. — Не понимаю, почему тебе он так не нравился, — Акира устроился поудобнее, — я почти влюбился в его идею. Тогда впервые я задумался о том, что спасать можно не только сражаясь. Акира вздохнул, так громко и наигранно, что Тоби показалось, будто тот пытается не заплакать. — Я с тех пор ходил на каждую его лекцию. На каждое занятие, где он обсуждал сложность чакры. Ее красоту, необычность, неизученность. Картинки менялись: на одной Кадзуха умиляется любопытству Акиры, пытаясь объяснить ему свою теорию парой слов. На другой они вместе идут по коридору, обсуждая прошедшую лекцию. — Знаешь, через твое дурацкое восприятие этот мужик выглядит иначе. Будто, э… Не таким бомжеватым, неухоженным, нелепым… — Я понял тебя, да. Я восхищался им. До сих пор восхищаюсь. Теперь на экране их первый день совместной работы. Куча листов с записями, обсуждение гипотез, теорий. Акира смотрел на собственные воспоминания и в его больших черных глазах все больше нарастало сожаление. —Я знаю, что это его идея, — сказал он наконец, — но я думал, что за все время, что мы работаем вместе, он уже воспринимает ее, как нашу. Нашу работу. Тоби смотрел на него и молчал. Будто ждал чего-то. Какого-то конкретного момента. — Иногда он будил меня в пять утра своими звонками. Иногда мне приходилось бежать к нему сломя голову, чтобы наша работа не встала. Иногда я пренебрегал встречами с Руми, чтобы только мы все успели вовремя. Акира резко поднялся, сел. — Но он все равно считает, что это его работа, — он вытер глаза ладонями, — как мне убедить себя не злиться? Как убедить себя, что все в порядке? Тоби тоже сел напротив него. Осторожно отстранил ладонь Акиры и коснулся его щеки, вытирая слезы большим пальцем. — Не нужно, Акира. Злись, черт бы тебя побрал. Если ты зол — злись, вытащи из себя все, каждую мелкую обиду, каждую иголку, каждый… — Каждый нож? Тоби кивнул. — Хватит быть пай-мальчиком и проглатывать все, что тебе пихают. Если тебя обидели — ответь вдвойне. Недооценили — покажи, то напрасно. Если тебя считают врагом, то сделай все, чтобы стать им. Акира посмотрел на него — испуганные голубые глаза, в которых все еще стоят слезы. Но теперь, в них наконец возникло любопытство к словам Тоби. — Ты про Хиро? — И про Хиро в том числе, Акира. Акира сглотнул — на лице нарисовалось точечное, выразительное отчаяние, будто с картины. Губы задрожали, лицо побледнело, волосы прилипли ко лбу. — Я не хочу, — сказал он, — я же не такой, Тоби. Он — сам не понял почему, — прижался щекой к чужой ладони, ища в ней какое-то утешение. — Моя мечта — не причинять вреда. Помочь, кому могу. Я не знаю, смогу ли сделать что-то хорошее, но хотя бы не делать плохого. — Это идиотизм, Акира, — Тоби сжал его щеку до боли, — добро без кулаков обречено на провал, как и зло без сожалений. Акира смотрел на него — испытывающе, тяжело. Сглотнул и покачал головой. Тоби отпустил его. — Я могу показать тебе к чему приводит всепрощенье. — Давай. — удивительно быстро ответил Акира. И в ту же секунду оказался в чужом теле. В «чужом» теле. Он так много времени проводил в голове Мадары, что она стала ему почти родной. В этом спутанном клубке мыслей, он, на удивление, чувствовал себя уютно. Видимо у всех Учих в голове была каша в которой даже они сами не способны были разобраться. Но поэтому Акире и было здесь хорошо. Он чувствовал себя… Не таким одиноким? Среди сверстников он всегда чувствовал себя другим. Немного чужим. Мама с папой слишком зрелые. Они через многое прошли, многое повидали и осев в деревне, кажется, усмирили бардак в своих мыслях. А собственным бардаком Акира совсем не хотел их пугать. Не потому что боялся. Просто знал, что это вызовет излишнюю обеспокоенность. А у Мадары все такое знакомое. Порой он переставал видеть грань, где заканчиваются мысли Мадары и начинаются его собственные. Такие же тревожные, мечущиеся, сложные. Он стоял на том же месте, где когда-то обрел друга и врага, родного и такого далекого, ненавистного и любимого. Теперь вода была ему не по колено, а едва доставала до щиколотки. Ветер холодный, обдувающий волосы, предвещавший что-то — а может так только казалось из-за бесконечно тревожного разума Мадары. Шелест травы напоминал ему о чужих шагах, он то и дело осматривался по сторонам — но никого не было. Пока не послышался всплеск воды. Мадара обернулся. Перед ним стоял уже взрослый, такой же улыбчивый и мягкий Хаширама. Хоть лицо его теперь изуродовано шрамом, оно не потеряло прежнего обаяния — видимо, некоторых вещей у человека не может отнять даже война. — Ты все-таки пришел — с недоверием сказал Мадара. Это все пока казалось сном — тем самым затянувшимся, когда ты думаешь, что уже проснулся, но потом происходит что-то странное, неестественное, и ты просыпаешься снова, надеясь, что на этот раз точно оказался в реальности. Вот и появление Хаширамы было точно такой же странностью. «Разве в то время они не поддерживали деревню вдвоем?» — подумал Акира, наблюдая. «Скорее Хаширама с братом. Мадару быстро задвинули назад, как Учиху и редко держали в курсе дел». — ответил Тоби. — Ты позвал и я пришел, — Хаширама ухмыльнулся. Как Акире показалось — беззлобно, даже по дружеский. Но Мадара почему-то напрягся. Сделал шаг, потом еще, плеская воду вокруг, обходя периметр, будто ждал нападения. — Я хотел обсудить текущие приготовления. Зачем ты набрал отряды? Хаширама сложил руки на груди, стоя на месте так же твердо, как статуя или могила. — Мы долго думали по поводу наших антивоенных мер, — сказал Хаширама, — и пришли к выводу, что военная служба по желанию — чрезмерная вольность в наше непростое время. — Кто — мы? Ты и Тобирама? Акире показалось, что какое-то раздражение промелькнуло на лице Хаширамы, но уже через мгновенье там красовалась прежняя улыбка. А Мадара продолжал кружить вокруг него — в голове роились мысли, резали больно, подталкивали к действиям, но он держался. Слушал. — Да, мы с Тобирамой, — наконец-то сказал Хаширама, — разве это какая-то проблема? Я знаю, что у вас с ним спорные отношения, но он никогда не сделает чего-то, что навредит деревне. — Но сделает все, чтобы навредить Учихам. — Ты слишком предвзят к нему. Мадара остановился. Знакомое чувство обуяло его — режущие в самом животе, заставляющее сжать руки как можно крепче. Акире было это знакомо. Хорошо знакомо. — Я так понимаю, набирать молодых шиноби — тоже его светлая идея? Хаширама приподнял бровь и в моменте будто что-то понял. Он подошел поближе, поставил руку на плечо Мадары, похлопав. — Мы не собираемся использовать их в бою, друг мой. При слове «Друг» Мадара почему-то вздрогнул. Он смотрел на Хашираму не как раньше: с осторожностью, с подозрением. Почти презрением. — Тогда зачем вы учите их ведению боя?! — с раздражением спросил Мадара — Потому что каждый ниндзя должен уметь сражаться, Мадара. Я уверен, Изуна бы согласился со мной. Мадара застыл, сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони и из них тонкими струйками пошла кровь. Вдох-выдох. Только бы не сорваться. Только бы не дать им лишний повод думать, что он — Марада — сумасшедший. — Учихи не будут в этом участвовать. Снова улыбка Хаширамы дернулась вниз, глаза в сторону, рука на плече сжалась и Мадара поморщился, одернул плечо, вырвавшись из хватки. — Так не бывает, Мадара. Если ты — часть деревни, то и твои люди должны участвовать в судьбе деревни. Мадара покачал головой. — Чтобы участвовать в судьбе деревни, они должны принимать хотя бы какое-то участие в выборе пути, по которому деревня идет. А ты, Хаширама, уже в который раз принимаешь решение без меня. — Мы учитываем твои интересы. И интересы твоих людей. — Как это можно учитывать интересы моих людей? Мадара толкнул Хашираму. — Отстраняя их от политики? Снова толкнул. — Загоняя их в гетто? Снова. — Не давая двигаться дальше военной полиции, Хаширама?! Последний раз и Хаширама упал в воду. — Не хочу ничего слышать о «интересах» моих людей, пока вы не позовете меня хотя бы на одно собрание. Хаширама встал. Весь мокрый, он удивительным образом сохранял лицо, не допуская раздражения или злости. Мадара на его фоне выглядел… Жутким. — Я услышал тебя, друг мой. Вздохнул. И улыбка его стала пуще прежней. — Я позабочусь о том, чтобы дети Учих не сражались наравне со всеми. — Что ты имеешь ввиду? Но Хаширама ничего не ответил. Он ушел, и Мадара смотрел ему в спину, будто только что проиграл серьезную дуэль. Хаширама улыбался. Улыбался так, будто решил серьезный спор или снял большой камень с плеч. Но Мадара все никак не мог понять. Не мог прийти к однозначному выводу. И один вопрос острым ножом терзал его разум: Что это была за улыбка? Акира открыл глаза и журчащие звуки реки заставили его думать, что он все еще в чужих воспоминаниях. Он ощупал лицо, но все еще не мог поверить до конца. Приподнялся на локтях, прислушался. Звуки сердцебиения смешивались с мягким шелестом травы под ладонями. Чувство тревоги не давало ему осмотреться. Будто сзади него стоит кто-то достаточно опасный, чтобы навредить. «Здесь кто-то есть, Акира». Сглотнув, мальчишка поднялся на ноги. Сейчас он в своем теле, это точно. Мадара чувствовался по другому. Крепче, сильнее, разница между ними была столь высока, что возвращение обратно ощущалось как разочарование. «Зачем тебе такая сила, если ты не собираешься ее использовать?» — Я бы мог держать мир под контролем. «Как видишь, Мадаре его сила не особо помогла». Акира кивнул. Повернулся и наконец увидел среди деревьев лицо: испуг лишь на миг поразил его сердце, но он твердо стоял на ногах. Пригляделся и увидел Руми. — Боже. Она улыбалась ему и Акира покачал головой, чтобы выкинуть из головы улыбку Хаширамы. Как можно дальше. Улыбка Руми была другой: легкой, приятной, мягкой. В ней не было двусмысленности и раздражения. — Я надеялась, ты свалишься в речку от страха, — разочарованно сказала она, выходя из-за деревьев, — ты чего тут делаешь один? — Один проект хочу завершить, — он кивнул на тело, — куклу делаю, есть пара идей на этот счет. Его пугало, как хорошо он научился выдумывать подобные вещи. Ничего общего с реальностью они не имели, но люди вокруг продолжали ему верить. Порой Акира думал, что тем и подла ложь: люди охотно готовы в нее верить и честным людям ежедневно приходится делать выбор не лгать. «Быть честным — привилегия нам недоступная, Акира» Тоби, видимо, в свое время был чемпионом в конкурсе «выдумай себе оправдание на любую подлость». Врать Руми, родителям, старшим наставникам — противно. Но он к этому так привык, что принимал за что-то естественное. Былое отвращение почти пропало, осталась только необходимость. Акира врал так же легко, как и дышал, что, конечно, ему не нравилось. Всю жизнь мечтая быть похожим на маму, он все ближе становился к тем с кем она ежедневно сражалась. — Интересно, — сказала она, присев на траву, — а великий ученый еще не разучился развлекаться или мне стоит свинтить со своими играми? Акира невольно улыбнулся. Сел рядом с ней, лицом к реке — и на миг снова увидел там двоих. Тех, кто тоже считали себя друзьями, которых ничто не разорвет. Закрыл глаза. Видение исчезло. — Выглядишь так, будто смерть увидел, — Руми похлопала его по плечу, — хотя учитывая, как тебя Хиро отделал, оно и не удивительно. — Хиро здесь не при чем, — сказал Акира, — хотя да, побил он меня знатно. — Потому что на агрессию нужно отвечать агрессией, — вздохнула Руми, — я бы ему зубы о бордюр разбила, если бы он до меня доколупался. Акира покачал головой. — Не говори глупостей. Насилием нельзя ничего решить. Я так думаю. Он говорил это, но былой уверенности в словах не было. Что если бы он тогда слушал Тоби и бил без остановки, без задней мысли, просто бил? Что если бы он швырнул это дурацкое яйцо обратно в кинувшего, а не держал в руках? — Ты просто слишком добрый, — она мягко толкнула его плечом, — добрый и мягкий, как плюшевая игрушка. — Это не правда. Я… Телефон завибрировал. Акира достал его из кармана. Звонил Кадзуа. — Что-то важное? Акира еще какое-то время смотрел в экран телефона. Нужно взять трубку, это действительно может быть важным. Что-то связанное с проектом. Вдруг его забраковали? А затем нахмурился. Мысли-ножи завертелись в голове дружным роем. «Мой проект» — один порез. «Ты что, правда обиделся?» — второй порез. Десятки уступок, пренебрежение личной жизнью, все ради него и его проекта. Акира сжал телефон в руке. Посмотрел на Руми, и…. — Нет. Кадзуха. — Так возьми, вдруг вашу эту фигню одобрили! — Это его работа — Акира сложил телефон на колено, — что бы там не случилось, он сам разберется. Давай лучше сыграем. Руми посмотрела на него с недоверием, изогнув брови домиком. Акире показалось, что она жалеет его и от того стало еще противнее. — Что-то случилось, Акира? — Я решил расставить приоритеты. И все. — Ты что-то мне не договариваешь. Он отодвинулся от нее, надеясь, что расстояние как-то облегчит дальнейшую ложь. Но вот смотрит ей в глаза и понимает: хотя бы в этом случае она заслуживает правды. А он заслуживает быть услышанным. — Сегодня, — начал он со вздохом, — Кадзуха только и делал, что ныл мне на ухо, что нас точно не возьмут. И… Он постоянно говорил только о себе. О своей работе. О своем труде. Акира покачал головой, будто все еще не верил в это. — И сейчас я не готов говорить с ним. Руми придвинулась к нему ближе, поправила упавшую прядь с лица, и кивнула. — Я понимаю, — сказала она, — но обещай мне, что позже вы обсудите это? — Зачем? — Затем, что такая дружба не должна гаснуть из-за дурацкого недопонимания, глупый. Акира покраснел. Почувствовал себя совсем ребенком, который не понимает, что творит и ему объясняют, что плита, вообще-то, горячая. — Ладно. Но потом. Сейчас не хочу. — Хорошо… А пока, я тут картишки стащила из дома!

******

Кадзуха никогда так не нервничал — казалось одна минута длится уже весь день, растягивается все шире и шире, назло ему. Он уже представил несколько разных сцен, как именно ему отказывают. Сначала представил, как жюри смеются над абсурдностью идеи, потом над нелепым исполнением, а затем и над самим Кадзухой за то, что тот посмел прийти сюда со своим вшивым проектом. Потом он очень ясно увидел картину: грант одобрили, уже почти подписали, как вдруг в комнату вбегает помощник Хокаге и на весь зал объявляет: — Этот человек обидел сына хокаге! Он исключен из конкурса! И тут же каждый член жюри смотрит на него хмуро, так, будто он обидел именно их сына. Рвут грант на части и велят ему убираться прочь! — Черт, Акира! Нужно было мне столько ныть тебе на уши! Будь он здесь, то нашел бы верные слова, чтобы успокоить. Жаль, что его нет. Обиделся. И даже не сказал на что — какая-то детская глупость, наверное. — Фудживара Кадзуха! Кадзуха мигом спрыгнул со своего места и застыл на месте. Ноги не слушались, челюсть сжата, — ему страшно. Идти туда это все равно, что добровольно лезть в пещеру с волками. — Фудживара Кадзуха! Едва пересилив себя, он сделал шаг — быстрый, но не уверенный. Не выдержав равновесия, проскользил вперед, будто на катке, пытался притормозить себя руками, но в конце-концов оказался на сцене. Сглотнул. — Зд-здравсуйте. Пол у вас тут такой, эм… Скользкий. Мужчина из жюри посмотрел на него мягко, как на ребенка, который случайно пролил воду на пол. Кадзуха почувствовал острый укол стыда и двинулся подальше от края сцены. — Мы рассмотрели ваш проект и нам он показался несколько неуклюжим, стоит признать, — поправляя очки, заявила женщина, сидевшая с краю, — неуклюжим, но амбициозным. — Стоит признать, — продолжил мужчина с мягкой улыбкой, — вы рассмотрели чакру со стороны, которую мы долгое время игнорировали и не замечали, это выделило ваш проект на фоне остальных. А учитывая, что кое-чего вы уже достигли… Он достал зеленый штамп и стукнул им по бумажке с грантом. — Мы решили одобрить вам грант, молодой человек. Кадзуха еще долго прокручивал эту фразу в голове. Когда его проводила со сцены миловидная девушка — эти слова отражались в ее глазах. Когда шел по улице — они огромными буквами висели на рекламным вывесках. Когда зашел в бар, отметить это событие — они обжигали горло горячительным напитком. — Эй, шеф! Заверни-ка бутылочку с собой. Хочу отпраздновать с отцом кое-что! Наконец-то он мог себе позволить не думать о тратах. Не считать лишнюю монету. Не просить в долг, жалко оправдываясь тем, что завтра точно вернет. Нет-нет-нет. Жаль, эти деньги нельзя перевести на личный счет. Но ничего, как руководитель проекта, он все равно будет получать больше. Сильно больше. А там ведь и с цифрами можно поиграть…. Никакой больше бедности, никаких ограничений. Не нужно трястись идя на работу: «А выключил ли я свет?». Не нужно бояться, что отец потратит слишком много воды или аренда на жилье вырастет. Все это в прошлом. И Акира — глупый Акира, — теперь обязательно пожалеет, что позволил обиде так легко затмить разум. Завтра он узнает, что они выиграли грант! Целый грант в огромном конкурсе, где у них были десятки конкурентов! И тогда-то он точно запоет по-другому. Тогда всякая его обида уйдет, и он примется за работу с новым рвением. Все будет, как раньше Вдруг телефон зазвонил. Это с лаборатории. — Алло? А, до вас уже дошли новости. Да, представляете? Прийти? Зачем? Я… Хорошо-хорошо. Я приду. Теперь еще топать из деревни до лаборатории. Ну, ничего! Самое худшее уже позади.

******

В лаборатории уже почти никого не осталось. Кадзуха ждал каких-нибудь плакатов, торта и вечеринки в честь победы. Но это, видимо, решили отложить до завтра. Сегодня только небольшой разговор с начальником. На самом деле в кабинете начальства он был только пару раз: когда нанимался и когда просил себе личный проект. Оба раза прошли неплохо. Когда Кадзуха зашел в кабинет, начальник смотрел в монитор компьютера и оторвался от него лишь взглянуть. — А, это ты. Проходи. Кадзуха неуверенно присел в небольшое кресло и сглотнул. Голос начальника совсем не отдавал радушием и тем более радостью за сотрудника. — Рад слышать, что под твой проект выделили столь крупный грант, Фудживара. Но он явно не был. — Ты прости мне некоторый… Скепсис. Все эти гранты та еще головная боль. Нужно перераспределять команды, смотреть, кто лучше подходит под проект, подписывать договоры, открывать отдельные счета. Та еще суматоха. Начальник постучал ручкой по столу. Кадзуха поправил очки. Его руки запотели, а в горле образовался противный ком, который не давал выговорить ни слова — И давай будем с тобой откровенны, Фудживара. Ты никогда не руководил большим проектом. По-настоящему большим. А для Конохи это первый прецедент международного сотрудничества: страна Песка предоставила под выигрышные работы своих лучших ученых, и мы не хотим перед ними сплоховать. Если первые отчеты будут плохи, то… Это позор от которого нашему научному сообществу еще долго не отмыться. — К чему вы клоните? — хрипло произнес Кадзуха. — Нам выделили бюджет под проект. Не под тебя конкретно. И я предлагаю тебе передать ее команде с опытом. Конечно, тебя в нее тоже возьмут, но не руководителем. Ты еще слишком молод. — Но это моя работа. Моя! Вы ведь не можете… Не можете ведь? Кадзуха хотел звучать твердо, но у него не получалось. — Кадзуха, мы предлагаем тебе приятные, выгодные условия, — сказал начальник, — тебе всего лишь надо подписать пару бумаг и лишить меня головной боли. — Я не могу сидеть на зарплате научного сотрудника, — дрожащим голосом произнес Кадзуха, — мой отец — инвалид. Я… Кресло под ним сейчас казалось слишком твердым. Неудобным. Он ерзал, пытался устроиться, но чувствовал себя так нелепо и глупо, что перестал. Под взглядом начальника уже никак не устроиться удобнее. — Ты не понимаешь, Фудживара. Все уже решено. Твоя подпись лишь облегчит мне работу. Ты либо в штате, либо нет. Решай. Начальник протянул ему лист с отказом. Кадзуха смотрел на него, как на приговор. Его нельзя подписывать. Ни в коем случае нельзя. — Я… Можно мне подумать? — Завтра утром документ должен быть подписан. Кадзуха кивнул. Взял лист в руки и вышел наружу. Шел к выходу, но у самой двери облокотился о стенку. Стало не хватать воздуха — будто легкие вырыгивали его наружу, через горло, так сильно, что Кадзуха мог чувствовать это холодное шевеление внутри шеи. Мерзкое, будто внутри извивается огромный червяк. Мокрые от пота руки все крепче сжимали в руках документ, съехавшие очки не давали разглядеть слова, лишь отдельные слова: «Я, Фудживара Кадзуха» «Отказываюсь», «принимая все риски». Пальцы задрожали, сминая бумагу под ними. Он пытался дышать чаще, но вздохи прерывались, получались все хуже и хуже, едва проникая внутрь. Почему он не может дышать? В чем дело… Кадзуха опустился на колени, прислонился к стене, вдыхая ртом воздух — сначала быстро, а затем все медленнее и медленнее. Когда получилось выровнять дыхание, он достал телефон. Пролистал контакты. Нужно набрать Акиру. Он подскажет что делать. Или подключит мать. Да. Акира поможет. Акира всегда помогал. Пальцы едва слушались, он несколько раз ошибся, пытаясь выбрать контакт, пока наконец не кликнул на Акиру. Звонок. На фоне их совместная фотография. Акира пытается подставить Кадзухе рожки, а Кадзуха в ответ отталкивает его от себя. Гудки. Кадзуха дышал в такт этих гудков. Лишь бы не сбить ритм. Вдох. Гудок. Выдох. Гудок. Вдох. Гудок. Выдох. Не берет. Снова. Вдох. Гудок. Выдох. Гудок. Не берет. — Пожалуйста… Вдох. Гудок. Выдох. Гудок. — Мне нужна твоя помощь. Но телефон молчал.