eyeing

Пять часов вечера. Два часа до того, как ему надо будет срочно возвращаться домой, чтобы прийти вновь, не сбегая из собственного дома. Шум телевизора реверберирует о стены комнаты. Они лежат на её кровати почти в облипку, безмолвно наслаждаясь компанией; Майк читает, а Од смотрит и на него, и в телевизор, стараясь не обращать внимания на периодические резкие всхлипы помех. По ощущениям, режим ЧС не особо отразился на Хоукинсе как городе; кроме комендантского часа, открытых пунктов гуманитарной помощи и постоянного глушения телевизионного и радиосигналов, никаких изменений не было. О гражданской реакции она толком и не знала — никто не знал, кроме очевидного: большая часть населения уехала; патрули ненадолго, но появлялись, заставляя каждого креститься при глухой пали кулаком по дверям; за детьми вёлся тщательный досмотр — надо отдать должное, — их не отпускали без сопровождения никуда. Но глобально ничего не было. Курок был взведён, но не спущен чей-нибудь рукой. Конечно, это могло быть просто следствием того, что она (и Хоппер; неизвестно было, как должным образом можно объявить, что ещё один мертвец Хоукинса воскрес, без помощи Оуэнса, а корни сатанинской паранойи не были полностью выкорчеваны даже экстраординарной ситуацией) и наружу особо не высовывалась — военные были в городе, без разницы, исполняя свои обязанности или нет, и их надо было стеречься, но даже так, даже так — взрыв, который должен был разнестись по городу ударной волной сразу после того, как с неба посыпался пепел, не прозвучал. И это нервировало даже больше, чем будущее сражение с Векной. Хоукинс в своей закостенелости напоминал консерву с дохлой рыбой. Или город-призрак. И она честно не знала, что сильнее. Её бесконечные мысленные скитания прерываются особо громким статическим треском — даже Майк рядом с ней вздрогнул — перед тем, как белый шум поглощает все цвета, и экран меркнет с щелчком кнопки. Как по нарастающей, лампочка мигает под потолком. Один раз. Два раза. Перестаёт. Они внимательно, напряжённо, даже остервенело вслушиваются в шелест тишины за окном. Но ничего не происходит. Лампочка продолжает гореть. И они выдыхают; слава всевышнему, хоть генератор перезапускать не надо. Телевизор не включается обратно не потому, что старенькая коробочка не выдержала скачка напряжения. Его просто мгновенно выключили в краткосрочном порыве паники из-за риска повреждения чего-нибудь внутри и последующих сетований Хоппера. И теперь Оди надеется, что резкое выключение никак на него не повлияло (честно говоря, он переживал и худшее). Взгляд Майка возвращается к страницам книги; взгляд Оди — на его лицо. С толикой какой-то задумчивой нежности она вглядывается в его черты. Аккуратное, спокойное, в тёплом свете лампы — мягко-оранжевое лицо с точками веснушек. Оранжевый тонет в его блестящих карих глазах, бегущих по строкам. Это самые дорогие глаза в её жизни. Сколько бы раз, что бы вокруг них в этой консервной банке, носящей название города, не происходило, сколько бы бордового, тёмно-синего, чёрного ужаса вокруг них не было, даже если земля окунулась бы в огонь и пепел — эти глаза всегда будут с ней. Будут мерцать оранжевым и надеждой. Она кладёт руку на его щёку, поглаживая скулу большим пальцем мягкими, круговыми движениями. Его взгляд переносится на неё, с явным вопросом и мерцающей на дне зрачков нежностью. Ей кажется, что теперь в них свет по-другому лежит. Щенячьи глаза. Боже, пусть мозг выгравирует эти щенячьи глаза на корке её мозга, в подсознании, неважно где, навечно. — Всё хорошо? Ты в порядке? Лёгкое волнение отражается и в голосе. Он кладёт свою руку на её с безмолвной поддержкой. Она еле заметно кивает, придвигается ближе и мягко целует. Искра счастья загорается на их губах. Она выдыхает и упирается лбом ему в плечо. — Теперь да.