6. Беги.

Малфой-Мэнор давно перестал походить на счастливый дом, о котором помнил Драко до возвращения Тёмного Лорда. Он часто приводил домой друзей на каникулах. Нарцисса даже выделила всё южное крыло для Тео и Блейза. Иногда в гости приходили поболтать сестры Гринграсс, иногда Пэнси со своей мамой – проведать хозяйку дома. Драко нравился пляжный отдых, и, когда у них не получалось выезжать в тёплые страны, он просил отца наколдовать глубокий бассейн, чтобы отдыхать там с друзьями. С третьего курса всё лето он проводил на вилле Блейза в Сиене, и в семейном доме Малфоев на Майорке. Такая холодная отчуждённость от всего мира, но такая любовь к лету и теплу! После пятого курса он возненавидел собственный дом. Поместье, которое когда-то представлялось местом счастья и безопасности, стало местом, пропитанным страхом и ненавистью. Северное крыло, где теперь обосновались Тёмный Лорд и его приспешники, отравляло весь особняк — воздух, стены, даже воспоминания. Драко больше не чувствовал себя в безопасности под родной крышей. По ночам он лежал без сна, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому шагу за стенами. Когда Люциуса арестовали, он настоял, чтобы Нарцисса переселилась в соседнюю с ним комнату, чтобы ему было чуть легче дышать. Уют и счастье покинули дом Малфоев, уступив холоду и унынию. Утром, узнав, что мать срочно зовёт его домой, Драко покинул Хогвартс. Он спешил — что-то в письме Нарциссы насторожило его. Дамблдор, не задав ни одного вопроса, позволил ему воспользоваться камином в своём кабинете. В следующую секунду Драко оказался в «Дырявом котле», где его уже ждала домашняя эльфийка. В прокуренном пабе почти не было посетителей — лишь старый Том буркнул, требуя кнат за использование камина. Драко молча швырнул ему галлеон и подошёл к маленькой фигуре в углу. Эльфийка поклонилась низко, не поднимая взгляда. Без лишних слов он схватил её за руку, и они трансгрессировали прямо в поместье. Без древней магии эльфов ему бы ничего не удалось — Министерство запрещало несовершеннолетним самостоятельную трансгрессию без лицензии. Они приземлились перед массивными дверьми. Драко отпустил её руку, трижды постучал по бронзовой ручке палочкой и вошёл. Когда-то любимый дом встретил его тяжёлой, гнетущей тишиной. Воздух внутри был пропитан тёмной магией, что проникала в стены поместья и поглощала весь свет, как голодные дементоры, жаждущие насытиться. Драко прошёл по длинному коридору, вдоль которого висели живые портреты его предков с IX века. В детстве он любил убегать от своей гувернантки, чтобы слушать сказки пра-пра-пра-прабабушки Авроры, вейлы по происхождению. Она рассказывала истории о Моргане, а Драко с удовольствием слушал её и засыпал под её портретом, пока отец не поднимал его и не относил обратно в комнату. Однако даже портреты Малфоев боялись возвращаться сюда — они просто уходили в другие поместья. Все рамы были пусты, кроме одной — портрета прадеда Септимуса Малфоя, который так и не проснулся после смерти. У самого конца коридора дверь в бальный зал была приоткрыта. Оттуда доносились приглушённые звуки и… всхлипы. Женские. Сердце Драко болезненно сжалось. Он глубоко вдохнул, сжал палочку до боли в ладонях и медленно распахнул дверь. В глубине зала на чём-то вроде трона восседал Тёмный Лорд. У его ног извивалась змея, сверкая золотой чешуей в полумраке. Беллатриса стояла рядом — её лицо было непроницаемо; по другую руку тёмного мага стоял, склонившись, Долохов. Гойл-старший в углу ехидно улыбался. Но Драко смотрел только в одну точку. На полу под огромной люстрой лежала его мать; её мантия скрывала лицо. Драко застыл на месте, к горлу подступил неприятный ком. — Мама… — выдохнул он. Беллатриса зыркнула на него. — О, Драко, ты пришёл, — прошипел Волан-де-Морт, знаком подзывая его ближе. Драко быстро воздвиг ментальные стены, скрывая все эмоции. Он безмолвно подошёл к хозяину и опустился на одно колено рядом с матерью. Видеть её в таком положении было хуже любой пытки. Он хотел броситься к ней, обнять, защитить, но всё, что он мог — это бросить на неё быстрый взгляд дрожащих глаз. — Мой Лорд, я пришёл так быстро, как только смог. — Да, Драко, — сказал Лорд, выдержав паузу. — Видишь ли, я считаю тебя более достойным моим соратником, чем твои мать и отец. Ты ответственен. Поэтому я позвал именно тебя. Чтобы ты принял решение… о судьбе твоей матери. Драко не сдвинулся с места. — Вчера я поручил Нарциссе устранить сквиба из семьи Пейдж. Их род и прежде давал сбои, но та, что родилась после моего возвращения, должна была умереть от руки Пожирателей — в назидание всем. Чтобы мир понял: мы выступаем за чистоту крови. Каждого предателя и каждую грязнокровку ждёт смерть, — тихо произнёс он. — Но твоя мать… она заколебалась. Не смогла убить двухлетнюю девчонку. Долохов довершил дело, но задание получила именно она. Драко медленно перевёл взгляд на Долохова — и снова отвернулся. Тот стоял возле Лорда, гордясь тем, что убил невинное дитя. Драко хотелось швырнуть в него заклятие, чтобы убрать ухмылку с его уродливого лица. — Мне жаль, что мать не выполнила ваш приказ, господин. Видимо, отсутствие отца ослабило её. — Материнская любовь делает её слабой, — усмехнулся Волан-де-Морт. — Поэтому ты и здесь. Чтобы избавить её от этой… привязанности. Лорд поднялся и начал кружить по гостиной, играя палочкой. — У тебя есть выбор: либо она получает 5 ударов Круциатуса, либо ты получаешь 10 вместо неё. Выбор за тобой, — зловеще рассмеялся он. Драко взглянул на мать, которая всё ещё недвижно лежала на полу. Тёмный Лорд уже бросал в неё различные заклинания, поэтому она тряслась всем телом, безмолвно. Когда Нарцисса всё-таки смогла приподняться, она с умоляющим видом повернулась к Реддлу. Драко понял, что на мать наложили заклятие «Силенцио». Глаза Нарциссы были красными от слёз, губы дрожали, а жестами она умоляла не трогать сына. Малфои всегда защищают друг друга. Семья была превыше всего. — Накажите меня, мой Лорд. Ей будет куда больнее видеть, как пытают её сына, — решительным голосом произнёс Драко, поднимаясь на ноги. Его лицо оставалось спокойным и холодным; взгляд — твёрдым и безразличным к боли. Волан-де-Морт взглянул на него с одобрением. Первое заклятие попало Драко в плечо. Он рухнул на колени, скрючившись. Боль была совершенно невыносимой: кости, казалось, вот-вот расплавятся, а голова разлетится на куски; глаза бешено вращались; Драко хотелось только, чтобы эта мука прекратилась… Он хотел только одного — чтобы всё прекратилось. Он хотел умереть. После пятого Круциатуса показалось, что по венам течёт раскалённое масло. Мысли рассыпались в прах, а сознание ускользало, как вода сквозь пальцы. Боль заполнила всё — каждый нерв, каждую клетку, каждый уголок души. Драко уже не слышал собственного крика — разум покинул тело, оставив лишь пустую оболочку, бьющуюся в агонии на холодном каменном полу. Волан-де-Морт, желая продлить издевательство, снял с Нарциссы «Силенцио», но магическим щитом оградил её от Драко. Она метнулась к сыну, но была отброшена назад — прямо в стену — и сползла на пол, оглушённая и израненная. А в это время восьмой раз из палочки Тёмного Лорда вырвалось «Непростительное» заклятие и ударило в Драко. Беллатриса стояла неподвижно, с лицом, лишённым всяких эмоций. В её глазах не было ни сочувствия, ни радости — только холод. Остальные Пожиратели либо молчали, либо наблюдали с интересом; кто-то смеялся, находя в муках подростка развлечение. На девятом ударе Драко потерял сознание. Его тело рухнуло безжизненно, как тряпичная кукла. Крики стихли. В комнате повисла гробовая тишина — только дыхание и шаги Тёмного Лорда. Он маниакально расхохатался; остальные присоединились к нему. Нарцисса кричала и плакала. Она кричала так, как может кричать только мать, теряющая ребёнка: пронзительно, срывая голос, взывая к хозяину, к небу, к кому угодно. Её рыдания были полны боли и бессилия, они разрывали тьму сильнее любых заклинаний. Драко уже ничего не слышал.

***

Драко шёл по берегу реки Каньо-Кристалес тёплым майским днем, ощущая весну и обращаясь к воображаемому собеседнику. Он говорил, что чувствует счастье, глядя на воду, на то, как природа просыпается: солнце ярко светит, дует лёгкий ветер, птицы поют, повсюду стоит запах влажной земли. Река казалась ему свободной и полной тайн, как странница, несущая истории в неизведанные дали. Глядя на неё, он размышлял о свободе — о том, как хочется отпустить прошлое и плыть вперёд, без страха и сомнений.

***

Через неделю Малфой вернулся в Хогвартс. Снейп, притворившийся, что ему рассказал о наказании кто-то из Пожирателей, приготовил для своего студента целительные зелья: тонизирующий напиток из мандрагоры, укрепляющий раствор и умиротворяющий бальзам. Профессор Дамблдор, услышав о произошедшем, был опечален. Кроме того, его удивило, что Драко не сошёл с ума. Круциатус совершенно точно заставлял человека сходить с ума, атакуя разум и разрушая все нервные клетки. У директора на этот счёт были свои догадки, но делиться ими он не соизволил ни с кем. Всю ту неделю, что Драко был дома и, судя по звукам, приходил в себя, Гермиона не находила себе места. К нему приходили целители почти каждый день, а Нарцисса не покидала его комнату; она постоянно плакала, молилась всем богам, чтобы сын выздоровел. Гермиона ловила себя на том, что хочет снова услышать его колкие слова — тот самодовольный, пропитанный ядом тон, с которым он когда-то бросал: «Грязнокровка». Она даже закрывала глаза, стараясь представить, как он это произносит. Особенно тяжело было сидеть на Зельеварениеи одной — без его запаха рядом, без светлой макушки, которую раньше было видно боковым зрением. В наушниках звучало: «А ты красивая», — и она нажимала на плеер снова и снова. По ночам она просыпалась от кошмаров. Зелье сна без сновидений она перестала пить в тот день, когда Малфой уехал домой, — не хотела пропустить ни секунды его голоса из плеера. Друзья начали ревновать её к магловскому устройству: пытались отобрать его, чтобы узнать, что такого она слушает, раз не снимает наушники ни за завтраком, ни за обедом, ни даже в библиотеке. Она узнала, что он уже в Хогвартсе, услышав его разговор с профессором Снейпом. Была глубокая ночь, и, сверившись с «Картой Мародёров», Гермиона увидела, что он идёт в подземелье. Надев мантию-невидимку Гарри, она выскользнула из гостиной, пробежала три этажа, свернула за колонну и увидела его спину. В тёмном костюме, с ровной спиной Драко Малфой выглядел безупречно. Затаив дыхание, она шла за ним до самой двери его факультета. Он шёл прямо и даже не оглядывался. — «Ты в порядке», — прошептала она и на мгновение прикрыла глаза. Что-то тяжёлое, долгое время сжимавшее грудь, наконец отпустило девушку. Ей казалось, что впервые она увидела настоящего Драко Малфоя — не высокомерного наследника, не язвительного ученика, а человека, который молча несёт боль, чтобы защитить свою семью. Это не могло не тронуть её до глубины души. Постояв ещё немного у входа в его гостиную, Гермиона развернулась и пошла обратно. Зная теперь, что ему ничего не угрожает, она позволила себе впервые за неделю выпить зелье для сна без сновидений — и уснула глубоко и спокойно под звук его ровного дыхания.

***

Во вторник утром Гермиона проснулась с ощущением тревоги в груди. Её ждали два подряд занятия у профессора Слизнорта, и мысль об этом вызывала дрожь. Она позавтракала быстрее всех, не чувствуя вкуса еды, и вернулась в свою комнату. Там она приняла душ, тщательно уложила волосы в высокий хвост, обнажив тонкую шею, надела выглаженную форму и нанесла немного розовой магловской помады — подарок от матери. В отражении зеркала на неё смотрела молодая девушка, ставшая с возрастом мягче и женственнее, хотя Гермиона и оставалась худой. «Я увижу его, и, убедившись, что он в порядке, успокоюсь,» — всё повторяла она. Она старалась убедить себя, что всё под контролем. Но глубокая часть её души знала: дело не только в беспокойстве. Чем дольше она следила за ним, тем сильнее понимала, что Малфой изменился и что её отношение к нему стало другим. Теперь сострадание превратилось в одержимость. Не было никого, кого бы она так отчаянно хотела понять. У кабинета уже стояли Рон, Симус и Гарри. Гарри кивнул ей, не отрываясь от книги, Рон разговаривал, как обычно. Гермиона почти не слышала их — она была дико напряжена. Войдя в кабинет, она сразу заметила слизеринцев. Малфой сидел, повернувшись к Паркинсон, и игрался с её палочкой. Он выглядел здоровым и улыбался друзьям. Это должно было её успокоить. Но не успокоило. Напротив — руки задрожали сильнее. Она подошла, села на своё место, стараясь не смотреть в его сторону. «С ним всё в порядке, хватить дрожать», — умоляла она себя. Но её пальцы не слушались, поэтому она убрала руку под парту, нечаянно задев его локоть. Он не заметил. — Драко, скажи же, где ты был? Судя по твоей коже и настроению, это, видимо, волшебное место, — подмигнула Паркинсон. — Я был в Париже с матерью, — сказал он с наглой улыбкой. — На выставке одного из своих дальних родственников. Он лгал так легко и непринуждённо, словно делал это всю жизнь. Гермиона слушала его ровный и уверенный голос, понимая, что он такой же, как она. Всё держит в себе. Она понимала его, потому что сама каждый день носила в себе ложь. Скрывала свою тайну от Гарри и Рона. Иногда от самой себя. И как только эта запертая мысль проскользнула сквозь трещину в её защите, мир внутри неё замер. Отдел Тайн. Люциус Малфой. Круциатус. Рабастан Лестрейндж. Её мысли заставляли возвращаться к воспоминаниям, которые причиняли ей боль и наводили страх, от которого она так пыталась убежать. Образы прошлого смешались, прорываясь наружу, потому что она не успела закрыть разум. Гермионе становилось плохо. Паника накрыла её с головой. Сначала задрожали пальцы, еле заметно. Потом сильнее. В какой-то момент она перестала их чувствовать. Воздух в кабинете загустел, ей стало тяжело дышать. В груди появился тяжёлый, невыносимо плотный ком, словно кто-то вдавил в неё камень. Это начиналось снова. Паническая атака, от которых она страдала с конца прошлого года. Гермиона прекрасно знала все симптомы, знала, что будет дальше и не могла остановить это. Она чувствовала, как теряет контроль — над телом, над разумом, над дыханием. Всё перед глазами размывалось. И прежде чем кто-либо успел что-то заметить, Гермиона резко встала. Всё внутри кричало: беги. Её ноги сами понесли её к выходу. Она проскользнула мимо профессора Слизнорта, даже не взглянув на него. — Мисс Грейнджер?! — донёсся до неё его голос, но он звучал издалека, она толком не расслышала и не остановилась. Ей нужно было бежать. В подземелье было тихо. Гермиона бежала, не останавливаясь. Каждый её шаг отдавался глухо, эхом расходясь по каменным стенам. Воздух был тяжёлым, и от напряжения в горле пересохло. Она не оглядывалась, просто продолжила бежать, пока не нашла пустую уборную под лестницей. Гермиона толкнула дверь уборной, вбежала внутрь и закрылась на замок. В помещении не было ни души. Только холод кафеля и гул крови в ушах. Забившись в угол, она сползла по стене на пол. Её колени подогнулись сами собой. Руки цепко вцепились в галстук, как будто только он мог её спасти. Но спасения не было. Только она и её паническая атака. Она чувствовала холод, стекающий по позвоночнику. Пальцы рвали галстук с шеи. Пуговицы на на мантии поддавались с трудом — руки не слушались. Дышать становилось всё труднее. Воздух рвался из груди резкими, прерывистыми толчками. В голове — белый шум. Раз — белый. Два — жёлтый. Три — синий. Она считала цвета, как учила медитативная практика, но ничего не помогало. Всё внутри сжималось до боли. Она попыталась сосредоточиться. Вернуть ментальные стены на место. Но все тщетно. Оставалось лишь одно. Гермиона потянулась за палочкой — движение было рефлекторным. Для «Диффиндо» требовалась концентрация, точность, внутренняя устойчивость. То есть, всё то, что сейчас в ней отсутствовало. В голове всё ещё шумело, руки не слушались, дыхание было прерывистым. Единственное, на что её хватило, — это простая, но ловкая трансфигурация. Одно короткое заклинание — и галстук в её руке превратился в маленький, аккуратный, но острый нож. Она сжала его, крепче, чем следовало, и замахнулась, приподняв край свой юбки. И в этот момент — дверь распахнулась. — Грейнджер, какого хуя ты творишь?! — В уборную ворвался Малфой. В правой руке у неё дрожал нож, левая всё ещё держала поднятую до бёдер юбку. Она испуганно уставилась на Малфоя, а он — на её ноги. На бледной коже проступали шрамы: длинные, иссечённые линии, уходящие к внутренней стороне бёдер. Следы, что она не могла убрать, потому что летом не могла пользоваться магией. — Малфой… Пожалуйста, уходи, — прошептала она. Её руки дрожали, глаза намокли от слёз, а сама она тяжело дышала. Перед ним сейчас была не «Золотая девочка», не всезнайка Грейнджер, подруга Поттера. Перед ним сидела измотанная, сломленная страхом девушка. Уязвимая и живая. С трясущимися плечами и маленьким ножом в побелевших пальцах. Приступ не проходил. Он сжимал её изнутри, мешал думать и двигаться. Ещё немного — и она не выдержит. Рука с ножом дрогнула. Она подняла её к бедру. Всё напряжение, вся боль были в этом движении. Это была попытка справиться. Хотя бы как-то. Но прежде чем металл коснулся кожи, Малфой резко, но осторожно перехватил её запястье и, вырвав нож, кинул его за спину. Тот звякнул, отлетев в сторону. Гермиона затаила дыхание, когда он опустился на колени перед ней. Одной рукой Малфой удерживал её ладонь, другой — аккуратно поднял её лицо за подбородок. Их взгляды встретились: его серо-голубые глаза были полны тревоги, в них отражалось беспокойство. — Гермиона… — тихо сказал он. — Пожалуйста, дыши. Только дыши. Не останавливайся. Он не отпускал её руку, не отводил взгляда, пытаясь передать через прикосновение то спокойствие, которого у неё самой уже не осталось. Разве не он довёл её до такого? Беспокойство за него, звуки его криков под пытками Волан-де-Морта, сострадание ему — всё это вышло из-под контроля. Психика, которую она и так с трудом удерживала, выстраивая стены окклюменции, рухнула в одно мгновение — стоило лишь увидеть его живым, но окружённым ложью, которую он сам и создал. И всё равно — именно он, Драко Малфой, сидел сейчас перед ней. Её грудь вздымалась от тяжёлых вздохов. Слёзы катились по щекам. А он смотрел на неё, всё ещё сжимая её руки в своих. — Это всё пустяки, всё хорошо, пока никто об этом не знает, — сказал Малфой тихо, стирая слёзы с её лица. И Гермиона сломалась. Она осторожно прижалась к нему, чувствуя тепло его тела и биение его сердца. Мир за пределами туалета исчез. Остались только они. Гермиона закрыла глаза. Дыхание стало ровнее. Малфой Драко мягко гладил её волосы, вкладывая в каждое движение нежность и понимание. Могла бы она когда-нибудь подумать, что Драко Малфой может так сидеть на полу богом забытой уборной и шептать слова поддержки ей, грязнокровке? Вряд ли. — Тебе лучше? — тихо спросил он, через некоторое время. — Да. — Тебе нужно вернуться в класс, пока Поттер не поднял шум, — сказал он. Напряжение в помещении можно было потрогать руками. Теперь, когда она пришла себя, ей стало неловко. — Думаю, не стоит ему видеть меня в таком виде, — ответила она и мягко высвободилась из его объятий. Гермиона встала, подняла нож и обратила его в галстук. Пройдя к зеркалу над раковиной, она начала приводить в порядок свою одежду. — Тогда я скажу, что тебя не нашёл. Только не задерживайся, — Драко посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно, и вышел. С ним ушло и тепло. Комната сразу показалась холоднее. Гермиона постояла немного, просто дыша и выстраивая стены в разуме. Тревога и страх отступили, уступив место долгожданному покою. Наложив на себя чары гламура, Гермиона вернулась в кабинет и извинилась перед профессором. Она села на своё место и продолжила слушать лекцию, как ни в чём не бывало. Гарри и Рон смотрели на неё с тревогой, но она лишь кивнула им, чтобы они не беспокоились. Когда профессор отошёл от своего стола, чтобы ответить на вопрос Джастина Финч-Флетчли, Мал… Драко повернулся к ней, пытаясь понять, всё ли с ней в порядке. Гермиона улыбнулась ему и глазами указала на свой пергамент. Он прищурился и перевёл взгляд на парту. Там аккуратным почерком было написано: «Спасибо, Малфой». Он чуть кивнул и улыбнулся краем губ. Сердце Гермионы забилось быстрее. И на мгновение весь их мир стал обычным. Без боли. Без паники. Просто урок Зельеварения, два ученика, и формула с добавлением трёх капель желчи в смесь из майорана и тысячелистника, которую нужно было залить соком лианы дремодена.

***

— Гермиона, ну пожалуйста, дай списать ЗОТИ, — взмолился Рон, в который раз забывший о домашке. Грейнджер нахмурилась и устало поглядела на друга. Прошло два месяца с того дня, когда её трясло на уроке Слизнорта из-за панической атаки. Середина ноября принёс долгожданное облегчение — немного тишины в голове, чуть больше контроля над собой. Но усталость всё ещё цепко держала за плечи. Она не успевала со своими обязанностями полноценно отдыхать. Гарри молчал, но выражение его лица ясно говорило: он тоже не подготовил доклад о вампирах. В последнее время Гарри стал любимчиком профессора Слизнорта, даже обошёл Гермиону по баллам по Зельеварению — всё благодаря загадочной книге Принца-полукровки. Она пыталась выяснить, кто это, но тщетно — даже библиотека Хогвартса не помогла. Гермиона была загружена как никогда: занятия, ставшие сложнее, обязанности старосты, ночные дежурства, поиски наследника Грин-де-Вальда, хоть прогресса в этом дело не было совсем. Она также занималась заданием Дамблдора. Драко Малфой раз в месяц навещал отца. О чём они говорили, Гермиона не знала, но зато слышала каждый день стоны Пэнси, шаги парня и его тяжёлое дыхание по ночам. Иногда, надев мантию-невидимку Гарри, она кралась за ним — в туалет Плаксы Миртл, где он молча сидел и также молча уходил. Она ходила за ним по тёмным коридорам, слушая каждый его шаг. Карта показывала его местонахождение, и по вечерам она могла просто смотреть на точку с его именем часами. И каждый раз, когда имена «Драко Малфой» и «Пэнси Паркинсон» оказывались в одном помещении, Гермиона кидала Карту на пол, и через несколько минут поднимала обратно, продолжая следить за ним. Малфой проводил выходные в Хогсмиде с однокурсниками, тренировался по субботам на поле для квиддича, хотя и ушёл из команды в начале года. Ничего особенного не происходило. Но без его присутствия она не могла заснуть. Она стала им одержима. На уроках Зельеварения они сидели вместе, но не разговаривали. Он её игнорировал. А она всё чаще искала его взгляд, различала его шаги среди других. Кошмары не отпускали, но она ежедневно пила зелье для сна и иногда зелье бодрости, которые доставляла ей мадам МакКензи из Хогсмида. Всё было как прежде — кроме её чувств. Бесполезно было отрицать: она влюблялась в Драко. Она это осознала и приняла. Поэтому, когда он занимался сексом с Пэнси, она бросала свой плеер в стену. Разбивала. А потом восстанавливала заклинанием. Без звука его дыхания спать было ещё тяжелее. За ужином с друзьями она обсуждала последние новости, пока Рон продолжал боролся с докладом. Невилл поделился находкой из архивов про Дурмстранг: якобы во время учёбы Грин-де-Вальд был близок с некой девушкой. Гермиона тут же решила написать Виктору Краму с просьбой помочь найти любую информацию о прошлом тёмного волшебника. Они принялись строить теории, обсуждать возможные связи, когда вдруг Рон вскинул голову и прищурился. — Это ещё что?.. — пробормотал он. К столу гриффиндорцев уверенным шагом направлялся Драко Малфой. Сцена была настолько невероятной, что вся компания замерла, не веря своим глазам. Даже разговоры за соседними столами начали стихать. Гермиона, нахмурившись, с недоумением уставилась на него. — Грейнджер, есть минутка? — впервые за два месяца Драко заговорил с ней. Подошёл прямо к столу. Джинни удивлённо подняла брови, Рон вскочил. — Чего тебе, Малфой? — буркнул он. Драко закатил глаза, проигнорировал Рона и вновь обратился к Гермионе: — Ну что, Грейнджер, ответишь? — Чего тебе, Малфой? — холодно повторила она. — Было бы хорошо поговорить наедине. Это насчет патрулирования на выходных, — устало сказал он. — Гермиона никуда с тобой не пойдёт, — не отступал Рон. Драко фыркнул, покачал головой. — Всё в порядке, ребята, — Гермиона встала. — Я ненадолго. Они вышли из Большого зала, оставляя за спиной напряжённые взгляды. Она заметила, как Паркинсон и Нотт переглянулись, немым выражением удивления задаваясь вопросом: он что, серьёзно? Малфой провёл её в пустующий кабинет на первом этаже. Помещение выглядело так, будто в него не заходили со времён основания Хогвартса. Белые, потрескавшиеся стены, тусклый свет, пробивающийся сквозь грязное стекло. Кабинет был тесным, в углу у окна стоял старый письменный стол и три покрытых пылью кресла. Малфой подошёл к окну и, не оборачиваясь, начал: — Ты маглорождённая… — С каких пор я для тебя «маглорождённая»? — уставилась на него Гермиона. — Почему не «грязнокровка»? Гермиона знала: он больше не тот, кем пытался казаться. Но когда именно произошла эта перемена? Когда фанатичная вера в чистоту крови перестала быть для него истиной? Этот сдвиг не укладывался в голове. — Привыкла, значит, — сжал губы он. — Трудно не привыкнуть, когда слышишь это со второго курса, — парировала Гермиона. Это была её защита — нападать первой. Он усмехнулся и сразу прикусил губу. Гермиона заметила это и покраснела. — Зачем ты меня позвал? — Если бы ты не вела себя как стерва, ты бы уже знала, — огрызнулся он. Гермиона фыркнула. — Ты маглорождённая и знаешь больше о мире маглов. Ну, больше, чем другие. Так вот, мне нужен проигрыватель и… то, что туда кладут, чтобы играла музыка, — сказал он, слегка мрачнея. Гермиона удивлённо приподняла бровь. Только не это. Она ожидала чего угодно — колкости, упрёка, подозрения… но уж точно не просьбу о магловской технике. — Ты про виниловые пластинки и проигрыватель? — переспросила она, с иронией. — Видимо, про эти штуки, да, — кивнул он с тем самым лениво-раздражённым видом. — Мне нужна пластинка группы «Жуки», чтобы там была песня про маму Мэри… или как-то так. Гермиона нахмурилась. Какие ещё «Жуки»? Какая «мама Мэри»? — Я не думаю, что знаю такую группу и песню, Малфой. — Как не знаешь? Ты же оттуда, откуда они родом, — голос его стал громче, чем требовалось, и Гермиона ощутила, как раздражение вспыхнуло у неё внутри. — Я живу в Лестере, Малфой, — отчеканила она холодно. Он замер, и на мгновение ей показалось, что он осознал, насколько глупо выглядело всё это. Может, он действительно пожалел, что подошёл к ней прямо перед всеми. Решил, что если она маглорождённая, то обязана быть экспертом по всему, что связано с их миром? — Лестер? Салазар, ты живёшь так далеко от Лондона… — пробормотал он, качая головой. — Я говорил про Ливерпуль, Грейнджер. Разве ты не оттуда? Я точно помню, Томас удивлялся твоему акценту на первом курсе. Говорил, что он не совпадает с типичным кокни, а ты ведь из Ливерпуля, со своим рояль акцентом. Гермиона растерянно посмотрела на него. Как он вообще запомнил то, что Дин Томас сказал шесть лет назад? Она бросила на него взгляд и впервые за последние недели увидела, как уставшим и бледным он стал. — Ливерпуль — мой родной город, да. Но я давно живу в Лестере, — сказала она, и, не сдержавшись, рассмеялась. — Мерлин, Драко, ты совсем… Она осеклась, осознав, что произнесла его имя вслух. Это было табу — молчаливое правило между ними: не признавать друг друга по-настоящему, не называть по имени. Но всё изменилось в тот день, в подземелье. Когда он держал её, когда его пальцы касались её лица и он, впервые, тихо произнёс: Гермиона, дыши. С тех пор для неё Малфой стал Драко. Только в её мыслях. Он вздрогнул, услышав её, но быстро взял себя в руки. — Тогда подумай хорошенько. Ты же таскаешь с собой этот плеер и наушники всё время. Ты ведь должна знать, если так любишь магловскую музыку. Гермиона уставилась на него в немом шоке. Он заметил её плеер. Волшебный плеер, с помощью которого она подслушивала его с самого начала сентября. «Прекрасно. Нельзя больше не вытаскивать его на людях», — отметила она про себя. — Ну? — нетерпеливо спросил он. — Ты про «The Beatles»? — переспросила она, моргнув. — Это не «Жуки», Малфой. Это культовая группа из Ливерпуля. А песня, про которую ты говоришь, называется «Let It Be». Пол МакКартни тогда сильно переживал: в группе начались проблемы, Джон Леннон хотел уйти. И вот однажды, во сне, к нему пришла его мама — Мэри, которую он потерял ещё в детстве. Она сказала ему: «Let it be» — «Пусть будет так»… — Салазар, Грейнджер… — Малфой тяжело выдохнул, обхватив виски ладонями. Выглядел он так, словно только сейчас осознал, как нелепо выглядела вся ситуация. — Так ты можешь достать эту пластинку и проигрыватель? Я заплачу, — сказал он. — А зачем тебе, Малфой? Такие как ты разве могут слушать магловскую музыку? — с лёгкой насмешкой и искренним интересом спросила Гермиона. — Это подарок для Тео. Он увлекается всем магловским. Хочу подарить ему то, что он действительно любит. «Конечно», — подумала она. В последние месяцы, подслушивая его разговоры, она часто слышала, как Тео упоминал магловские вещи — какие-то гаджеты, футбольные матчи. И ни Забини, ни Паркинсон не предъявляли ему за то, что он восхищается миром маглов. А ещё она слышала, как Драко говорил с друзьями. С грубостью, с сарказмом — но без злобы. Он был другим с ними. Настоящим. Гермионе даже немного завидно было: у них была настоящая дружба, искренняя, подростковая — с теплотой, шутками и поддержкой. У неё тоже были друзья — Рон, Гарри, Невилл, Джинни. Но их дружба всегда рождалась из борьбы. Всегда было что-то: тролль, тайны, Азкабан. Их разговоры редко касались простых вещей. Никто не знал, что Гермиона, помимо книг, любит музыку. Никто не знал, что она сама сочиняет мелодии. И, возможно, она тоже мало знала о своих друзьях за пределами Хогварса. — В Хогсмиде есть одна женщина. Она может достать что угодно из магловского мира. Я могу тебя с ней познакомить в субботу. За услугу, конечно, придётся заплатить, — спокойно предложила она, немного подумав. — Я был бы благодарен, если ты поможешь, Грейнджер, — ответил он, сунув руки в карманы и чуть мягче глядя на неё. Они договорились, что встретятся в субботу и она познакомит его с мадам МакКензи. Слизеринец коротко улыбнулся и кивнул. — Если на этом всё, Малфой… мне пора, — опустив взгляд, сказала Гермиона. — Да, спасибо, — прошептал он и сделал шаг к ней. Они стояли близко. Гермиона ощущала трепет от его близости, и ей казалось, что воздух вокруг стал плотнее. Сердце девушки колотилось так сильно, что она всерьёз подумала — если он подойдёт ещё ближе, она не выдержит. Драко смотрел ей прямо в глаза, не отрываясь, стараясь понять её без слов. — Ты… — начал он. — Ты ведь не причиняешь себе боль? Вопрос застал её врасплох. Что она могла ответить? Что боль — это единственное, что помогает ей держаться? Что либо его прикосновения, как тогда, в подземелье, либо глубокие порезы, которые отвлекают от настоящей боли внутри? Его касалась другая. А её — только лезвие ножа. — Как ты думаешь? — тихо произнесла она, не сводя взгляда с его глаз. Он молчал. Гермиона несколько раз моргнула, стараясь сохранить самообладание, и вышла из кабинета, ускоряя шаг. Ей нужно было успокаивающее зелье или алкоголь. Срочно. Только это могло сейчас удержать её от желания развернуться… и просто прижаться к нему, как тогда.