12. Люциус Малфой сделал ход.

Теодор Нотт потерял мать в семь лет. Анна Нотт была утончённой, красивой женщиной с чёткими чертами лица, карими глазами и тёмными вьющиеся волосами. Господин Нотт, сильно любивший свою супругу, неустанно стремился найти способ побороть проклятую болезнь, отнявшую у него возлюбленную. Тео отчётливо помнил, как мама последний раз поцеловала его крошечные руки и улыбнулась. Она всегда улыбалась. — Ты вырастешь хорошим человеком, мой Тео, я в этом не сомневаюсь, — сказала она, умирая. Тео не плакал тогда, наивно думая, что мама просто уснула. Только спустя два дня, стоя у дверей семейного склепа, мистер Нотт сказал ему, что мамы больше нет. Смерть жены окончательно надломила мистера Нотта. Он начал пить и часто срывался на сыне. Тео пришлось выслушивать обвинения в том, что он виноват в смерти матери, и справляться со всем в одиночку. Несмотря на жестокость отца и тяжёлые эмоциональные испытания, через которые ему пришлось пройти, Тео вырос жизнерадостным и добрым человеком. Смех стал его щитом, способом оградиться от боли и скрыть свою уязвимость. Алкоголь стал для Тео единственным способом прятаться от реальности, пусть даже ненадолго. Он пил, чтобы заглушить внутреннюю боль, которая не утихала. Уже на пятом курсе всем, кроме него самого, было ясно: у Нотта подростковый алкоголизм. Когда вернулся Тёмный Лорд, отец Тео окончательно потерял разум. Он безоговорочно подчинился Волан-де-Морту, цепляясь за безумную надежду — что тот вернёт ему жену из мира мёртвых. Он стал слугой чудовища, потому что отчаяние и безумная любовь к жене не оставили ему выбора. Арест вместе с Люциусом Малфоем ничего не изменил. Тео не обрёл ни ясности, ни свободы. Он тогда ещё не знал, что семья Нотт навсегда останется в цепях. Освобождение было иллюзией, которую уже никто не пытался поддерживать. С началом учебного года Реддл первым делом потребовал у подростка устранить профессора Слизнорта. Его решение было простым: тот, кто отказывается служить, не должен жить. Поскольку Драко был занят, хотя Тео не имел понятия чем, задание отдали ему. В конце октября Тео, пришедший в себя после затяжного запоя, длившегося с ареста его отца, получил письмо от самого Тёмного Лорда с приказом избавиться от профессора «Зельеварения» до конца года. Взамен его отцу гарантировалась безопасность. Сначала Тео хотел всё рассказать Драко и попросить помощи, но, видя, как тот всё больше отстранялся от мира, понял, что не сможет больше никому открыться. Мысли не давали покоя. Что будет, если Волан-де-Морт одержит победу? Станет ли жизнь лучше для чистокровных? Нет. Привычная жизнь уже ушла — беззаботное детство, гордое имя, уверенность в завтрашнем дне остались позади. И Тео это знал. Мальчик, на долю которого и без того выпало немало, впервые столкнулся с настоящим ужасом. Он изо всех сил старался вести себя как обычно, но каждое движение давалось с трудом. Всё его тело хотело одного: спастись, сбежать, исчезнуть. Но он знал, что от Тёмного Лорда не спрятаться. Он боялся не только за себя, но куда сильнее его пугала мысль, что может погибнуть единственный человек, который у него остался. Он даже не помнил, как именно передал ту проклятую бутылку медовухи профессору Слизнорту. Руки действовали сами, разум был затуманен. Но чего он точно не ожидал, так это того, что Слизнорт решит угостить Уизли и Поттера. Тео узнал об этом слишком поздно, когда в коридорах уже началась суматоха. Паника, беготня, крики: кто-то звал мадам Помфри, кто-то кричал про яд. Рыжеволосого Уизли уносили без сознания, а Поттер, бледный как смерть, шёл рядом, задыхаясь от ужаса. Тео не стал разбираться. Он просто заперся в своей спальне, судорожно сжимаясь каждой клеткой души. Больше всего он боялся одного: что кто-то вспомнит, кто передавал ту бутылку. И поймут, что это он во всем виноват. Тео сидел на кровати, обхватив себя руками, и чувствовал, как пот проступает на ладонях, пропитывает запястья, стекает по спине. Мысли сжимались в голове, как капкан. Иногда его начинало подташнивать. Всё внутри кричало — он не убийца, он не хотел, он не знал. Но кому это будет интересно? Когда дверь скрипнула, и в спальню вошёл Драко, Тео от страха дернулся. Он сидел на кровати, сжавшись, как ребёнок, и, не оборачиваясь, резко натянул балдахин. Малфой что-то искал. Его взгляд скользил по комнате, и, когда он задержался возле Тео, тому показалось, что сердце остановилось. Он чувствовал себя разоблачённым, голым, беспомощным. — Малфой, что такое? Выглядишь паршиво, если честно, — бросил Забини, входя в спальню вслед за Драко. — Я ухожу, — коротко ответил тот, даже не посмотрев в его сторону. — Хотел попрощаться с вами. Где Нотт? Тео почувствовал, как в животе всё сжалось. Сглотнув, он сделал вдох и встал, медленно откинув балдахин. Молясь всем силам, какие только существовали, он натянул на лицо самую непринуждённую улыбку, какую только мог изобразить. Внутри всё вибрировало от напряжения. Он знал, что Драко умеет замечать детали. Он замечает, когда кто-то врёт, когда что-то не так, когда ты слишком стараешься. И сейчас Тео отчаянно надеялся, что его голос не дрожит и его глаза не бегают, показывая его уязвимость. — Уже? — произнёс он как можно спокойнее, подходя ближе. — Я думал, ты уедешь попозже. Тео почувствовал на себе взгляд друга. Внутри неприятно кольнуло. Драко и без слов понял, о чём тот думает. Он явно что-то заподозрил и теперь будет добиваться правды. — Да, мама зовет в Испанию. Малфой-Мэнор занят, знаешь же, — сказал блондин, смотря на напряженного до предела Тео. — Я хотел бы приехать на Рождество к вам, если Нарцисса не против. Я в этом году остаюсь один в Нотт-Мэноре, скукота смертная, — ответил он, стараясь выглядеть убедительным. — Если не получится, буду ждать вас у себя, — ничего не подозревая предложил с весёлым видом Забини. — Да, конечно, пишите или отправьте Патронус, — ответил Драко, на он кивнул, а Забини рассмеялся. Из них только Нотт мог вызывать Патронус, у остальных ещё не получалось. Попрощавшись с друзьями, Драко покинул подземелье, бросив перед этим напряжённый взгляд на Тео. Только после того, как он скрылся за дверью, он облегчённо выдохнул.

***

— Бон-Бон, я пришла, милый, — голос Лаванды отвлёк Гермиону от туманных мыслей, и она увидела, какой бледной была Лаванда. Рон лежал с прикрытыми глазами и выглядел очень больным: серое лицо, посиневшие губы, опухшие веки. Благо в лазарете не было других студентов и у них было возможность побольше понаблюдать за состоянием Рона. — Давайте оставим их одних, — предложила профессор Макгонагалл и все, кто стоял рядом с кроватью Рона, вышли из лазарета. Как только больничная койка осталось за дверью, Гарри подошёл к профессорам. Гермиона осталась у стены, обняв за плечи Джинни. Та рыдала в голос, уткнувшись в её плечо, и Гермиона гладила её по спине, не находя слов, которые могли бы облегчить эту боль. — — Это Малфой. Я уверен, что это он. Он что-то замышляет вот уже несколько месяцев, директор! — услышала она голос Гарри. Гермиона подняла взгляд и внутри болезненно кольнуло. Гарри снова говорил о Малфое, снова обвинял его в том, в чем он не был виноват. Она хотела вмешаться, но не стала этого делать. Она не могла защищать Драко перед всеми. Дамблдор снял очки, устало потирая переносицу. — У вас есть доказательства? — спросил Снейп, чьё появление в лазарете Гермиона не заметила. Рядом с ним стоял бледный, осунувшийся Слизнорт, выглядевший так, словно всё происходящее придавило его собственным весом вины. — Нет, но я точно знаю, что это Малфой! Он Пожиратель Смерти! — Гарри говорил всё громче, и Гермионе стало трудно на него смотреть. Профессор Снейп закатил глаза: — Мистер Поттер, мне вспоминается, как вы обвиняли мистера Малфоя в том, что это он открыл Тайную Комнату и выпустил василиска. Гарри уловил, что имеет в виду Снейп и замолчал. — Не стоит ворошить прошлое, Северус. В любом случае, мы совсем скоро узнаем, кто хотел отравить профессора Слизнорта, — вмешался мягко директор. — Минерва, пожалуйста, отведи мисс Уизли и мистера Поттера в их башню, — сказал он. Макгонагалл кивнула и, подав знак Поттеру и молча взяв Джинни за руку, отправилась к башне Гриффиндора. Гарри не хотел уходить из больничного крыла, но всё же послушался. — Гораций, тебе следует зайти к мадам Помфри, — профессор Слизнорт согласился с Дамблдором и быстро зашёл обратно в лазарет. — Северус, пойдёмте в мой кабинет, нам нужно поговорить с мисс Грейнджер. Как только они поднялись в кабинет директора, Гермиона увидела Драко у горгульи. Сердце сбилось с привычного ритма, дыхание перехватило. Он стоял неподвижно, но в его позе чувствовалось напряжение. Стоило взглянуть на него, и по щекам Гермионы разлился жар. Память сразу подкинула воспоминание о его близости, вкусе его губ, поцелуе, от которого кружилась голова, и тело отзывалось тянущей болью где-то внизу живота. Никто раньше не целовал её так отчаянно, с такой жадностью, будто это был последний шанс дышать. Её губы до сих пор оставались припухшими, и этот след казался тайной меткой, выжигающей на её лице правду. Любой внимательный взгляд мог её выдать. Драко оттолкнулся от стены и поднял взгляд. Их глаза встретились, и Гермиона сразу заметила, как его взгляд задержался на её губах. На лице мелькнуло едва заметное смущение, редкое для него. Она поняла, о чём он думает, и щёки тут же вспыхнули от этого немого признания. Но как только профессор Снейп поднял бровь и посмотрел на него с немым вопросом, Драко прервал свой взгляд. Смущение исчезло, и черты лица вновь застыли холодной маской. Его плечи напряглись, он снова выглядел чужим, отстранённым и непроницаемым. И только она знала, что под этой оболочкой есть настоящий Драко. — Мистер Малфой, — удивлённо воскликнул директор, — что вы тут делаете? — Моя мать сообщила, что вы выпустите меня через свой камин, директор. Я ждал вас, чтобы попасть в Дырявый котел, — ответил он спокойно. — Вот как? — Дамблдор слегка приподнял брови и откашлялся, возвращая себе собранность. — А я совсем забыл… Хорошо, я выполню её просьбу. Когда горгулья повернулась на место и проход закрылся, они оказались в кабинете директора. Дамблдор снял мантию, не торопясь повесил её на спинку кресла, а в этот момент Драко торопливо оглянулся на неё. Гермиона сжала губы. Директор взмахнул палочкой, и в камине вспыхнуло пламя. Он придвинул к краю стула небольшой мешочек с летучим порохом и спокойно указал на него. Драко кивнул, молча поблагодарил, скользнув глазами на Снейпа, словно проверяя его реакцию, и еле заметно улыбнулся Гермионе. Этот едва уловимый знак обжёг её сильнее, чем всё сказанное ранее. Назвав пункт назначения, Драко шагнул в камин. Пламя проглотило его силуэт, и комната вновь погрузилась в тишину. Гермиона почувствовала, как в груди разлилась пустота, тяжёлая и липкая, будто вместе с ним ушла часть её самой. — Итак, предположение мистера Поттера верно, мисс Грейнджер? — прервал её мысли директор, уже сидевший за своим столом. Профессор Снейп устроился в кресле у камина, его лицо было неподвижным, но в позе чувствовалось напряжение. — Нет, директор, — тихо ответила Гермиона. — Он только ходит в Выручай-комнату и отправляет письма. Никаких других странностей я не замечала. Я всё время наблюдаю за ним и стараюсь подслушивать разговоры. Дамблдор задумчиво смотрел на поверхность стола, не поднимая глаз. Тишину нарушил Снейп: — Думаю, Тёмный Лорд не собирается ограничиваться лишь Исчезательным шкафом и мистером Малфоем. От произнесённых так сухо слов директора, внутри холодком разлилась тревога. Мысль не отпускала: если Драко действительно занят починкой шкафа, то кто ещё способен решиться на покушение в самом Хогвартсе? Гарри годами убеждал всех, что школа — самое безопасное место в мире, однако теперь она не была в этом уверена. «Неужели в школе есть ещё кто-то, кто поддерживает Тёмного Лорда?» — думала она, поднимаясь в свою комнату. Её немного успокаивало то, что Гарри действовал быстро, и яд не успел распространиться по организму Рона. Мадам Помфри заверила, что через пару недель ему станет лучше, а значит, Гарри останется в замке на Рождество. Сама же Гермиона не могла провести праздники с друзьями, даже если бы захотела: она скучала по родителям и не желала ещё сильнее отдаляться от них, особенно зная, как сильно миссис Грейнджер тревожилась за её ментальное состояние. Когда Гермиона осталась одна, она надела наушники. И сразу же услышала знакомые тихие шаги. Драко… Мысль о нём вспыхнула мгновенно. Перед глазами возник его жаркий поцелуй, его руки, уверенные и настойчивые, его терпкий запах, ещё свежо отпечатанный в её памяти. Сердце болезненно сжалось от тоски. Не прошло и часа после его ухода, а ей уже не хватало его присутствия. И всё же она нашла утешение в его шагах. С этой мыслью напряжение стало отпускать, усталость взяла верх, и Гермиона уснула прямо так, не приняв душ, с ощущением, что Драко рядом.

***

В Майорке у семьи Малфоев был отдельный замок, скрытый чарами доверия. Хранителем тайны была Нарцисса Малфой. Она уже неделю была здесь и ждала сына. Замок не был похож на дом в Уилтшире, хотя вряд ли Драко мог называть его домом. Точно не после того, что ему и его семье пришлось пережить. А большой остров в Испании был для Драко домом детства, ведь он всегда на лето с друзьями приезжал сюда, чтобы отдохнуть от мрачного лица своего отца. Замок отличался светлыми залами, оформленными в мягких оттенках, здесь царили тишина и размеренность. Когда-то он принадлежал Сигнусу Блэку, но после его смерти перешёл к Нарциссе. Она, не дожидаясь, пока Тёмный Лорд захочет для своих дел и этот дом, сразу же защитила его чарами Фиделиуса. Доступ сюда имели только Нарцисса и Драко. По прибытии Драко спешил к матери, он задержался у берега в магловской части города, наблюдая за тем, как пары прижимались друг к другу в поцелуях, как дети визжали от счастья, убегая от волн, и как луна отражалась в морской глади. Никто из них понятие не имел, что прямо перед их носом творится магия. Никто даже не подозревал, что созревает магическая война, которая может стать их концом. Никто не чувствовал, как зыбка их реальность. Маглы жили своей лёгкой жизнью, отдыхали, не подозревая, что в любой момент их существование могло оборваться. Драко стоял, вглядываясь в тёмную гладь воды. Когда он думал об опасности, что ждет всех, внутри все сжималось. Он не хотел быть причиной конца мира, не хотел убивать маглов или причинять хоть какую-то боль кому-либо. Несмотря на трудный характер, высокомерие, Драко не был жестоким. Он мог причинить боль кому-то словами, или безразличным поведением, но жестоким он не был. И каждый раз, когда он заходил в выручай-комнату, чтобы починить «Исчезательный шкаф», он пытался сосредоточиться лишь на безопасности свои семьи. «Я никогда не была на море…» — всплыли в памяти слова Грейнджер. Ему захотелось привести её сюда, увидеть, как в карих глазах загорается радость, как на носу вспыхивают веснушки, как губы расплываются в улыбке, вдыхая морской воздух полной грудью. Представил, как она касается воды, потом поворачивается к нему счастливая, настоящая, свободная. — Почувствую ли я когда-нибудь, что такое свобода? — произнёс он вполголоса. Морской ветер не ответил.

***

— Драко, сын мой! — воскликнула Нарцисса, обнимая его с такой теплотой, что у неё едва хватило роста дотянуться до его плеч. Она стала ещё хрупче, теперь ему приходилось наклоняться, чтобы её обнять. И всё же её объятие оставалось таким же крепким и теплым, как в детстве. Мрачные мысли рассеивались, когда он смотрел на мать, здоровую и оживлённую, словно неделя уединения вернула ей силы. Когда эльфы подали ужин, Драко быстро освежился под душем и спустился в гостиную, где воздух был наполнен ароматом сырных тарталеток. Этот дом всегда казался ему уютнее холодного Малфой-Мэнора, и в нём он позволял себе редкую роскошь расслабиться. — Как так получилось, что тебя оставили в покое на целую неделю, мама? — спросил Драко, отложив приборы после основного блюда, откинувшись на спинку стула. Нарцисса закончила ужин почти одновременно с ним, аккуратно промокнула губы салфеткой и ответила: — Завтра мы навестим твоего отца. Он сказал, что хочет с тобой поговорить. А Лорд сейчас не в стране. По словам Беллы, он вернётся через четыре дня и собирается сделать какое-то объявление. Я не стала ждать и решила уехать. Здесь спокойнее. Там… — она подняла глаза на сына и, увидев, что он спокоен, продолжила, — в том доме я не чувствовала себя в безопасности. Ни днём, ни ночью. — Ты поступила правильно, — сказал Драко, поднося к губам бокал с вином. Он сделал один глоток и поставил его обратно на стол. — Как ты сам? В школе всё спокойно? — спросила она, немного погодя. — Пэнси получила ту корзинку со сладостями? Я старалась выбрать то, что ей нравится. Драко на мгновение застыл, не сразу найдя в себе решимость ответить. Мысли бегали одна за другой. Он колебался: сказать правду или оставить всё как есть. Он мог бы промолчать, отмахнуться, перевести разговор. Но он хотел быть честным хотя бы перед одним человеком. Он знал, если есть кто-то, кто выслушает и не отвернётся, — это его мать. Он обдумывал, стоит ли рассказать об этом вслух. Стоит ли признаться, что в голове снова и снова возвращается одна и та же мысль: Драко хотел дарить Грейнджер сладости каждый день. Он хотел, чтобы у неё было всё, что приносит радость, чтобы хотя бы что-то в её дне было лёгким. Он бы приносил ей конфеты с начинками, которые она никогда не пробовала, выбирал бы редкие сорта карамели и дорогой шоколад, искал бы то, что она полюбит. И делал бы это снова и снова, пока не исчезнут все причины для грусти в её глазах. Он хотел осыпать её цветами, не дожидаясь поводов. Он хотел покупать ей редкие книги, украшения, всё, что мог бы позволить себе наследник Малфоев. Он знал, как легко день может стать лучше из-за одного красивого предмета, из-за запаха свежих лепестков, из-за мелочи, которая говорит — тебя заметили. Когда именно она превратила его в жалкого, чистокровного ухажёра, не способного думать ни о чём, кроме неё, он не помнил. Не заметил, в какой момент перестал контролировать это. И что страннее всего, он даже не пытался сопротивляться. Просто смотрел на неё и чувствовал, как всё остальное становится второстепенным. Он знал, что Нарцисса единственная, кому мог бы сказать об этом без страха. Она не осудила бы. Мама умела чувствовать глубже слов. Но он также знал, что через неделю начнётся подготовка к помолвке с Паркинсон. Если мать поднимет этот вопрос при Пэнси — правда всплывёт. И лучше бы она услышала её от него. Драко вздохнул и поднял глаза: — Корзинка со сладостями… Я подарил другому человеку. Нарцисса удивлённо подняла брови. Было видно, что она действительно не понимает, кому Драко мог подарить сладости, особенно с учётом того, что раньше он никогда не просил отправлять ему такие большие и дорогие корзины. — Если не для Пэнси, то позволь узнать, для кого? — спокойно спросила она, убрав бокал в сторону. Драко опустил глаза в пол. Он всегда так делал, когда чувствовал вину. Нарцисса сразу это заметила и усмехнулась с лёгким удивлением. — Кто, если не твоя невеста? — повторила она вопрос. — Она не в курсе, о вашей помолвке? Драко не ответил. Он смотрел в одну точку, сжав губы, будто надеялся, что вопрос повиснет в воздухе и сам растворится. Но нет. Этот разговор назревал. Он сам его начал, и теперь избежать честного ответа было невозможно. Чёрт, а что он вообще должен был сказать? Что потерял голову от Грейнджер? От заучки, которую столько лет не выносил? Что она выбивает из него всё привычное, разрушает границы, сбивает с толку, и всё это без малейшего намерения с ее стороны? Что рядом с ней он впервые чувствует себя не заложником фамилии, не чужим выбором, не чьей-то тенью, а настоящим человеком, который может быть себе потерянным, уязвимым, обычным? Он не был готов произнести это вслух.

***

Терпение Нарциссы иссякло. Она откинулась на спинку кресла и, дождавшись, пока эльфы уберут со стола остатки ужина и принесут свежий чай, посмотрела на сына чуть строже. — Насколько всё серьёзно? — спокойно, но твёрдо спросила она, не отводя взгляда. Драко промолчал. Он не опустил голову, не отвёл глаз, но тишина говорила яснее любых слов. Это не было увлечением, не было временным интересом. Молчание само по себе стало ответом. — Настолько, — наконец произнёс он, — что когда я вижу что-то красивое, сразу думаю, как бы это понравилось ей. Когда ем что-то вкусное, думаю, что ей бы тоже стоило попробовать. А она… она почти не ест. Я это замечаю. Драко посмотрел на мать, не прося понимания, но всё же надеясь, что она его услышит. Нарцисса покачала головой. В глазах у неё появилось выражение, которое редко кто видел — смесь тревоги и тихой усталости. Её сын, которого она всегда считала сдержанным и гордым, вдруг оказался готовым отдать всё, что любит, ради кого-то другого. Драко никогда не был щедрым в проявлении чувств. Он не любил делиться. Тем более, не делился своими сладостями, являясь сладкоежкой с детства. Нарцисса знала, что такое настоящая любовь. Ей повезло встретить её в Люциусе. Но теперь, из-за своих ошибок, они лишали этого сына. Не потому, что Драко не заслуживает любви, а потому, что за него уже всё решили. Она чувствовала, как навязанное решение мужа может стоить Драко того, чего не купишь ни связями, ни фамилией: возможность любить кого-то по-настоящему. И от этой мысли становилось горько. — Она чистокровная? — спросила Нарцисса, сдерживая дрожь в голосе. — Когда ты женишься, ты не сможешь быть с ней. Хотя… — она замолчала на секунду, затем добавила: — Возможно, она сможет смириться с этим и станет твоей тайной. Это было сказано не из холодного расчёта, а от попытки защитить сына от боли. Она уже перебрала в голове возможные пути, даже те, которые сама считала недопустимыми. Лишь бы сын был хоть в малейшем степени счастлив. — Даже не полукровка, — твёрдо ответил Драко, поднимая на неё взгляд. Нарцисса побледнела. На лице появилась нервная усмешка, которую она не могла контролировать. — Что? Хочешь сказать… — она прикусила губу, но всё же закончила: — …ты запал на грязно… — Не смей! — резко перебил её сын отчаянно, голосом, полным злости и боли. — Не смей её так называть, мама, прошу тебя. Нарцисса вздрогнула. Её сердце сжалось от страха за него. Это не была простой интрижкой молодости. Ее сын влюбился по-настоящему. И в ту, кого в их доме всю жизнь называли недопустимой, ничтожной, грязнокровкой. Слышать это из его уст, здесь, в доме, где на старинном гобелене до сих пор красуется девиз «Toujours Pur», звучало как вызов всему, во что они верили. Нарцисса сидела неподвижно, не зная, что сказать. Мысли метались, но каждая попытка что-то придумать проваливалась. Чувства сына были слишком явными и слишком сильными. И он ни за что не собирался от этого отказываться. — Я устал. Хочу прилечь, если позволишь, — сказал Драко сдержанно, избегая её взгляда. Он не стал ждать ответа и спокойно встал из-за стола, оставив мать в тишине, наполненной тревогой. Нарцисса нервно закусила щёку. Она почувствовала, как дыхание стало неровным, и тут же заставила себя сесть прямо. Закрыв глаза, она начала с усилием выстраивать барьеры в сознании, отсекая эмоции одну за другой. Технику окклюменции она освоила давно, но в этот раз ей пришлось приложить больше усилий, чтобы спрятать разговор с сыном как можно глубже — туда, где даже случайная мысль не сможет до него добраться.

***

По прибытии в Азкабан, Драко и Нарцисса, по инструкции, сдали палочки и сняли все аксессуары. Местные правила не менялись, тюрьма оставалась такой же строгой и пугающе безмолвной. Как и всегда, массивные серые стены давили мрачной тяжестью, воздух был пропитан сыростью и страхом. Приближение Дементоров ощущалось сразу, от них веяло холодом, который проникал под кожу. Драко старался не смотреть на них, не думать, не чувствовать. Эти создания сковывали его так, будто сжимали горло, и он знал: стоит дать слабину и они почувствуют это. Им снова выделили двадцать минут на встречу с Люциусом. Время было строго ограничено, без возможности продлить. Люциус выглядел измождённым. Он сильно осунулся, кожа стала бледнее, глаза тусклыми, а волосы, некогда аккуратные и ухоженные, потеряли блеск. Он постарел на десятки лет и Драко с трудом узнал в нём отца. В начале года, он выглядел намного лучше. Нарцисса, завидев мужа, не выдержала. Она всхлипнула и быстро бросилась в его объятие. Люциус обнял её в ответ, сжав её плечи слабой, но по‑прежнему знакомой нежностью. Как бы ни менялись обстоятельства, одно оставалось прежним, между родителями всегда была глубокая привязанность, вне зависимости от статуса, власти и репутации. Когда-то давно, в детстве, Драко не мог смотреть на их прикосновения без раздражения. Он считал это излишним. Но теперь… теперь он видел в этом силу. Видел, что даже после поражений, заключения, позора и ошибок они не отвернулись друг от друга. Они остались мужем и женой. Семьей. Семейный девиз Малфоев, выгравированный на старинных книгах и гербах «Sanctimonia vincet semper», означал «Чистота всегда одержит победу». Но этот девиз давно потерял для Драко своё значение. Он больше не верил, что кровь определяет силу. Не верил, что идеология важнее чувств. Смотря на родителей, стоящих рядом, он думал о другом. Им больше подошло бы нечто иное. Например: «Familiae Primum». Нарцисса прижалась к груди мужа, и Драко слышал её сдержанные, прерывистые всхлипы. — Дорогой… что они с тобой сделали? — шептала она, гладя Люциуса по плечу, как будто пыталась вернуть ему тепло. Тот почти не шевелился, но обнял её в ответ, слабым движением. — Цисси… — только и сказал он негромко, с хрипотцой в голосе. Как только Нарцисса, вытерев слёзы, немного отстранилась от мужа, Люциус повернулся к Драко. В его взгляде всё ещё оставалась усталость, но появилась и тёплая, сдержанная нежность. Он посмотрел на сына и тихо произнёс: — Сынок. — Отец, — с улыбкой поприветствовал его Драко. Люциус шагнул вперёд и обнял сына. Оказавшись в объятиях человека, которым восхищался с самого детства, Драко почувствовал, как внутри что-то отпустило. Словно напряжение, копившееся месяцами, на мгновение ослабло. Как бы его ни упрекали окружающие, как бы он сам ни злился на отца, Люциус оставался для него тем, кем он был всегда — отцом. Фигурой, рядом с которой хотелось держать спину прямо, говорить увереннее, дышать глубже. Отец мог ошибаться. И он ошибался. В величии Тёмного Лорда, в идее превосходства крови, в тех правилах, по которым пытался воспитать сына. Но даже зная это, Драко не мог вычеркнуть то, кем Люциус был для него. Когда отца арестовали, на плечи Драко легло столько ожиданий, столько давления, что казалось, он перестал быть собой. Но сейчас, пусть на короткое время, всё стало легче. Рядом с Люциусом он вновь почувствовал себя тем мальчишкой, который в десять лет с гордостью докладывал, как освоил новое заклинание, а отец внимательно слушал, не перебивая, с тем самым серьёзным, немного холодным лицом, за которым скрывалась отцовская гордость. Он хотел, чтобы всё снова стало таким. Чтобы отец не выглядел так, будто прошёл через год страданий за одну ночь. Но прошлое не вернуть, и Драко это знал. Малфои выбрали сторону и назад дороги не было. В оставшиеся время он рассказал отцу обо всём, что считал важным. О шкафе, о его ремонте, о прогрессе, достигнутом в Хогвартсе. Люциус слушал внимательно, не перебивая, лишь время от времени кивал. Он был слаб, но не смотря на это задавал короткие вопросы. — Он пытал нашего сына, — проговорила Нарцисса, и голос её дрогнул. — За мою слабость расплатился Драко. Я думала, что не выдержу. Смерть была бы легче, чем видеть, как он корчится от непростительного. Люциус не сразу отреагировал. Его плечи опустились, взгляд стал рассеянным, а лицо тусклым. На долю секунды в глазах Люциуса отразилось и боль, и вина, и страх, который он пытался не показывать. Но через секунду он вновь собрался. Поднял голову, выпрямил спину, глаза его стали холодными и непроницаемыми. Он снова стал Люциусом Малфоем, каким привык быть: замкнутым, осторожным, сдержанным. Всё, что чувствовалось внутри, он спрятал за маской. — Тёмный Лорд освободит тебя, как только Драко справится с его заданием, — сказала Нарцисса с шёпотом. Люциус не ответил. Он часто молчал, когда речь заходила о Волан-де-Морте. Его брови сошлись на переносице, губы сжались в линию. Он перевёл взгляд с Нарциссы на Драко. — Отец, — заговорил Драко, — о чём ты сейчас думаешь? Скажи нам. Разве молчание не то, что погубило нас? Не из-за недомолвок мы оказались в этом? Нас больше никто не уважает. Нас боятся, ненавидят или презирают. Чистокровные считают нас слабым звеном, и смотрят, как на выродков. Даже Уизли, представляешь? Даже их дети считают, что я ничтожество. — Не думаю, что мои мысли придутся вам по душе, — сказал Люциус со сдержанностью, за которой скрывался ледяной расчёт. Драко уловил в глазах отца то, чего не видел давно, — холодный, острый взгляд, в котором, как он знал, рождался план. Он был спокоен и сдержан. Черта, свойственная Люциусу Малфою, когда тот видел перед собой цель. — Нарцисса, любовь моя, — продолжил он, — я обещал, что сделаю всё, чтобы тебя защитить, но, видимо, я ошибся. Или точнее, переоценил пределы, в которых нам позволено быть лояльными. Нарцисса нахмурилась, пристально глядя на мужа. Она ждала, что он скажет дальше, стараясь понять, к чему ведёт разговор. — Не думаешь ли ты, что пришло время сменить сторону и немного потерпеть маглолюбов? Конечно, в нашем роду нет и не будет места для грязнокровок и полукровок, это остаётся неизменным, но если уж играть, то стоит делать это по‑крупному. Меня беспокоит то, как складывается ситуация. Мы сидим в тени, теряем влияние, а Лорд считает себя вправе пытать моего единственного сына. Где это вообще видано? Я был предан ему, ради семьи. Слова Люциуса повисли в воздухе. В комнате стало ощутимо тише, даже стены, казалось, отреагировали на него. Мать и сын замерли, не зная, что чувствовать. Их глаза потемнели, пока они пытались понять сказанное. Нарцисса вздрогнула, и в ее глазах появился страх, которую она не успела скрыть. Они почувствовали себя фигурами, уже поставленными на доску, зависимыми от хода, который собирался сделать Люциус. — Что ты говоришь, отец? — прошептал Драко, дрожа от нервов — Что ты задумал?.. Внутри Драко стало холодно. Он сжал кулак, пытаясь справится своими эмоциями. Он был потрясён. Его серые глаза расширились от удивления, а лицо исказилось. Он молча всматривался в Люциуса, словно пытаясь понять, не ослышался ли он. Для Драко предложение отца предать Волан-де-Морта было чем-то невообразимым, поскольку верность Тёмному Лорду была в их семье обетом. Но, несмотря на шок, где-то глубоко внутри что-то дрогнуло. Волнение, страх, неуверенность, всё смешалось с новым ощущением. Надеждой. На освобождение. На шанс выйти из-под тяжести этой тёмной судьбы, которая висела над ними годами. — Только мысль о вас удерживает мой разум от окончательной потери. Здесь слишком много времени для анализа, слишком мало для надежды, — проговорил Люциус, расправив плечи, не отводя взгляда от сына. — Я пересмотрел всё, Драко. Здесь много времени для размышлений. Посмотри на Нотта, он давно лишён рассудка, разговаривает с тенями, цепляется за прошлое, которого больше нет. Когда я давал клятву Тёмному Лорду, моим единственным условием была ваша безопасность. Ваша, с матерью, неприкосновенность, ради которой я готов был молчать, склонять голову, выполнять приказы, пока они не перестали быть разумными. А что теперь? Он обращается с тобой как с низшей прислугой, заставляя выполнять приказы, недостойные волшебника твоего уровня, и, мало того, позволяет себе пытки в нашем доме, где стены помнят магию предков, а не крики моего сына. Нарцисса не сразу ответила, вслушиваясь, прищурив глаза. Сложив руки на коленях, она села на дряблый стул в посредине комнаты и спросила: — И что ты предлагаешь? — Помощь Ордену, — сказал Люциус, не отводя взгляда. — Мы не можем продолжать притворяться, что ничего не происходит. Поттеру суждено одолеть Тёмного Лорда, все это понимают, даже те, кто слепо верит в Лорда. Мы сдолжны стать на сторону Ордена. Но дело не только в Поттере, — на какой-то миг отец замолчал, быстро моргнув. Драко приталил дыхание. — Но знай, есть волшебник, чья магия превосходит Лорда по силе, волшебник, способный уничтожить Пожирателей без пощады и следа. Когда он придёт, молись, чтобы мы стояли по ту же сторону, что и он. Потому что в противном случае у нас не останется ни дома, ни имени, ни даже праха. Огонь все уничтожит. — Ты не о Поттере говоришь? Люциус улыбнулся впервые за всё свидание, и в этом коротком жесте сквозила уверенность, давно исчезнувшая из его лица. Его глаза на мгновение зажглись, как у хитрой лисы. — У этой мальчишки слишком много удачи и слишком мало силы. В нём нет того, что я увидел в другом волшебнике. Дверь со скрипом приоткрылась, впустив полоску тусклого света, и охранник, не заходя вглубь, сделал шаг вперёд, переглянувшись с Люциусом. Было ясно: время вышло. Драко, стоявший у стены, инстинктивно выпрямился, готовясь уйти, но не двинулся, пока охранник сковывал руки отца зачарованными наручниками, для подавлении магии. Люциус, не сразу тронувшись с места, позволил себе несколько лишних секунд тишины. Затем, развернувшись к выходу, он сделал шаг, но, дойдя до порога, остановился, бросив взгляд через плечо. Он сдержанно и тихо прошептал: — Я говорю о наследнике Грин-де-Вальда, сын мой. Драко не успел задать ни одного вопроса. Он хотел покричать о ком говорит отец, но охранник, не дожидаясь, увел Люциуса, и тот молча вышел, не обернувшись больше ни разу. Он нахмурился, не зная, с чего начать и что теперь делать с тем, что услышал. Мысли путались, не давая ни ясности, ни направления, оставляя лишь тень тревоги, прочно осевшую внутри. После обеда они уже были в Майорке, подальше от глаз и ушей, и до самого вечера без единого слова отрабатывали окклюменцию, запирая воспоминания, вытесняя обрывки фраз, не позволяя даже себе возвращаться к разговору с Люциусом. Всё должно было остаться внутри, глубоко и надёжно, вне досягаемости. А тем временем, в тишине своей камеры, освещённой только узкой полоской серого света, Люциус, нащупав старый пергамент, аккуратно вывел несколько строк. Написав, он сложил письмо, пересмотрел каждую букву, после чего, позвав охранника, который часто получал хорошую сумму от его адвоката, выложил в его руку пергамент, приказав немедленно отправить его в Нурменгард — место, где находился тот, кто когда-то держал в страхе всю магическую Европу и чьё имя всё ещё не произносилось вслух без опаски. «Ваша наследница поистине сильна! Её магические способности в десятки, если не в сотни раз сильнее, чем у волшебников, которых мне довелось повстречать. Ни один из тех, кого провозглашали великими, включая Того-Кого-Нельзя-Называть, не обладал тем, что с лёгкостью проявляется в ней, и при этом никто, кроме меня, не знает, кто она на самом деле. Даже она сама. Её имя — Гермиона Грейнджер. Её огонь уничтожит мир».