14. Эмоциональные качели.

1905 год, Королевство Хорватии и Славонии.

Весна в маленькой деревушке Винишче, с населением всего 489 человек, наполнилась радостью и светом во время праздника солнцестояния. Люди весело танцевали, общались и забывали о заботах под ласковым весенним солнцем. Юная Катерина, утомившись от шума и суеты, решила отправиться к берегу Средиземного моря, где деревушка располагалась у гавани. Почти все жители Винишче занимались рыболовством, как и отец Катерины, но в этот день они были поглощены праздником. Катерина любила море и часто уединялась на его берегу, где могла найти покой и умиротворение. Волны каким-то образом заставляли ее чувствовать себя свободной, счастливой. Здесь она могла побыть собой, перестать думать о всех бытовых проблемах. Она мечтала учиться, но в ее деревне женщинам не разрешалось ходить в школу. Поэтому у моря, она могла легко поплакать из-за несправедливости жизни. Рядом с морем возвышалась большая черная скала, в которой находилась пещера, известная только ей. Катерина обустроила пещеру, превратив в уютное местечко. Она принесла из дома небольшое кресло и лампу, а также несколько книг, переписанных у богатой подруги. В те времена в стране существовал дефицит книг, и только аристократия могла позволить себе роскошь чтения. Тем не менее, Катерина, страстная любительница книг, стремилась к знаниям. Она училась у пастора Луки, который тайно обучал её и других девушек деревушки письму и чтению. Пастор был замечательным человеком, поощрял стремление к знаниям и по два часа в неделю уделял время обучению девушек в церкви. В благодарность за его помощь, девушки взяли на себя трудные работы церкви, посвятив свободное время уборке и приготовлению пищи. Уставшие от войны девушки, читая книги могли хоть на минутку расслабиться и забыть об ужасах войны. Катерине быстро наскучило сидеть на берегу, и она решила вернуться в свою пещеру, где хранилась любимая книга. Поднимаясь по тропинке к скале, девушка вдруг уловила хриплый мужской голос. Это показалось ей странным. В деревне все были на празднике, и поблизости не должно было быть ни души. Катерина настороженно огляделась, но вокруг царила тишина. — Показалось, — шепнула она и пошла дальше. Но едва она прошла половину пути, голос снова раздался, теперь ближе и явственнее. Катерина остановилась и прислушалась. Сбоку, у тропинки к морю, она заметила неподвижное тело. Мужчина лежал в крови, еле шевеля губами и шептал что-то непонятное. Катерина бросилась к нему и упала на колени. Светлые волосы незнакомца слиплись от крови, на виске зияла рана. Его глаза, затуманенные болью, постепенно закрывались, но он всё же пытался что-то сказать, хриплым голосом произнося слова на незнакомом языке. — Господин, вы можете встать? — спросила она по-хорватски. Мужчина лишь качнул головой, не понимая. Катерина сорвала с себя платок, и густые каштановые локоны упали ей на плечи. Стараясь действовать уверенно, она осторожно перевязала рану, чтобы хоть немного остановить кровь. Затем подхватила его под руку, обвив его плечо своим, и со всей силой попыталась поднять. Незнакомец едва держался на ногах, тело его было тяжёлым, но Катерина упорно тянула его вверх по склону. — Потерпите, господин, ещё немного… — уговаривала она, тяжело дыша. Каждый шаг давался с трудом, мышцы ныли от усталости, дыхание сбивалось, но она не останавливалась. Когда они добрались до пещеры, силы покинули её. Она не смогла удержать тяжесть мужчины, и они вместе повалились на старое кресло у стены. Придя в себя, Катерина вгляделась в его лицо. Он был молод, одет в чёрный костюм, а из кармана брюк выбивалась деревянная палочка, на которую она не сразу обратила внимание. Быстро уложив его поудобнее, девушка поднялась и, не теряя ни минуты, бросилась обратно в деревню за помощью. По дороге к дому Катерина мучительно размышляла, что ей делать. В стране шла война, и по его виду незнакомец не был ни местным хорватом, ни солдатом. Мысль о том, что его присутствие могут заметить соседи или, хуже того, националисты, холодом резанула её сердце. Если кто-то узнает, что она пытается спасти чужака, беда неминуемо обрушится и на её семью, и на отца. Катерина отчаянно качнула головой, отгоняя страх. Решение было одно — рискнуть и попробовать спасти его. Дома она собрала в корзинку всё, что могла найти: немного травяных настоек для облегчения боли, кувшин воды, кусок хлеба и бутылку ракия, чтобы залить рану и убить заразу. Вернувшись в пещеру, Катерина присела рядом и осторожно приподняла голову мужчины. Зажав его губы, она влила внутрь немного настойки, надеясь, что это поможет. Время тянулось мучительно долго. Прошёл почти час, прежде чем незнакомец начал медленно приходить в себя. Его веки дрогнули, дыхание стало глубже. Катерина, скрестив руки на груди, молча сидела рядом, вглядываясь в его лицо и прислушиваясь к каждому его вздоху, готовая ждать столько, сколько потребуется. — Wasser… — раздалось хриплым голосом. Катерина не поняла и замерла, глядя на незнакомца. Он повторил то же слово, и лишь тогда она догадалась, что он просит пить. Молодой человек попробовал подняться, но тело его оказалось слишком обессиленным. Катерина указала на кувшин с водой, и мужчина кивнул. — Wo bin ich? Wer bist du? — слова прозвучали резко, на чужом, непонятном языке. Он прищурился, пристально вглядываясь в неё. Катерина лишь покачала головой, показывая, что не понимает. Они сидели напротив друг друга, и теперь она могла рассмотреть его внимательнее. Молодой мужчина, лет двадцати семи или тридцати, высокий, с резкими скулами и светлыми, спутанными от крови волосами. Его глаза были холодно-голубыми, и от его взгляда по коже пробегали мурашки. Катерина опустила глаза. Её собственный облик был простым, деревенским: миниатюрная фигура, буйные кудри, которые в повседневной жизни она собирала в пучок и прятала под платком. Аккуратный нос, пухлые губы и большие карие глаза — всё это делало её лицо мягким и открытым. Чем дольше чужак смотрел на нее, тем сильнее она становилась красной. — Sprichst du Kroatisch? Bist du ein Muggel? — прозвучал вопрос, и хотя слова были для неё чужими, Катерина уловила знакомое «хорват» и кивнула, улыбнувшись. Мужчина поднял свою палку и несколько раз взмахнул ею, чертя в воздухе непонятные знаки. Ничего не произошло, и девушка, широко раскрыв глаза, уставилась на него, не понимая. — Так, где мы? Что со мной? — вдруг заговорил он на хорватском. Катерина ахнула от удивления. — Ты знаешь хорватский? Тогда почему сразу не сказал, а говорил на каком-то чужом языке? — выдохнула она. Незнакомец чуть улыбнулся, и от его улыбки сердце девушки сделал кульбит. — Я говорил на своём родном языке, на немецком, — пояснил он. В тот же миг его желудок предательски заурчал. Катерина поспешно достала из сумки кусок хлеба и красное яблоко. Мужчина принял угощение, поблагодарил и принялся есть, а она исподтишка наблюдала за ним, ловя каждое движение. Когда он доел, Катерина поднялась. — Скоро потемнеет, мой тата начнёт волноваться, мне пора, — сказала она мягко, хотя уходить ей совсем не хотелось. — После заката солдаты будут дежурить в деревне, если ты говоришь на немецком, то скорее всего тебя будут подозревать. Тут есть лампа, можешь спать на кресле и когда придёшь полностью в себя, можешь покинуть завтра эту пещеру. Но стоит это сделать с южной стороны скалы, так тебя не увидят рыбаки. Ну знаешь ли, тут не ходят в костюме, — сказала она и указала на остальную еду и напиток, чтобы он мог взять, если нужно. — Как вас зовут? Вы спасли меня… что это было, что вы мне дали? — спросил он тихо, но настойчиво, и его светлые глаза вспыхнули живым интересом. — Я… Катерина, — ответила она немного смущённо. — Работаю при церкви. Дала тебе настойку, травяную… мой тата сам готовит её. — Ты придёшь завтра? — произнёс он с лёгкой улыбкой, и щеки Катерины тут же залились румянцем. Ей почудилось, что для него это действительно важно, что он ждёт её согласия. Она улыбнулась и быстро кивнула, после чего поспешила к выходу из пещеры. Уже на пороге её догнал его голос: — Меня зовут Геллерт. Геллерт Грин-де-Вальд… если тебе интересно. Катерина замерла на мгновение, затем, спускаясь вниз по склону, едва слышно прошептала: — Какое красивое имя… Геллерт услышал каждое её слово, словно она произнесла их прямо рядом с ним, и уголки его губ дрогнули в хищной ухмылке, пока он продолжал смотреть ей вслед, на её подпрыгивающие кудри при ходьбе.

***

После новогодних каникул Косой переулок, укрытый до этого тишиной и снегом, ожил и зашумел, пробуждаясь от зимнего сна. Сугробы исчезли, уступив место влажным мостовым, а узкие улочки заиграли красками витрин, звоном колокольчиков и гомоном толпы. Завтра ученики возвращались в Хогвартс, и весь переулок превратился в бурлящий муравейник. Сотни школьников, возбуждённых и нетерпеливых, сновали по тесным улочкам, сгружая в корзины и пакеты последние покупки. Магазины, недавно ещё спокойные, теперь гудели от голосов, звонкого смеха и споров о том, что нужнее взять в дорогу. В лавках громоздились стопки книг, ящики с блестящими ингредиентами, сияли в витринах амулеты и драгоценные безделушки. У прилавков спорили о цене, подолгу вертели в руках перья для письма и тщательно проверяли свёртки с пергаментом. На улицах то и дело мелькали совы в клетках, котлы и флаконы, пахнущие то травами, то серой. Переулок шумел, жил, готовясь отправить своих юных хозяев обратно в замок, где начиналась новая часть их истории. Несмотря на шум и суету, в воздухе витала теплая атмосфера радости и ожидания скорого возвращения в Хогвартс. Но Драко ощущал к этому лишь отвращение. Если бы он принял Метку год назад, он, возможно, испытал бы гордость. В его душе было бы чувство облегчения, будто он наконец-то доказал свою преданность и подтвердил право на место среди «избранных». Тогда он бы видел в этом честь, воспринимал себя не просто наследником древнего рода, а частью чего-то большего. Он гордился бы, что стал самым молодым Пожирателем Смерти, вошёл в круг, где его признавали и уважали, где каждый взгляд означал принадлежность к «великому» делу. Но всё это осталось в прошлом, будто в другой жизни. Теперь Драко испытывал только отвращение — к себе, к Тёмному Лорду, к новому статусу, к самой идее чистой крови, которую ему вдалбливали с детства. В первые дни он воздвиг в сознании такие высокие стены окклюменции, что почти перестал замечать Метку. Он делал вид, что её нет, гнал мысли прочь, прятал эмоции глубоко внутри, живя в густом тумане самообмана, словно всё происходящее было лишь кошмаром, от которого можно проснуться. Но время шло, и чем дольше он оставался в Мэноре, чем чаще запирался в своей комнате, тем сильнее в нём росли тревога и страх. Страх перед тем, что он сам утонет в этой тьме, растворится в чужой воле и потеряет самого себя. Постепенно приходило осознание: его жизнь уже никогда не будет прежней. Он лишился самого дорогого — той свободы, за которую всегда цеплялся и которую теперь у него вырвали вместе с душой. Драко Малфой всегда гнался за этим призрачным понятием, сам толком не понимая, что же такое свобода. Он прекрасно понимал свою привилегию, что является воплощением чужих мечтаний: наследник двух древнейших домов, с такой чистотой крови, что порой и сам сомневался, возможно ли подобное. Но всё чаще в его голове всплывал вопрос: что останется от него самого, если убрать фамилию, роскошь, аристократическую спесь и миф о чистой крови? Кто он тогда? — Трус и слабак, — прошептал он однажды себе. И чем дольше его взгляд задерживался на руке с Меткой, тем сильнее росла ненависть к самому себе. Дни текли, сливаясь в однообразную серую массу. В Мэноре собирались сторонники Тёмного Лорда, проводились собрания, но Драко не запоминал, о чём шла речь. Он сидел среди остальных, словно зомби: не чувствовал, не думал, не жил. Пэнси навещала его, становясь всё бледнее и несчастнее, но даже на её страдания у него не хватало сочувствия. В новогоднюю ночь к нему заглянули Забини, Нотт и Крэбб, и Драко толком не понял, что они делали рядом. Он отвечал на вопросы односложно, ничего не спрашивал и изо всех сил скрывал то, что внутри него всё рушилось. Теперь, стоя у Гринготтса и наблюдая за суетой Косого переулка, Драко чувствовал, как внутри него разгорается борьба. С одной стороны, желание смириться с новым статусом, стать тем, кем его хотели видеть. С другой, липкий страх перед неизвестностью, в которую его толкнули без права выбора. Он следил за студентами из разных факультетов, беззаботно бродившими по лавкам и загружавшими сумки пергаментом, ингредиентами и перьями. В голове у него вспыхнул вопрос, мучивший его снова и снова: «Почему я? Почему из всех чистокровных аристократов именно меня заклеймили?» Но разве можно убежать от самого себя? Это было лишь вопросом времени. Метка была у его отца. У деда. У прадеда была метка Грин-де-Вальда. Все они жили, служили чужим амбициям, становясь рабами идей о величии, которое оборачивалось пустотой. Они верили в власть и величие, не понимая простого: настоящее величие — это когда твой сын растёт в мире, где нет места войне, где жене не приходится склоняться перед полукровкой или терпеть пытки ради прихоти сильного. Величие — это уметь принять мир таким, какой он есть, и дать себе право жить спокойно, как привык, без оков и крови на руках. Драко не мог понять, чего именно его предки и все нынешние окружавшие его люди так боялись в полукровках и грязнокровках. Его с детства учили, что они стоят ниже древнего наследия Малфоев и Блэков, и какое-то время он принимал эти идеалы без сомнений. Но в глубине души всегда ощущал, что одна лишь кровь не делает никого лучше. Он вспоминал годы, когда жизнь казалась упорядоченной и простой, до возвращения Тёмного Лорда. Отец тогда лишь ворчал, мать устраивала пустые балы и жила в праздности, а он сам находил удовольствие в том, чтобы унижать однокурсников. Всё казалось привычным и спокойным. Теперь же, с Меткой на руке, вся эта видимость счастья рассыпалась в прах. Всё стало невыносимо. Будто сам Мерлин смеялся над ним, к его бедам прибавилась ещё одна — Гермиона Грейнджер. Как бы он ни пытался отгонять мысли, они неизменно возвращались к ней, прорываясь сквозь щиты окклюменции, терзая его изнутри. Драко всё чаще думал о том, как она посмотрела бы на него теперь, с Меткой на руке. Остались бы её глаза такими же тёплыми? Позволила бы она прикасаться к себе? Или сама протянула бы к нему руку? Эти вопросы не давали ему покоя, превращая каждую минуту слабости в мучение. С каждым днём тоска по Гермионе становилась острее, разрывая его изнутри, как жажда, терзающая путника в пустыне. Драко грезил о том мгновении, когда снова увидит её большие, карие глаза наполненные теплом, которого ему так не хватало. В воображении он тянулся к её аккуратному носу, который сводил его с ума, и думал о том, каково было бы коснуться его губами. Но вместе с мечтой приходил страх. Страх, что она узнает правду, что увидит в нём Пожирателя Смерти. Этот ужас грыз его, и Драко клялся себе, что, если потребуется, он отречётся от неё, будет холодным, отталкивающим, лишь бы уберечь её от себя и своей тени. Он уже однажды сделал это — оттолкнул, но стоило подвернуться случаю, сам бежал к ней, надеясь найти её в туалете плаксы Миртл. И находил. Утро этого дня он провёл в Лютом переулке, принимая у поставщиков недостающие детали для исчезательного шкафа, пока мать была в банке. Деньги уходили горстями, но его это уже не волновало: для Тёмного Лорда сумма не имела значения, важен был лишь результат. Позже он заглянул в лавку «Горбин и Бэркес», где старый Горбин неторопливо разъяснил дальнейшие шаги. Слушая его, Драко ощущал, как петля на его шее затягивается всё крепче, но выхода не было. После Горбина, Драко захотел пойти в «Флориш и Блоттс», но в книжном магазине и так было полно посетителей, поэтому у блондина даже не было возможности посмотреть что новенького у книжного мира. Не то, что он хотел прочитать что-нибудь интересное, но он хотел посмотреть и возможно купить какую-нибудь красивую вещицу или книгу в красивом верстке. Красивое, чтобы можно было кому-то подарить. Ей. — Дорогой, давай зайдём в «Твилфитт и Таттинг», я заказала там мантию для тебя, — перебила его мысли Нарцисса, выходя из дверей Гринготтса. Драко не знал, чем занималась мать в банке, и спрашивать не хотел, поэтому лишь коротко кивнул и пошёл за ней к витрине магазина. Репутация семьи мало волновала тех, кто умел извлекать выгоду из их кошельков. Хозяйка лавки расцвела, заметив Нарциссу: каждый визит миссис Малфой означал звон галлеонов в кассе. Ее помощница тут же предложила гостьям чай, и Нарцисса, опустившись в кресло, завела лёгкую беседу с хозяйкой. Драко же отправили в примерочную. На нём сидела новая серая мантия, сшитая из чарующего волшебного шёлка. Ткань подчёркивала прямую осанку и хрупкую бледность его кожи. Осмотрев себя в зеркале и невольно отметив, что результат ему понравился, он вышел к матери, ожидая её одобрения. — Мама, как тебе? — спросил он, но заметил, что Нарцисса смотрит вовсе не на него. Проследив за её взглядом, Драко похолодел. У двери стояла Гермиона Грейнджер, рядом с Дином Томасом. Его сердце болезненно заколотилось, и он в ужасе подумал, что шум его пульса слышат все вокруг. — Студентам запрещено входить в этот магазин, — холодно произнесла миссис Таттинг. — Особенно вам. Драко не успел понять, откуда хозяйка знает правду о Гермионе, да и не было у него сейчас сил об этом думать. Он только смотрел на неё, на то, как она закатила глаза и глубоко вздохнула. Гермиона всегда так делала, когда злилась. Прошло две долгие недели с их последней встречи в кабинете Дамблдора, наполненные тягучей тоской и жгучим ожиданием. Но теперь, когда их взгляды пересеклись, мир будто остановился, перестал шуметь, растворился вокруг. Серые глаза Драко говорили о том, что его душа наконец снова нашла опору, а карие глаза Гермионы отражали то самое тепло, по которому он изводился все это время. Сердце его тяжело сжалось, пальцы стиснулись в кулаки, когда хозяйка позволила себе оскорбить Гермиону. Внутри вспыхнула ярость, желание защитить её во что бы то ни стало. Но тут же поднялся внутренний голос, едкий и насмешливый, напоминающий о прошлом: «Это ведь ты сам начал ещё на втором курсе». — Мы за заказом профессора Макгонагалл, — тихо произнесла Гермиона, отводя глаза. Драко отметил, что она выглядит хуже, чем прежде: похудела, стала бледной. «Что с ней происходит? Почему никто не замечает, что её словно становится меньше?» — мелькнула мысль. — Не думала, что здесь обслуживают всякое отродье, — прошипела Нарцисса, и каждое её слово ударило в Драко, как отравленная стрела. Он видел, как Гермиона вздрогнула, и сердце его болезненно сжалось. Она не заслуживала этого, и уж точно не от его матери. «Она не заслуживает этих слов. Она не отродье», — повторял про себя Драко, стараясь удержать ярость и заглушить собственное бессилие. Но губы его оставались сомкнутыми. И тогда он понял, что никогда не сможет её защитить. От самого себя и от своей семьи. И это давило сильнее Метки, и ему хотелось только кричать. Драко закрыл глаза, чувствуя, как эта мысль прожигает его изнутри. Но внутри его все ещё горело томящим огнём желание изменить прошлое, стать сильнее, чтобы защитить ту, кто пленил его бедную, пожирательскую душу. — Подождите здесь, я принесу заказ, — прервала напряжение хозяйка и скрылась за дверью склада. Гермиона, не поднимая взгляда, отвернулась от Драко. Даже отсюда он видел, как её задели слова его матери, видел, как она прикусила губу и уставилась в пол. Рядом с ней Дин Томас тихо спросил, всё ли в порядке, и Гермиона лишь кивнула, не взглянув в его сторону. — Милый, костюм сидит на тебе прекрасно, — сказала Нарцисса, поправляя край мантии и оценивая ткань, но её слова едва достигли сознания сына. Настроение Драко было уже безвозвратно испорчено. Он лишь коротко кивнул, сделал вид, что разглядывает своё отражение в большом зеркале, а сам украдкой следил за Гермионой, которая вполголоса разговаривала с Томасом и улыбнулась. Внутри стало пусто оттого, что она улыбнулась не ему. Забрав заказ, гриффиндорцы вышли из магазина. Гермиона не взглянула в его сторону, не задержалась взглядом, даже не обернулась. И Драко так и стоял, смотря ей вслед. На ужин Драко не явился, он не хотел сидеть вместе за столом с Беллатрисой. Он съел бы на ужин жабу Долгопупса, чем слушать бредни своей тетушки. Драко реально подозревал, что Беллатрису скорее всего уронили, когда родили, потому что Азкабан и дементоры не могли настолько сделать человека безумным. Вместо этого, он начал расхаживать по комнате и думать. Думать как ему быть с Грейнджер. Что ей сказать по возвращению в школу? Стоит ли ему подарить ей что-то? Что ему сделать, чтобы она не обратила внимание на слова его матери? «Нарцисса тоже хороша, из миллион гряз… маглорожденных именно Гермиону нужно было оскорбить». Так и не найдя ответы на свои вопросы, Драко выпил «Зелье без сновидений», чтобы поспать нормально перед завтрашним днём. Как там пел постоянно Тео: «…нет мудрей ответа, так и быть.»

***

— Гермиона, что ты постоянно слушаешь? Что-то интересное? — села на другой край кровати Джинни и надула губы. Она лишь улыбнулась подруге и спрятала плеер в свою бисерную сумочку, невербально ставя защиту на плеер, чтобы никто другой не смог приблизится к нему. Гермиона приехала в Нору накануне, чтобы вместе с Перси отправиться в Министерство и сдать экзамен на лицензию по трансгрессии. В школе этот курс должны были начать лишь со следующего семестра для шестикурсников, но Гермиона давно изучила все тонкости сама и даже успела потренироваться летом, гостя у Крама. В Болгарии действовали иные законы, там Министерство не контролировало магию несовершеннолетних, поэтому за месяц пребывания Виктор обучил её многому: основам окклюменции, беспалочковым заклинаниям и искусству трансгрессии. Поэтому сегодня утром, сдавая экзамен, Гермиона и не сомневалась, что справится. Ответы были безупречны, практические задания выполнены легко, и она была уверена, что к вечеру получит лицензию. Дин Томас, тоже пришедший сдавать экзамен, выглядел куда менее уверенным в своих силах. После испытаний он предложил Гермионе прогуляться по Косому переулку. Сначала они зашли выпить кофе в магловской части Лондона, затем отправились в волшебный квартал. Дин признался, что не уверен в своей теории, но Гермиона только улыбнулась и заверила его, что главное в трансгрессии — не сухие знания, а сосредоточенность и быстрота, ведь именно от этого зависит результат перемещения — Мои братья иногда обижаются на маму, обижаясь, что только я стал магом в семье. Они не знают, что я не родной их брат, — тихо сказал Дин, и Гермиона ощутила к нему жалость, смешанную с лёгкой горечью. Его история была куда сложнее, чем казалось со стороны. Настоящий отец Дина был волшебником, женившимся на магле. Во времена Первой магической войны он, спасая семью, спрятал их в мире маглов, стёр жене память о себе и исчез, скрываясь от Пожирателей. Мать Дина, лишённая воспоминаний, была уверена, что сын рождён от её прежнего парня. И лишь годы спустя, когда Минерва Макгонагалл пришла за мальчиком, чтобы вручить письмо из Хогвартса, она узнала правду. Имя отца так и осталось тайной. В Предположительно он был полукровкой. — А что твоя мама и отчим отвечают им? — спросила Гермиона нарочито весёлым голосом, стараясь отогнать тяжёлые мысли о войне и жертвах, выпавших на долю его семьи. — Папа всегда шутит, что раз Господь не дал мне ни ума, ни красоты, то пришлось уж даровать магию, — ответил Дин, и оба расхохотались. — Родители у меня очень верующие, все выходные мы проводили в церкви, бывало, что и по несколько раз в день. — Мои ходят только по воскресеньям и на праздники, — откликнулась Гермиона, поддерживая лёгкий тон беседы. Они шагали по мостовой, переходя из магловского Лондона в мир волшебников, обсуждая школу, музыку, фильмы и всё то, что связывало два таких разных мира. Дин уверял, что маги безнадёжно отстали в технологиях, Гермиона охотно соглашалась и приводила свои доводы. Так, смеясь и споря, они добрались до Косого переулка. Покупая необходимые вещи к завтрашнему дню, гриффиндорцы задержались у «Флориш и Блоттс», где заметили профессора Макгонагалл. Она явно куда-то спешила, и её строгий силуэт, мелькнувший в толпе, добавил их прогулке оттенок школьной реальности, которая начиналась уже завтра. Гриффиндорцы остановились возле своего декана и тепло поздравили её с прошедшими праздниками. Профессор, немного смягчившись, ответила им взаимностью и призналась, что оказалась в Косом переулке по личным делам. Толпы студентов мешали ей везде успеть, и она так и не смогла забрать заказанную мантию в «Твилфитт и Таттинг». Гермиона, как староста и преданное доверенное лицо, тут же вызвалась помочь и пообещала завтра привезти мантию в школу. Профессор приняла её предложение с благодарностью. Дин, разумеется, тоже не возражал составить компанию. Обойдя шумную очередь у кассы книжного магазина, они направились к дорогому бутику. Гермиона не предполагала, что именно здесь встретит Драко. Перед ней стоял Малфой, облачённый в мантию, сшитый на заказ. Его образ был безупречен: строгий силуэт ткани подчёркивал элегантность и врождённое чувство стиля. Серебристые глаза гармонировали с оттенком одежды, придавая ему вид утончённого аристократа. На мгновение Гермиона забыла, зачем пришла, задержав взгляд на нём дольше, чем следовало. И лишь резкий, унизительный голос хозяйки магазина, обращенная на неё, вернул её к реальности. С той ночи, когда Драко получил Метку, мысли о нём не покидали Гермиону. Она скучала с такой силой, что сердце сжималось при каждом воспоминании, но вместе с тоской приходило и мучительное сомнение. Пожиратели Смерти ненавидели магглорожденных, убивали невинных, приносили войну и страх в дома. Как ей быть рядом с человеком, чью руку теперь украшал знак этой ненависти? И всё же она знала: у него не было выбора. Она слышала, как его пытали, знала, что десять «Круцио» он принял на себя, лишь бы не трогали мать. И все это заставляло её чувствовать себя ужасно. В родительском доме Гермиону мучили ночные кошмары. Ей снился человек в маске, который гнался за ней, изрыгая тёмные заклинания. Она бежала до изнеможения, пока в неё не врезался зеленый луч «Авады». А когда маска на лице пожирателя падала: за ней оказывались серые глаза. Иногда это был Драко. Иногда — Люциус. Гермиона просыпалась вся в холодном поту, и рядом каждый раз оказывались встревоженные родители, разбуженные её криком. В такие минуты она особенно ненавидела, что забывала, что она уже совершеннолетняя и ей можно колдовать вне Хогвартса: ей стоило запирать дверь и ставить заглушающее заклинание, чтобы не тревожить семью. Когда кошмары начали повторяться уже четвёртую ночь подряд, миссис Грейнджер, не выдержав, повела дочь к психологу. Гермиона согласилась только ради матери, которая плакала так отчаянно, что отказать было невозможно. Это напоминало ей прошлое лето, когда всё происходило почти так же: слёзы родителей и её собственные ночные крики. Психолог, мистер Робин, не сказал ничего такого, чего Гермиона и сама не знала. Но она всё равно продолжала ходить к нему вплоть до самого отъезда в Нору. — С чем связаны ваши кошмары? Что вы чувствуете, когда они приходят? — задавал он раз за разом одни и те же вопросы. Гермиона отвечала уклончиво, иногда придумывала на ходу. На пятой встрече доктор вдруг спросил, нравится ли ей кто-нибудь. Гермиона хотела снова отделаться какой-нибудь выдумкой, но стоило ей подумать о Драко, губы сами дрогнули в улыбке. Она тут же поняла, что выдала себя. — По вашей улыбке можно судить, что у вас есть отношения? — мягко уточнил мистер Робин. Гермиона отвела глаза, пальцы сами собой заскребли по коленям, и этот жест выдал её куда сильнее слов. Она долго молчала, стараясь подобрать ответ, но голос прозвучал едва слышно: — У меня нет никаких отношений. Всё слишком запутано. — Давайте попробуем решить этот клубок запутанности, — спокойно произнёс мистер Робин и сделал заметку в своём блокноте. — Я учусь в специальной школе для одарённых детей. Мы там занимаемся… можно сказать, наукой. Живём на территории школы, это похоже на интернат, — Гермиона сделала паузу, и доктор кивнул, продолжая делать заметки. Она вдохнула глубже и продолжила: — В школе мы делимся на группы, у каждого свои сильные стороны: кто-то успешен в одном предмете, кто-то в другом. Но там есть дети из очень знатных семей, и они считают таких, как я, из обычной английской семьи, нищими и недостойными. — Как интересно, — произнёс мистер Робин и вновь склонился над блокнотом, оставляя ей пространство говорить дальше. — Один мальчишка с самого первого дня учебы особенно возненавидел меня, постоянно оскорблял, унижал при других. Его семья — из старинного рода, и он этим всегда прикрывался, — Гермиона подбирала слова осторожно, стараясь переложить свою историю на язык маглов, не выдавая того, что за её словами скрывался совсем другой мир. — Так вот… все шесть лет, что мы учились вместе, мы ненавидели друг друга. Но в этом году он застал меня во время панической атаки. Он помог мне и никому не сказал. Я думала, что он обязательно воспользуется этим, чтобы дальше унижать меня, но он промолчал. Потом я случайно узнала, что он сам страдает от того же. И после этого мы… сблизились, — голос Гермионы дрогнул, и она опустила взгляд. — Как именно вы сблизились? — мягко спросил мистер Робин. Гермиона поёжилась в кресле и долго думала, прежде чем ответить: — Он поцеловал меня. А потом начал вести себя так, словно меня не существует. Но однажды сказал, что я запала в его душу. . Потом снова поцеловал, а после этого стал встречаться с другой девушкой. Когда я пришла на день рождения его друга, он опять пытался ко мне приставать, и тогда я его отшила. Но потом я услышала, как он сказал, что я красивая, и что, когда видит что-то красивое, ему хочется в первую очередь подарить это мне. После этих слов мы снова поцеловались, и я наконец рассказала ему о своих страхах и кошмарах. Он сказал, что это все пустяки. И… это действительно меня успокоило. С тех пор я держу его слова в голове и повторяю их, словно мантру. — То есть ваши отношения строятся на эмоциональных качелях. А у него, судя по вашему рассказу, эмоционально избегающий тип привязанности, — спокойно заметил мистер Робин. — Да, именно так. И это мне совсем не нравится, — Гермиона слегка сжала пальцы, стараясь удержать голос ровным. — Перед нашей последней встречей я сказала ему, что хочу верного парня. Он посмотрел на меня и спросил: могу ли я быть верной только ему. Я сказала, что ему не стоит об этом беспокоиться. И мы снова поцеловались. Но я боюсь, что когда вернёмся в школу, он снова начнёт меня избегать, снова сделает вид, что меня нет. Мистер Робин молчал, по его глазам Гермиона понимала, что все спутано и он обдумывает услышанное. Доктор некоторое время молчал. Гермиона видела, как он обдумывает её слова, как взгляд его становится внимательнее и чуть настороженнее. — Некоторые юноши, — начал мистер Робин после паузы, — используют подобные эмоциональные качели, чтобы доказать себе свою силу, мужественность или способность управлять чувствами других. Если он из очень знатной семьи, то не исключено, что на него давят ожидания от всех, а значит, он может не решаться открыто строить отношения. Возможно, вам стоит задать ему прямой вопрос: что именно происходит между вами и чего он хочет на самом деле. Гермиона была согласна с каждым словом доктора, и в ту ночь вперые она спала без кошмаров, под тихий шёпот дыхания Драко. Но сегодня всё изменилось. Стоило ей снова увидеть его, сердце заколотилось так сильно, что, выйдя с Дином из магазина, она жадно хватала ртом воздух. Дин, как настоящий друг, молча проводил её до камина, не задавая вопросов. Она понимал, что оскорбления Нарциссы были тяжёлыми, но куда больнее оказался холодный, безразличный взгляд самого Драко. Позднее, когда Джинни уснула на соседней кровати, Гермиона тихо выскользнула в ванную. Долго стоя перед зеркалом, она разглядывала своё отражение и сама себе казалась чужой. Худое тело, спрятанное под тонкой тканью одежды; кудри, не подчиняющиеся расчёске, жили своей жизнью, придавая образу небрежность. Глаза были слишком большие для маленького лица, а веснушки, беспорядочно разбросанные по щекам, лишь подчёркивали её «особенность», превращая её внешность во что-то неотёсанное и несовершенное. Вздохнув, она включила холодную воду, регулируя струю так, чтобы она била ровно в ладони. Дрожащие руки — те самые руки, что отняли чью-то жизнь, и, задержавшись на них, она почувствовала, как ненависть к себе разрастается, расползается по груди, сжимая её сильнее прежнего. Закрыв глаза Гермиона считала вдохи и выдохи, чтобы не дать панике захватить разум, и с каждой глубокой паузой пыталась удержать себя на краю тишины. Она не могла впасть в паническую атаку сейчас, когда в соседних комнатах спали её мальчики, которые ничего не знали о её ментальной проблеме. Палочка лежала рядом с маленькой косметичкой для гигиены, и она потянулась к ней, крепко сжав деревко в холодной ладони. Превратить свою зубную щётку в маленькое лезвие, — не доставило труда. Вода сбегала по лезвию, отражая слабый свет лампы, а глаза её горели от слёз, которые щипали и мешали сосредоточиться. Ей нужно было заглушить чувства, отнять у разума власть над душой, переключить внимание на физический импульс, потому что именно в этой перевёрнутой логике находилось единственное облегчения. Это все пустяки. Завтра все станет лучше. Но, чтобы наступило завтра, Гермионе нужна боль сегодня.

***

Драко вышел из камина в «Дырявом котле», отряхивая мантию от остатков летучего пороха. До отправления Хогвартс-экспресса оставался ещё час, и он решил немного пройтись, чтобы отвлечь себя от тяжёлых мыслей. В голове всё ещё вертелось утреннее: тётя Белла слишком уж многозначительно намекала, что скоро для него появится новое задание. На следующей неделе в Мэнор должен был вернуться Тёмный Лорд, и Драко это чувствовал кожей. — Знаешь, Драко, я горжусь тобой, мой племянник, — произнесла Белла с игривым тоном, с которым обычно прятала язвительность, отпивая белое вино за завтраком. Нарцисса напряглась и уставилась на сестру, пытаясь угадать, что та скажет дальше. — Принять Метку от самого Повелителя в твоём возрасте — великое достижение! Цисси, твой сын оказался настоящим магом, не то что твой бездарный муж, — в её голосе сквозила насмешка. — О, не смотри так на меня, сестричка, но ведь это правда. Люциус жалок! Лучше бы ты выбрала Эвана Розье, помнишь, как он в школе был в тебя влюблён? Драко перевёл взгляд на мать. В её глазах блеснула сталь, но лицо оставалось безупречно спокойным. Для Драко это стало открытием. Никогда прежде он не слышал столь откровенных подробностей о молодости родителей. Всё, что ему было известно: Люциус ухаживал за Нарциссой долгие пять лет, не сдаваясь, терпеливо ожидая её согласия. Он окружал её вниманием, пока однажды мать Нарциссы не намекнула на возможную помолвку с другим родом. Тогда Нарцисса уступила и согласилась на свидание с будущим мужем. Люциус не стал откладывать: через четыре месяца они уже были женаты. — Хватит оскорблять моего мужа, Белла! — голос Нарциссы дрогнул, но был полон решимости. — Если тебе не повезло с твоим браком, это не значит, что несчастливы все! Люциус может и не идеален, но он замечательный муж и отец, и этого для меня достаточно. Её слова прозвучали громче обычного, изящная сдержанность дала трещину. Она ненавидела, когда кто-то говорил о её муже с насмешкой, а ещё больше, когда это делали в присутствии её сына. Для Нарциссы семья всегда стояла превыше всего. — Цисси, ты должна понимать, что наша конечная цель — служить Лорду преданно. Не важно, хорош ли Люциус как муж и отец, главное, чтобы он служил достойно; он не справился, но справится Драко, — Беллатриса усмехнулась, её глаза сверкнули с жуткой искрой. Мать лишь покачала головой, молчание её звучало громче слов. Эльфы суетливо собирали вещи Драко для поездки в Хогвартс. Допив кофе, он поинтересовался, является ли он самым молодым Пожирателем Смерти в истории. Тётка, загоревшись, начала перечислять имена тех, кто принял Метку до двадцати лет, вспоминая их с зловещим восторгом, словно это гордость, быть убийцей в 20 лет. — Цисси, помнишь нашего кузена Реджи, как он был хорош? — спросила Беллат и в этот миг взгляд Нарциссы померк. — Да, Реджи был замечателным. Я часто вижу его черты в нашем сыне, — холодно, но с горечью ответила мать. Драко хотел спросить, кто такой Реджи и почему мать загрустила, но не стал начинать диалог, не хотелось находится ещё на минуту дольше со своей безумной тёткой. Идя по шумной улице, Драко всё ещё перебирал в памяти имена дальних родственников, пытаясь вспомнить, был ли среди них тот самый Реджи, о котором говорила мать. Мысли закрутились так глубоко, что он не заметил, как вышел за пределы Косого переулка. Опомнившись, он решил вернуться и направиться к платформе 9 ¾, но вдруг остановился. Справа от него сияла витрина ювелирного магазина, в котором торговали не только драгоценными камнями, но и редкими антикварными изделиями. Драко подошёл ближе, взгляд скользнул по бриллиантам, золоту, изумрудам и алмазам на витрине. Камни казались живыми, они искрились и переливались, соревнуясь друг с другом в красоте. Он не заметил, как из лавки вышел продавец, мужчина лет сорока, с аккуратной щетиной и ясными голубыми глазами. Он вежливо спросил, что ищет молодой господин и для кого подарок. Но Драко не захотел с ним разговаривать, холодно поблагодарил и отказался от помощи. Он продолжил рассматривать витрины сам, пока взгляд не зацепился за один предмет. Это был изящный браслет. Продавец, заметив интерес Драко, оживился и с воодушевлением начал объяснять: браслет выполнен из белого золота, а застёжка имеет особую форму, её можно менять на любую букву по желанию владельца. — Застёжка сделана в виде сердца с круглым отверстием, — продолжил он, — в него продевается планка в форме буквы, чтобы расстегнуть или застегнуть браслет. На обратной стороне застёжки поверхность идеально отполирована, там можно нанести любую гравировку. Сам браслет рассчитан так, чтобы к нему легко добавлялись кулоны, а также можно выгравировать слово или фразу, имеющую личный смысл. Драко внимательно выслушал и, обдумав, спросил: — Сколько времени займёт изменить застёжку и нанести слова? — Всего около семи минут, мистер. Пока мой подмастерье займётся работой, я могу предложить вам чай. А затем мы упакуем браслет в подарочную коробку, — ответил продавец с лёгкой улыбкой. Драко молча кивнул и передал браслет. Стоимость браслета его не интересовала. Продавец протянул ему кусок пергамента и чернильное перо, вежливо пояснив, что нужно указать букву для застёжки и текст для гравировки на сердечке. Драко задержался на мгновение, обдумывая, затем уверенно вывел нужные символы. Свернув пергамент, он вернул его продавцу и взял чашку горячего чая. Пока мастер и подмастерье трудились над браслетом, в воздухе стояла негромкая тишина, нарушаемая лишь лёгким звоном инструментов в мастерской. Драко сидел в кресле, делая редкие глотки, и в его голове вертелась только одна мысль: ей должно понравиться.

***

Утром Перси вручил Гермионе долгожданную лицензию на трансгрессию. Они отпраздновали это за кухонным столом: миссис Уизли заранее испекла шоколадный торт, и к нему подали горячее какао. Откусив кусочек и чувствуя, как сладость тает во рту, Гермиона поймала себя на мысли, что настоящая радость заключена в простых мелочах. Поздравления друзей звучали искренне, но внутри всё равно жила тяжесть, от которой не избавляло даже тепло семьи Уизли. Собираясь на поезд, она натянула чёрную водолазку, стараясь не выдать, что на запястье скрывается свежий след после вчерашнего приступа. Она планировала попросить в школе настойку у мадам Помфри, чтобы убрать шрам. В доме Рона она ощущала безопасность, но засыпать без тихого дыхания в наушниках оказалось мучительно непривычно. Мысли о Драко возвращались снова и снова, и скука по нему становилась всё сильнее. На вокзале они встретили Луну и Дина, и, едва отыскав свободное купе, разместились вместе. Гарри, напряжённый и настороженный, всё время оборачивался, выискивая Драко среди толпы. Для него Малфой был воплощением зла, он подозревал его во всем. Гермиона знала правду: Драко действительно принял Метку, но эта мысль не вызывала в ней страха или ненависти. В глубине она знала, что у него не было другого выбора, но это не делает его злом. Она знала его и знала, что за внешней оболочкой скрыто нечто большее. По прибытии в школу ей предстояло встретиться с директором и доложить обо всём. Она прекрасно понимала, зачем её попросили наблюдать за Драко: именно её задача заключалась в том, чтобы подтвердить или опровергнуть его принадлежность к Пожирателям. Но чем ближе становился этот момент, тем сильнее жгло желание сохранить его тайну. Гермиона знала, что Дамблдор не оставит вопрос без решения и, возможно, сумеет найти способ помочь Драко и его семье. Внутри теплилась надежда, что судьба может оказаться не такой безжалостной, как представлялось всем вокруг. — Гермиона, что ты делала на выходных? Ты похудела, — обратился к ней Невилл. Щёки Гермионы запылали, в такие моменты она чувствовала себя неуютно: разговоры о внешности всегда казались ей лишними и ненужными. Прежде чем она успела что-то ответить, Рон, занятый своим Сычиком, вмешался. — Гермиона первой в нашем курсе получила лицензию на трансгрессию. Естественно, она всё время тренировалась, я прав? — он взглянул на неё и улыбнулся. Она кивнула, стараясь поддержать его воодушевление, и улыбнулась в ответ. На самом деле Дин тоже получил лицензию одновременно с ней, но Рон всегда стремился подчеркнуть её успехи, будто его собственная гордость зависела от того, как высоко оценят Гермиону остальные. «Ходила в лечебницу для душевнобольных, потому что убила Рабастана Лестрейнджа его собственной палочкой, поэтому и не могу нормально набрать вес», — не могла же она так отвечать. — А что насчёт наших исследований? — осторожно спросил Невилл, переводя взгляд то на Рона, то на Гарри, стараясь, чтобы Дин и Луна ничего не заподозрили. Гермиона ощутила стыд: она совсем забыла об этом. Они должны были искать наследника Грин-де-Вальда, скрывающегося где-то в Хогвартсе, но гриффиндорцы так давно не разговаривали об этом, отодвинув задачу на край сознания. Только Невилл оставался увлечённым, не прекращая рыться в книгах и поднимать любые сведения о семье Геллерта. Тишина показала, что золотая троица не готова продолжать разговор, и Невилл, заметив это, сменил тему. Гермиона испытала облегчение, и по выражениям лиц Рона и Гарри поняла, что благодарность испытывают и они. После прибытия в школу, Гермиона не стала дожидаться ужина и сразу пошла в кабинет директора, где её ждали профессор Снейп вместе с Дамблдором. Увидев Гермиону, директор добродушно встретил её и сунул ей на руку коробку лимонных мармеладок. Когда приветственные слова закончились, Гермиона с трудом начала рассказывать все новости, что узнала благодаря плееру. Чем дальше профессора слушали её, тем мрачнее становился Дамблдор. Снейп же выглядел хладнокровным. — Бедный мальчик», — произнёс директор, отвернувшись к окну, задумчиво смотря на серое небо. Мысли его бродили по тонким нитям возможных исходов, пока Снейп распрашивал о помолвке Пэнси Паркинсон. — У Мальсибера до этого были две жены, обе скончались при загадочных обстоятельствах. Тяжело поверить, что Паркинсон пошел на такую жестокость по отношению к единственной дочери, — сказал Снейп, покачав головой. — Как вы думаете, что теперь предпримет Драко Малфой? Мы знаем, что у него Метка, не лучше ли задержать его сейчас и отправить в Азкабан, к отцу? — закончил Снейп, направив угольный взгляд на Гермиону. Гермиона молча слушала, чувствуя, как в груди сжимается от слов Снейпа. Дамблдор же, смотрящий в окно, казался растерянным в попытках предугадать ход событий. «Азкабан?» — мысль ударила, обжигая сознание. Гермиона попыталась сохранить спокойствие, но само представление о том, что Драко окажется за решёткой из-за её слов, лишало воздуха. Грудь сжалась так сильно, что казалось, дыхание вот-вот сорвётся, и начнётся приступ. Она заставила себя замереть, удерживая тело в неподвижности, словно только неподвижность могла уберечь её от распада. Снейп продолжал наблюдать, взгляд его цеплялся за малейшее движение, за выражение лица, и Гермиона ясно чувствовала, что он ищет подтверждение своим догадкам. — Северус, не говорите так, — твёрдо произнёс директор. — Мы не можем ломать жизнь мальчику. Хогвартс существует для того, чтобы помогать тем, кому помощь необходима. С этими словами Дамблдор отвёл внимание Снейпа. Тот перевёл взгляд от Гермионы к двери, где на картине спал Финеас Найджелус, и тишина в кабинете стала ещё тяжелее. — Бывший директор Хогвартса также разделял ваше мнение? — спросил Снейп, обращаясь к Дамблдору. Взгляд директора смягчился. — Думаю, он бы поддержал вашу осторожность, Северус, — ответил Дамблдор, отводя глаза к окну. — Но едва ли он пожелал бы своему потомку такую судьбу. — Потомку? — Гермиона вслушалась в слово, не сразу сообразив, к чему оно относится. Дамблдор уточнил, что по материнской линии Драко связан с родом Блэк. Она поймала себя на мысли, что забывала принимать Драко целиком — не только как Малфоя, но и как часть более широкой, запутанной родословной. Никакого компромисса в кабинете найдено не было, и Дамблдор отпустил её на ужин, оставшись для дальнейших обсуждений с Снейпом. По дороге в Большой зал она столкнулась с Энтони Гольдстейном, который приветливо окликнул её. Ей нравилось его вежливость. Она вспомнила вместе провденное время в пабе Хогсмида, когда, опьянённая сливочным пивом и обиженная насмешками Тео, была готова проклясть Нотта. Тогда Драко вывел её из бара, крепко держа под руку, и промолвил, что она красива. «А ты красивая», — сказал он ей тогда. Гермиона покачала головой, стараясь отогнать мысли о нём, потому что щеки начинали наливаться жаром. За весь день она так и не встретила ни его, ни других слизеринцев из его компании. — Гермиона, как прошли праздники? — окликнул её Энтони и, шагнув ближе, по-дружески обнял за талию. Она на миг растерялась от неожиданного жеста, но, стараясь не показать смущения, ответила тем же и поздравила его с прошедшими праздниками. Когда их руки разошлись, Гермиона заметила, как Энтони напрягся, и проследила за направлением его взгляда. В конце коридора стояли слизеринцы, медленно направляясь к Большому залу. Тео улыбнулся и приветливо кивнул, но она не смогла ответить тем же и лишь едва заметно качнула головой. Взгляд её сразу притянула фигура в чёрном костюме: Драко выглядел безупречно и грозно, его глаза горели так, что Гермионе показалось, он готов испепелить сначала Гольдстейна, а потом и её. Девушка встретилась с ним взглядом лишь на короткий миг и тут же опустила глаза. Энтони что-то сказал, отвлекая её, и они вместе направились на ужин. Хотя Гермиона направлялась к своему столу, тяжёлый взгляд Драко преследовал её, и казалось, что под этой тяжестью ноги готовы подкоситься. Она поспешно выпила стакан апельсинового сока, надеясь унять дрожь, но краем глаза заметила, что он всё ещё не отводит от неё взгляда, в котором читалась злость и непреклонность.

***

Когда ужин подходил к концу и деканы попросили старост собраться в кабинете профессора Макгонагалл, Гермиона вместе с Роном поднялась из-за стола и поспешила в южную башню. Там уже собрались почти все, кроме Пэнси Паркинсон. Мысль о ней кольнула Гермиону, но сочувствия не возникло: после обручения с настоящим Пожирателем Смерти Пэнси явно не нуждалась в жалости. Все годы учёбы она слишком усердно издевалась над ней, чтобы теперь Гермиона могла испытывать к ней сострадание. «Но ведь первым был Драко. И всё равно ты простила ему все прошлые годы и готова прощать дальше», — прошептал внутренний голос. Гермиона отчаянно гнала эти слова, споря сама с собой. — Мистер Малфой, почему ваша коллега отсутствует? — обратилась профессор Макгонагалл, когда все собрались в её кабинете. Девушки сидели на стульях перед ней, парни стояли позади. Гермиона проследила за взглядом декана и встретила скучающий, но внимательный взгляд Драко. Он выделялся среди остальных не только платиновыми волосами, но и осанкой, высоким ростом, в котором чувствовалась надменная уверенность. — Она в лазарете. Ей стало плохо ещё в поезде, профессор, — ответил он. Макгонагалл задала уточняющие вопросы, но его ответы оставались короткими, без эмоций, словно он не собирался раскрывать ничего лишнего. — Я пригласила вас, чтобы сообщить важное. Лично я считаю, что для шестых и седьмых курсов ещё рано проводить профориентационные тесты, но министерство решило иначе. С этого года они будут обязательны для всех старшекурсников. Ближе к весне из академии Ильверморни прибудут четыре профессора, каждый по своему направлению, пока не уточняется кто именно. Ваша задача — помочь в подготовке к этим тестам и, разумеется, пройти их самим в первую очередь, — сказала Макгонагалл и начала отвечать на вопросы старост. Гермиона молчала. Находиться рядом с Драко оказалось куда труднее, чем она предполагала: сердце сжалось, когда они почти столкнулись у двери. Он, сохраняя невозмутимость, как истинный аристократ, пропустил её вперёд. Пока Рон разговаривал со старостами Когтеврана, Малфой незаметно подошёл ближе и вложил в её ладонь что-то холодное. Гермиона опустила глаза и увидела галлеон — точно такой, какой она сама зачаровала в прошлом году для Отряда Дамблдора. Она не могла понять, каким образом монета оказалась у него, но он уже уходил по лестнице своей уверенной походкой, не оборачиваясь. Отойдя в сторону, подальше от студентов, она взглянула на поверхность монетки. На ней чётко проступали слова: «21:00, у Плаксы Миртл».

***

Ровно в девять вечера Гермиона вошла в женскую уборную. Драко стоял посреди комнаты, спрятав руки в карманах мантии, сосредоточив взгляд. — Откуда у тебя мой галлеон? — спросила она сразу, не теряя времени на приветствия. Он повернулся к ней и позволил себе долгий взгляд, скользнувший по её фигуре. Внутри у неё вспыхнуло тепло, слишком резкое для холодного помещения. — А разве он твой? — усмехнулся он. Гермиона кивнула и, стараясь скрыть смущение, прислонилась к подоконнику, скрестив руки на груди. — Грейнджер, неужели ты не обнимешь меня и не поздравишь с прошедшими праздниками? Или для этого нужно быть когтевранцем? — сказал он насмешливо, но Гермиона уловила тень раздражения в его словах. Драко сделал шаг ближе, и теперь между ними оставалось всего несколько метров. Гермиона поняла, что он слышал разговор с Энтони и внутри нее кольнуло чувство вины, хотя она тут же напомнила себе, что свободна обнимать кого захочет. Она подняла глаза, встретив его взгляд, и застыла. Серые глаза Драко горели смесью страсти и ревности, а за этим пылом скрывалось нечто ещё, чему Гермиона не могла дать имени. — Ты так и не ответил, откуда у тебя галлеон. Я сама создала их в прошлом году для Отряда, — собравшись, произнесла она, стараясь удержать голос ровным. — Ты создала? — усмехнулся Драко. — Не смеши, Грейнджер. Их мне передала Амбридж. Я потерял монеты дома, но эльфы нашли и вернули утром. Гермиона рассмеялась, качнув головой. Драко прищурился, глядя прямо на неё. — Конечно, передала, — сказала она твёрдо. — Ты ведь был инспектором её дружины. Она отобрала их у нас, когда ты поймал меня у Выручай-комнаты. Эта розовая жаба сама бы до такого не додумалась, Малфой. Она оперлась на подоконник, не отводя взгляда. Драко молчал, размышляя о чём-то своём, и это молчание только усиливало напряжение. — Вот как, — произнёс он спустя время и едва заметно усмехнулся. — Совсем забыл, что это я тогда поймал тебя. Он улыбнулся, оставаясь задумчивым. Гермиона уловила его запах, терпкий и притягательный. Всё, что она переживала последние дни, терзания и тревоги, теперь столкнулось с реальностью: перед ней стоял не просто её однокурсник-хулиган, а Пожиратель Смерти с меткой на руке. Разум подсказывал Гермионе держаться от него как можно дальше, но тело и сердце не слушались. Вместо страха или отвращения она ощущала, как в груди рождается трепетные чувства к нему. Любовь. — Прости, что моя мать… — начал он, но Гермиона подняла руку, не позволяя договорить. Драко замер, моргнул и шагнул ближе, не понимая, зачем она прерывает его извинения. — Не стоит, Малфой, — тихо сказала она. — Ты не обязан отвечать за взрослых. Даже если речь идёт о твоей матери. — Я хочу, чтобы ты знала: я не согласен с тем, что она сказала, — его голос прозвучал твёрдо, и он сделал ещё один шаг к ней. «Это игра или искренние слова?» — мелькнуло у неё вопрос в голове. Но любое сомнение растворилась в его близости: терпкий запах мяты и свежести застилал рассудок, пока он стоял почти рядом. Драко Малфой всегда оставался для неё загадкой, недостающим фрагментом, который хотелось собрать, несмотря на сопротивление ума и все предостережения разума. — Я скучал по тебе, Грейнджер, — произнёс он, не отводя взгляда. Серые глаза притягивали её так сильно, что все вокруг исчезало. Гермиона смотрела на него, не веря услышанному. Эти слова казались невозможными для Драко Малфоя, и именно поэтому сердце забилось ещё сильнее, наполняя её теплом. — Драко… — выдохнула она, но дальше слов не последовало. Горло сжало, к глазам подступили слёзы, и в этот миг он коснулся её губ, словно опасаясь, что момент рассыплется, если промедлить. Его объятия сомнений не оставляли. Он действительно скучал, так же, как и она. Гермиона ответила на поцелуй, позволив себе раствориться в нём. Внутри вспыхнула искра, которая разгоралась всё ярче, и она обвила руками его шею, прижимаясь ближе, отдаваясь чувствам, которые слишком долго держала в себе. В тот миг существовали только они двое, всё остальное растворилось. Поцелуй разгорался, захватывая всё внутри, и Гермиона с удивлением осознала: только он способен пробудить в ней такое желание, о котором она прежде даже не подозревала. Драко отстранился, тяжело дыша, и коснулся её лбом. Их близость была такой плотной, что она чувствовала его дыхание на коже и пульс под его пальцами. Внизу живота сладко потянуло, и она прижалась к нему ещё крепче, спрятав лицо в его груди, вдыхая терпкий запах его мантии. — Это тебе, — сказал он, доставая из кармана золотую коробку среднего размера. «Карманы с расширением», — мелькнуло у неё. — На праздники, — добавил он. Гермиона осторожно взяла коробку, отметив, что она ничего не подготовила. Но Драко только махнул рукой, давая понять, что ему это неважно. Гермиона нетерпеливо открыла коробочку и замерла. Внутри лежал браслет из белого металла, изящный, как змея, со застёжкой в форме сердца. В центре сияло круглое окошко, сквозь которое проходила планка, образуя букву Г. — Там есть гравировка, — негромко сказал Драко, наблюдая за её реакцией. Гермиона ощутила сухость в горле, когда разглядела крошечные линии. В сердце было выбито: «Моя. ДЛМ» Слова ударили в самое сердце, переплетая радость, изумление и нежность. Драко аккуратно застегнул браслет на её левом запястье, и украшение легло так естественно, что она почувствовала: оно стало частью её самой, знаком их тайной, необычной связи. — Это… красиво, спасибо. Но тебе не стоило, — произнесла она тихо, поднимая на него взгляд. Он улыбнулся, явно довольный её смущением, и мягко коснулся губами её запястья. — Разве парни не дарят подарки своим девушкам? — произнёс он с оттенком игривости. — Девушкам? — повторила она, не успевая осознать, как слова лишают её ясности. — Да. Теперь ты моя, — сказал он и притянул её к себе, прижимаясь к её губам.