Кричащее молчание.

Яркое солнце освещало зону пляжа, заставляя парня невольно щуриться. Том плавно облокотился о теплую, даже горячую песочную гладь, думая, что пора бы прикрыть голову любимой кепкой или же повязкой, дабы не подвергать нежелательному излучению свои плетения в виде кос. Музыкально утонченные пальцы зарылись в скопище песчинок, пока их не коснулась морская волна, плавно обуявшая кожу. – Ты так и собираешься там сидеть? – прощебетала Она, вынырнув из воды словно русалка. В ее светлых, чуть слипшихся от соли волосах возле уха торчал цветочек франжипании и какая-то ракушка, как заколка. На чуть загорелой коже отпечатались следы песка, делая образ еще более завораживающим, прямо как и ее коралловый купальник. Чистое и непревзойденное произведение искусства, пожаловавшее по его земную душу, прямо с морского дна. – А что, есть идея поохотиться на морских ежей, м? – поддел языком пирсинг юноша, наблюдая как Она присаживается на колени рядом на песке. До чего же ему доставляло наслаждение то, что он видел прямо сейчас – подтянутая девичья фигура, облаченная в соблазнительный открытый купальник, ровные, тонкие ноги, миниатюрная талия и линия груди, на которую хотелось так долго и пристально смотреть. Так, чтобы под резинкой купальных темно-синих шорт заходилось волнение. Девушка медленно и завороженно моргает, прежде чем протянуть ему свою миниатюрную ладошку и приблизиться с соленым, морским поцелуем в щеку. – Не знаю насчет ежей, но я бы поохотилась на тебя, если бы мы пошли купаться прямо сейчас... Приятная нега растекается по его телу, усиливая легкую сонливость, которую девчонка вот-вот норовила прогнать. Том в фирменной ехидной манере усмехнулся, тронув ее губки краем пирсинга и перехватил ее талию песочной рукой, резво усаживая ту верхом. – Очень боюсь, моя злая рыба-барракуда, – томно прошептал он прямо в девичьи губы, заставляя ту сходить с ума от тембра, поррждавшего на ее коже сотни мурашек. Такого, что покруживается голова и зрение размывается до бледноватых пятен, будто она беспрерывно ныряла в воду несколько часов подряд, так же, как в ту сладкую трясину рядом с ним. Пока под пальцами ощущаются влажные плотные косы, а затем - загорелая кожа и подтянутое тело, от которого она улетала на седьмую орбиту от вожделения. Поцелуй выходит нежным, с усмешкой и взаимным желанием укусить друг друга в прямом смысле этого слова. Каулитц знал, как она это любит, а потому не видел смысла отказывать себе в том, чтобы доставить удовольствие своей девочке. Та, что сейчас пахла морем, франжипанией, слегка выветрившимся daisy и любовью. – Я с ума по тебе схожу... Шепчет он, поддерживая ее бедра в теплой воде, ласкаемый лучами уходящего за горизонт солнца. Хрипло дышал, скользил губами по соленой от капель нежной коже и теснее сжимал пальцами аппетитные формы, вызывая соблазнительный полустон с ее стороны, пока она покоила руки на его плечах. Момент нежности, по которому Том так соскучился, чтобы ни одна назойливая сволочь не торопила, не вмешивалась в их хрупкий, сокровенный, еле нашедший стабильность мирочек – здесь, на далеких мальдивских островах. – Может, мы покатаемся потом на байке, м? – с энтузиазмом спросила девушка между поцелуями. – А ты не боишься? – Просто не хочу весь вечер просидеть в бунгало. – Ну хорошо, тогда можешь повести ты. А я буду находиться сзади и держаться за твои... – хитрый взгляд скользнул ниже, – подушки безопасности, ты же не против? – Наглец, – резво соскальзывает она из рук и награждает Тома волной морских пенистых брызг. Он смеется, отбиваясь, и пытаясь приблизиться, пока она забавно шагает по воде и поднимает руками соленые всплески. Которых становилось только больше. – Я все равно одолею тебя, моя дьяволица, – парень перехватывает обе ее ладошки, перемещая их себе на плечи, обезвреживая. – Ну постарайся, – ее глаза как-то устрашающе блеснули, отражая свет от воды. Прямо таки по-дьявольски. Так, что такая тесная физическая близость стала отравлять и топить в прямом смысле этого слова. Казавшееся хрупким тельце со всей силы накинулось на старшего Каулитца, что он уже через секунду задыхался, болтая руками в надежде выплыть на поверхность захватившей его синей толщи. Воздух в легких каменел и тяготел, поселяясь грузом внутри, тянущим ко дну, как многотонный якорь. Парень стремительно слабел, слыша отголоски бешеного смеха. Унижающего, устрашающего, жуткого. Становилось холоднее и темнее, с уходом на глубину, дыхательные залпы лишь сильнее усугубляли ситуацию. Ему больно от таких прикосновений, но при всей своей силе он не мог им противостоять, пока девичьи руки вцепились в его шею. Она уходила на синее дно вместе с ним. К рыбкам, к коралловым рифам, подальше от земли. Разделить участь Титаника и покрыться подводным мхом. Ломота в теле дала знать о себе вместе с безумной жаждой, будто накануне ночью приходилось прилично выпить. Впрочем, так оно и было, судя по двум хаотично разбросанным у белоснежной кровати стекляшкам опустошенного Daniels. Том поморщился, уже отмечая про себя, как отвратительно это утро и как сильно хочется воды. Дотянулся до соседней подушки, достав только дух одиночества. Это была не такая ломота, которую обычно испытываешь после концертов и туров. Не такая, что приятно гудят мышцы и тянет шею до жгучего послевкусия усталости. А такая, что разъедает бензиновыми пятнами все существо, и неудачно отлежавшуюся руку будто парализовало и бросило под рельсы. Лучше бы он дальше остался в своем выдуманном мире. На дне, где никто не потревожил, и все мучения бы закончились. Единственное, что помешало бы ему это сделать - это наивные собачьи глаза напротив, светящиеся добротой и лаской. Куппер, унюхав движение, тут же приковылял в комнату хозяина, позвякивая брелком ошейника. Каулитц разве что лениво потянулся и потрепал курца по голлве, пообещав, что прогуляется с ним после душа. А пока пес носился по округе, Том морщился от яркого Лос-Анджелесского солнца. Такая погода точно дисгармонировала с его внутренним состоянием сейчас, да и головная боль от выпитого прошлым вечером еще не до конца рассеялась. Даже кофе с таблеткой не помогли. Зачем он это делал, чего хотел добиться? Чтобы что? Куппер взял палочку в зубы и зашагал в сторону Тома. Память тут же подкинула, как и она пыталась играть с его любимым другом на прогулках. Кидала мячик, гладила по голлве, просила дать лапу, и курц во всем слушался. Парень привычно закурил свои мятные тонкие, прожигая и без того голодный организм. Интересно, какая она по утрам? Не в суетливой переездной обстановке, а домашней? Потягивается на цыпочках, делает зарядку, выходит на пробежку? Собирает волосы в пучок или оставляет распущенными? Сколько раз он видел это в турбасе, она была такая забавная, чуть сонная и в дурацких футболках то с мороженкой, то с мишкой Rilakkuma, то с helllo kitty или прочей кавайной ерундой. Просто удивительно, как при такой любви к детским принтам и безделушкам она могла быть такой страстной стервой, от взгляда которой запросто можно расплавиться? Пес просил ласки, бодаясь. Требовал свое за череду туров и переездов. Том устал. Устал бороться с собой, с чувствами, с противостоящей ему неведомой силой, сгибающей пополам. – Энди, старик, – старался он как можно бодрее отозваться нс звонок старого приятеля, который был занят на какой-то съемке. Не так давно он окончил высшую школу кинематографа и получил первое в жизни серьёзное предложение поучаствовать в одном проекте. И судя по голосам в трубке, он находился там прямо сейчас. – Сколько мы с тобой не виделись, – ответил друг, – слышал, у вас сейчас короткий отпуск, и ты сейчас в ЛА, так почему бы нам не провести это время с пользой? – После твоей пользы я уже один раз проснулся в другом штате с какой-то путаной, так что иди в жопу, – рассмеялся Том, заводя пса в дом. – Ну-ну, дружище, разве это чем-то отличается от твоего обычного гастрольного режима? Теперь они заржали вдвоем. – Давай через пару часов подъезжай ко мне, я пока тут на съемках, а потом мы обязательно развлечемся! Энди продиктовал адрес, который Том бегло записал на стикере на холодильнике и невзначай закатил глаза. Да, ему действительно требовалась встряска, но и грузить друга своими рефлексиями ему не хотелось. Когда Том выехал на улицу, Лос-Анджелес обрушился на него всей своей беспокойной, блестящей мишурой. Даже днем он уже сиял — будто кто-то раскидал россыпь драгоценных камней по улицам и холмам. Запах знойного воздуха и ветра сочетался с запахом мокрого асфальта после недавнего полива улиц. С западного побережья тянул лёгкий бриз — солёный, терпкий, с привкусом океанской пены и бензина. Воздух был густым, почти осязаемым, наполненным бесконечными слоями чужих голосов, сигналов, музыки из открытых окон проезжающих тачек и гула шоссе. Пешеходы двигались вдоль тротуаров плотной, живой массой: девушки в кроп-топах и оверсайз-пиджаках, скейтбордисты, снимающие что-то для своих коротких видео, собачники, уличные музыканты — все смешивались в один нескончаемый поток. Смеющиеся лица, рассеянные взгляды, загорелые руки с пластиковыми стаканчиками кофе — казалось, весь Лос-Анджелес находился в состоянии вечного движения, вечного перехода от одного желания к другому. Том смотрел на это через стекло машины, как на фильм, который он видел слишком много раз. И всё равно не мог отвести взгляд. Город гудел, словно огромный неоновый организм, и его шум будто крошил остатки тишины внутри него. Становилось ясно, что здесь никто не остановится ради твоей боли. Здесь жизнь идёт дальше, громко, ярко, бесстрашно. А он снова чувствовал себя чужим — и всё же именно это ощущение давало странное облегчение. По крайней мере, уличный гул успешно заглушал его собственные мысли. Том свернул на маленькую улицу, где он заметно затих — будто город ненадолго сделал вдох, прежде чем снова броситься в свой вечный бег. У ворот стояли фургоны с логотипами студий, белые грузовые машины с реквизитом, конструкции с проводами и оборудованием. Стены павильонов, выкрашенные в однотонный песочный, возвышались над парковкой, как огромные глухие блоки, внутри которых рождались чужие, выдуманные сценариями жизни. Куппер, оставшийся в машине, тихонько тявкнул, но тут же успокоился — Том оставил ему приоткрытое окно и включенный кондиционер. Он вышел, прикоснувшись к холодному металлу двери ладонью, и вдохнул воздух, насыщенный резким запахом грима, пыли, пластика и резины. Атмосфера съёмочной площадки всегда была особенной — напряжённой, нервной, но интересной. Каулитц даже думал, что если бы он не занимался музыкой, то обязательно попробовал бы себя в кино. Или как писали фанатки, даже в кино для взрослых. По дорожке к павильону он шёл, чувствуя под подошвами мелкий гравий. Рядом прошёл ассистент с гарнитурой, кто-то толкал стойку со световыми приборами, костюмеры везли рейлы с одеждой. Все куда-то спешили, как муравьи в огромном улье, и Том на секунду задержал взгляд, отмечая, что здесь, в этом мелодично-хаотичном движении, он совершенно лишний, пока не увидел знакомое лицо. – Том! – раздалось впереди. Энди, в свободной тёмной худи, махал ему рукой, стоя возле камер. Группа сновала позади него, шурша проводами, а над входом тянулся журавль с висящей лампой — она мигала, словно от избытка напряжения. – Ты вовремя, бро, – ухмыльнулся Энди. – Мы как раз снимаем вторую сцену сегодняшнего дня. Хочешь глянуть? Том хмыкнул, следуя за ним. Перед камерами стояла декорация какого-то роскошного дома — огромные окна, классические колонны, блестящий пол. В глубине — искусственный камин с «огнём», который издавал ровное, тихое жужжание. Актёры в деловых костюмах застыли на своих маркерах, пока режиссёр повторял им последние правки. В углу стояла тележка с кофе и батончиками. Том прошёл чуть ближе, посмотрел на мониторы – как общего плана, так и крупного. – Что у вас тут за блокбастер? – спросил он, не отрывая взгляда. – Новый детектив, – ответил Энди, понизив голос. – Драма, политика, заговоры, вот это всё. Ты же знаешь, Голливуд обожает изображать проблемы, которые сам и создаёт. Только потише. Это последний дубль... Сцена началась: актриса с идеально уложенными волосами резко обернулась, в её глазах сверкнул тщательно отрепетированный ужас. Камера плавно скользнула вслед за ней, свет упал так, что её кожа выглядела фарфоровой. Том стоял тихо, наблюдая за рождением чужой эмоции на экране. Всё это отдавалось странным эхом внутри него — будто он смотрит не на серию, а на какую-то часть себя, только отшлифованную и упакованную в красивый кадр. Даже и не заметил, как пропялился на неё весь дубль, и как прозвучало заветное «Снято!». – Пойдём. – Энди толкнул его локтем. – На перерыв. Они свернули за перегородку, где стояли столы с зеркалами, окружённые лампами. Воздух пах мылом, пудрой и чем-то цветочным. И именно там, у одного из зеркал, стояла она — девушка с экзотически-хрупкой красотой, будто сошедшая с обложки журнального фотошута: тёплая карамельная кожа, тёмные блестящие волосы, аккуратно подобранные в хвост, и глаза — широкие, чуть раскосые, с янтарными искорками. Она поправляла тонкое ожерелье, и каждый её жест был лёгким, продуманным, почти танцующим. Энди улыбнулся шире, чем нужно, и потянул Тома вперёд. – А она очень даже ничего, – в своей узнаваемой манере пробежался глазами по ее облику Том, отмечая некую экзотичность, – Как ее зовут? – Рия, – ответил друг, – ее зовут Рия. И она, черт возьми, одна большая проблема для всех на этой площадке. *** Девушка сморгнула остатки сна, ощущая, как к ней подбирается что-то настойчивое и даже влажное. Лениво поведя рукой, наткнулась на ушки и голову четвероногого друга, на котором слегка звенел брелок ошейника. – Пумба?.. – прохрипела она, с трудом поднимаясь. В помещении было очень светло, что заставило поморщиться. – А я уже успел заскучать, – послышался знакомый мужской голос из-за двери. Парень подошел ближе, присаживаясь рядом, как Пумба мигом переключил свое внимание на него и стал ластиться о бок и смешно вилять коротким хвостиком, – доброе утро, любовь моя. Эрма забавно потянула руки вверх, смаргивая приятную сонливость. Вся эта череда туров, поездок, концертов и в конце концов, перелет на дальний уголок мальдивского рая сказались на ее желании глубокого сна. Ее даже удивило, как это Билл уже поднялся, хотя часы едва показывали 10 am. Не суетящийся, не бегающий со своим блокнотиком, сверяя, все ли подготовлено к работе, не выполняя роль главы коллектива. А простой, спокойный, в черной домашней одежде, слегка растрепавшийся, без грамма отягощающей кожу косметики, – как спалось? – с легкой улыбкой проговорил он. – Хорошо. Я бы пролежала так всю неделю, но кажется, твой Пумба этого не хочет, – встряхнула золотыми волнами девушка, поправляя на себе светло-розовый шелковый костюмчик для сна и поднялась. И осмотрела свежим взглядом бунгало, в котором они будут находиться на протяжении этой недели. Деревянная отделка в тропическом стиле, большие окна, небольшая кухня у двери, плетеная мебель, и терраса в спальне прямо с видом на бирюзово-голубое море, прямо как с картинок. А запах морского ветра и жаркого тепла бодрил и убаюкивал одновременно. Запах маленькой свободы, отдыха и тропического настроения. Эрма даже и не помнила, когда в последний раз бывала хотя бы в похожих местах, скорее всего, никогда. Отец особо не любил поездки и был оседлой птицей, а она в силу возраста, и не могла иначе. Инициатива поехать на Мальдивы исходила полностью от Билла, однако девушку все же немного смущало, что все это обошлось очень прилично и ему не следовало так расходиться. Но он заверил, что это своеобразный сюрприз по окончанию тура и добавил, что это действительно подходящее место и они уже бывали здесь с братом. Здесь никто не потревожит и не достанет, и все эти дни предоставлены полностью им. Никаких съемок, переездов, публики, визгов и обязанностей. Только тишина и спокойствие. – Вообще-то я хотел быть принцем, который разбудит спящую красавицу, но ты, засранец, опять опередил меня, – потрепал Каулитц по голове бульдога. – У тебя еще будет такая возможность, – пальцы вплетают в копну волос заколку, а сама девчушка летящей походкой направляется в ванную. Брюнет только проводил ее взглядом, наблюдая за грациозными движениями стройных ног и точеной фигурки, только скрывшейся за углом. Он завидовал даже сам себе в этот момент, отмечая, что всю неделю будет наслаждаться ее обществом, пусть даже это вышло так слегка глуповато и по-подростковому: он в буквальном смысле украл ее из дома и увез на другой конец земли, хотя она была вполне не против. Она не подозревала, что ещё какое-то время после пробуждения Билл любовался ей, как беззащитным ангелом. Она любила спать на животе, раскинув волосы по всей подушке и подложив под себя руки. Подставляясь под тропические солнечные лучи, бьющие в окно и ласкающие ее теплую кожу как зайчики, играли в золотистых прядях, заставляя их светиться. Неземная красота, которую парень даже боялся спугнуть, положившись, что это какая-то иллюзия. И трепетно накрыл ладонью ее спину, приземляясь легким поцелуем в оголенное плечико. Гадая, что же ей снится. Маленькую кухоньку их домика наполнил запах свежеобжаренного бекона и яичницы, так и маня к завтраку. Пумба терся у ног, привставая на задние лапы и опираясь о тумбочку. По пути из ванной Эрма достала из сумки свой телефон, где увидела 12 пропущенных от отца. И все ее приподнятое настроение тут же рухнуло на глубину мальдивских коралловых рифов. – Солнышко, ты чего там стоишь? – застал ее на входе Билл, приближаясь. Аромат завтрака действительно был чудесным, но желание есть у девушки совершенно отпало, потому что душное чувство вины тут же отравило ее. – Ничего, – поспешила не показывать виду она, как рядом оказался до боли знакомый шлейф цитруса и чего-то мятного. Подняла глаза и увидела расслабленные эстетичные черты. И это забавное поблескивающее колечко в брови. – Пойдем завтракать, – склонился до ее роста юноша и трепетно прикоснулся поцелуем ее губ, воздушно вплетая пальцы в ее шелковистые светлые пряди, что она немного опешила. В ответ на ее тихий писк он слегка углубил поцелуй, перемещая руки чуть ниже, очерчивая тонкую фигурку. И уже тысячный раз отметил про себя, насколько она красива даже без марафетов и сложных образов. Будто сотканная самыми искусными шелкопрядами специально для него. Пахнущая вишневым кремом из маленького тюбика, который она всюду таскала с собой. Запоздало ответив на поцелуй, блондинка потянулась на цыпочках, обхватывая мужские плечи, вызывая тем самым у него волну мурашек по телу, вожделение едва уловимое волнение внизу живота. В самых откровенных мыслях Каулитц уже ухватил ее талию, усадил на стол и сделал все для того, чтобы их завтрак не остывал как можно дольше. Только в них. – Би, стой... – забегала она глазами, плавно разорвав поцелуй и уперлась пальчиками в его грудь. И почувствовала, что его ладони уже переместились на ее бедра, даже в требовательном тоне. А сам он так и льнул к ней, как ласковый черный кот. – Все нормально? – Давай... Не сейчас, – чмокнула его в кончик носа и опустила голову, ощутив некое смятение. – Хорошо, – Каулитц понял как смутился от собственной неуместной сейчас настойчивости, и как кровь резко похолодела и отошла от сплетения внизу живота, пробираясь дрожью по рукам. Но понимающе кивнул и мягко коснулся губами ее виска. – Мне нужно ненадолго поговорить, я скоро вернусь. Только сейчас он заметил, что у нее в руке был телефон. И рассчитывал, что никакой серьёзной причины, способной испортить отпуск, в нем не содержится. *** Отец хоть и понервничал в трубку, недоумевая, куда бесследно пропала его девочка, и пожаловался на множество выпитых им сердечных таблеток. – Ты с ним? – немного скрипящим, но без подоплеки злости голосом. Скорее со смирением. – Да, все хорошо. Мы вернемся через неделю, не переживай за нас, па. – Я переживаю только за тебя, а не за этого крашеного. И если он что-нибудь сделает, то будет у меня знать. – Не ругайся, Билл не делал ничего плохого, – девушка ощутила, как снова краснеет от смущения, – Он организовал эту поездку сам, чтобы мы отдохнули от публики и внимания. Вместе, – добавила она. – Хорошо, хвостик, тогда я не буду вас отвлекать. Да и у меня тут уже дела. Попрощавшись и положив трубку, девушка еще раз почувствовала в себе некую тяжесть от недосказанности. Порой гиперопека отца очень донимала, но она относилась к этому с пониманием и неким сочувствием. Не успела она нажать на кнопку выключения, как телефон известил о новом сообщении от некого Unknown Думаешь, ты с ним надолго? Не радуйся, это до кое-какого момента, который тебе очень не понравится Эрма проморгалась, вчитавшись еще раз, но не поняла, что это значит. От кого это? Зачем? Почему? Хотя крайней мыслью она могла догадаться. Что это может быть и тот самый отправитель, который даже за океаном способен отравить ее жизнь и погасить все, даже самые маленькие частички света, что только-только стали прорастать в ней. Ты просто безмозглая курица, которая возомнила себя пупом земли, таких как ты, обычно из постели продюсеров вытаскивают чтобы пропихнуть. Но ничего хорошего не получается. Сердце пропускает новый удар, и до нее доходит, что это не просто какой-то глюк. Кто-то сознательно по ту сторону экрана сидит и строчит эти гневные сообщения, шквалом рушащиеся на ее светловолосую растерявшуюся головку в жарком мальдивском раю.

Кто вы и что вам нужно?

Палец нажимает на send, и ответ тут же не заставляет себя ждать Это неважно, кто я. Важно, что ты услышала меня. Если ты в ближайшее время не исчезнешь из его жизни, я сделаю это за тебя. Ты усвоила это, Эрма Штахельберг?

Том, это правда уже не смешно. Еще одно слово, и я это просто так не оставлю. Ты угрожаешь мне, а это уже статья!

Мышцы словно окаменели, пропуская через себя волну ледяного ужаса. Все слилось в единый фоновый шум, который разрушил все послевкусие ее доброго утра и преобразовал ее день в новый раунд передряг и обмена ядом, пока кто-то из оппонентов не истощится и не падет. Это не Том, но мыслишки у тебя неплохие. Правда я не умаю, что это вариант. У тебя не хватит всех органов чтобы расплатиться в случае чего, на стороне группы - самые лучшие в стране адвокаты. А ты всего лишь временная фифочка, которая сегодня есть, а завтра - вопрос. И следом. Просто оставь его в покое.

Иначе что? - с едва возродившейся смелоостью.

Увидишь. Коротко и ясно. Точнее, для Эрмы – ничерта не ясно. Холод в руках пробрался по венам и артериям, сформировавшись большим комом в груди, так, что дышать стало тяжело. В мыслях медленным и раскаленным металлом тлеют разные сценарии. Что это какой-то обозленный фанат, или бывшая девушка Билла, как бы не так, или Том. Все уходило в гадания и раздумья, кто может быть способен на такую пакость и дешевые угрозы. Блондинка хотела бы верить что это так, уже крупно содрогаясь от накативших ощущений. В глазах стало мутнеть со страшной силой, и от беспомощности пришлось затаить дыхание и держаться, чтобы не разбить телефон об стену. Если она бы его не трогала и не включала – ей было бы сейчас лучше и расслабленнее. Она вернулась через пятнадцать минут, хотя по ощущениям – целую вечность. Билл уже почти все слопал, а вторая тарелка с яичницей заботливо лежала нетронутой. Рядом с темноволосым молодым человеком так и сидел бульдог, будто ожидая команды. При виде бледной как зомби Эрмы, вошедшей в небольшую столовую, Билл заметно оживился. Телефон, нервно сжимаемый пальцами, с негромким стуком опустился на стол. – Все хорошо? – брови парня слегка нахмурились, когда он уловил ноты смятения в выражении Эрмы. Будто она была чем-то очень напугана прямо сейчас, и напряжение передалось даже ему. – Я... – язык окаменел и не слушался. Сказать, нет? Весь яркий трепет от сладкого утра рядом с уже любимым человеком стерся и раскромсался в пыль после этих странных сообщений. Сценарии в голове появлялись самые страшные – за ними следят, она кому-то очень насолила, сама того не зная, с ней действительно сделают нечто страшное и приведут угрозы в действие. Руки все еще тряслись. – Что-то с отцом? Ты вся побледнела, – не на шутку разволновался парень, протягивая ей свою руку и жестом приглашая присесть ему на колени. – Нет, с ним все в порядке, слава богу. А вот со мной - нет. За отравляющей пеленой перед глазами она и не заметила, как его пальцы плавно проскользили по атласной шее, пробираясь к прядям, чтобы убрать их с мрачного лица, – Солнышко, скажи мне что случилось. В этих словах концентрировалось столько любви и нежности, неподвластной ей. Которой она не достойна ни на одну йоту. Столько парящей и легкой как облако над миром заботы, сосредоточенной во взволнованных и встревоженных темных глазах напротив. Даже Пумба, привстав, негромко заскулил. Ей оставалось замереть в импровизированных объятиях юноши и в иной момент - наслаждаться его прикосновениями. Даже с трудом рассказав Каулитцу причины своего смятения, решила, что так будет лучше. – Ты серьёзно думаешь, что это не чья-то шутка? – глянув в телефон, Билл улыбнулся, прежде чем отложил его в сторону и снова обратил взор на девушку, – Не бери в голову и забудь, если бы ты только знала, сколько раз прилетали такие сообщения нам с Томом. Даже большая их часть – мне. – Правда? – с маленькой надеждой оживляется девичий голос. Рука темноволосого лежит на поясе, поддерживая, – Я просто не знала, что... – Все нормально, любовь моя, мы никому не позволим испортить наш отпуск. А дурачок, который это написал – просто жалкий человек, которому больше нечем заняться. – Но как он узнал мой номер? – Сделай свою страничку в Твиттере приватной, солнышко, – оставил он маленький, но трепетный поцелуй в ее губы, – и вообще-то твой завтрак уже давно остыл, и если не поторопишься, его слопает Пумба. Девичий смех разносится по столовой. Через мгновение Эрма сталкивается взглядом с глубокими темными глазами, которые блаженно закрываются, стоит ей вернуть этот же маленький поцелуй уже ему, чуть поддразнивающе зацепить его пирсинг. Его черты расслаблены, объятия – сладки и нежны, как теплое одеяло, из-под которого не хочется уходить. Тропическое солнце заползало косыми лучиками в окно, ложась на стены и очерчивая каждый миллиметр атласной кожи. Подчеркивало всю красоту этих же расслабленных черт, которые девушка с упоением сейчас поглаживала кончиками пальцев, будто убеждаясь, что это не иллюзия. Что это он, настоящий, так рядом. В этот момент она поняла, что он и есть ее обезболивающее сейчас. Причина вновь вспыхнувших щек и приятного жара слева в груди. Воздух вокруг словно снова потеплел, распространяя нежные вибрации в небольшом помещении. – Что мы будем делать здесь всю неделю? – решилась нарушить тишину девушка. – Ну, у меня есть кое-какой план, и для его выполнения нам даже не потребуется выходить за пределы бунгало. Даже проще – за пределы кровати, – коварно прищурился брюнет, вызывая вспыхнувший румянец на ее щеках. Она так и сидела у него на коленях, приютив голову на его плече. – А ты столько раундов потянешь, спортсмен? Вон какой тощий. – Ты только что сейчас вызов мне бросила? Мм, ты сомневаешься во мне? – Не сомневаюсь… – вытянула она слово так, будто размышляла всерьёз, – просто проверяю твою уверенность, мистер «нам даже кровати хватит». Билл тихо фыркнул, прижимая её ближе, будто опасался, что она может раствориться между солнечных бликов. Его пальцы лениво скользнули по её талии, и стало ясно: этот спор он собирается продолжать позже — на условиях, которые выберет сам. – А давай-ка ты переодевайся в купальник и сарафан, мы идем на море, пока не стало слишком жарко, – с энтузиазмом заявляет юноша. *** Идти было недалеко — белоснежный песок почти обнимал мягкостью, тёплый и бархатный, как будто созданный ради них. Море распахивалось перед ними огромным голубым и бирюзовым полотном, лениво перекатывая волны, и солнечные лучи рассыпались по воде, как жидкое золото. Эрма сбросила лёгкую накидку, босые ноги погрузились в воду, а охлаждающий прибой почти сразу прошёлся по коже разливающе-сладкими мурашками. Она рассмеялась — легко, искренне. Даже когда нашла у берега крупную темно-синюю морскую звезду и сказала, что это Патрик, подняла его, как восторженный ребенок. Билл задержался на секунду. Просто смотрел на неё. На то, как ветер мягко треплет её светлые волосы. На то, как она, прищурившись, смеётся от того, как волна брызнула ей на колени. На то, насколько она живая в этот момент, настоящая, неподдельная, в желтом купальнике, как солнце. – Что? – обернулась она через плечо, заметив его взгляд. Сам он не очень любил воду и даже сторонился ее, предпочитая сидеть на берегу. – Ты, – ответил он просто, подходя ближе. – Ты мне иногда напоминаешь рассвет. Только… намного теплее. Она смутилась, но не отвернулась. Потянула руку, и он вложил свою — так легко, словно так и должно быть. За собой. Они шагали вдоль береговой линии, оставляя за собой следы — параллельные, пересекающиеся, иногда смешные, когда её шаги сбивались в пляску от холодной волны. Пумба, догнав, семенил рядом и пытался съесть собственную тень, громко лая. – Если бы мне кто-то год назад сказал, что я вот так буду бегать по Мальдивским берегам с мировой звездой... Я бы не поверила, – протянула она, скользя ладонью по его пальцам. – А если бы мне сказали, что я буду бродить по Мальдивам с девушкой, которая сводит меня с ума каждый раз, когда улыбается, – он посмотрел на неё сверху вниз, слегка наклонив голову, – я бы ни секунды не поверил тоже. Любуясь тем, как ей идет цветочек франжипани за ухом. Тем, как солнце стало клониться, и небо превратилось в медленно тающее мороженое — оранжевое, розовое, тёпло-фиолетовое. Они устроились прямо на песке: Билл сел позади, обнимая её за талию, и позволил ей облокотиться на свою грудь. Его подбородок легко касался её макушки. – Эй, – позвала она его тише, чем шёпот прибоя. – Тут наверное, самые красивые закаты в мире. – Угу. – Он кивнул. – Очень. – Ты же на закат смотришь? – Мне не нужен закат, если мое солнышко все время рядом, – добавил он. Она ткнула локтем его в бок — осторожно, чтобы не спугнуть теплоту между ними. Но он только крепче её обнял, уткнувшись носом в её шею, и на мгновение это объятие стало тем самым домом, который она так редко чувствовала. Ветер трепал их волосы. Море тихо вздыхало. Пумба сопел рядом, зарывшись мордой в песок, набегавшись и звеня металлической косточкой на ошейнике. – Знаешь, – Билл коснулся пальцем её ладони, рисуя незаметные узоры, – если бы можно было растянуть время… хоть на чуть-чуть… – Я бы растянула, – призналась она тихо. – Чтоб этот момент… был больше. Он не ответил — просто поцеловал её в лоб. Медленно, сдержанно, так, как целуют чтобы просто выразить, что я рядом. И потом взял её за руку — смело, без колебаний — и побежал вместе с ней по пляжу, увлекая прочь от прибоя, под смех, под розовое небо, под шелест пальмовых листьев. Теперь они бежали вдвоём — лёгкими шагами, с искрами в глазах, оставляя позади всё чужое, всё тревожное, всё, что могло омрачить их маленький тропический мир. Только они. Океан. И закат, который будто бы знaл: это — их вечер. – Хочу тебя, – твердым и понизившимся, слегка надломленным голосом проговорил он, вваливаясь в их домик, смотря прямо в упор. Руки уже исследовали очертания девичьего силуэта, подбираясь к самым желанным местам. Она пахла морем, теплым ветром и песком. Чуть влажные волосы ощущались подзагорелой кожей, как и ее светлый сарафанчик. Парень, едва войдя в прихожую, тут же подхватил ее на руки, требовательно целуя и точно давая знать, что не отпустит. И ближайшее время будет изводить любовью и лаской. Тем, по чему он так успел изголодаться. По ее дрожи, пока он расправлялся с легкими элементами ее одежды, по ее хриплым полустонам, стоило ему только коснуться изящными, музыкально отточенными пальцами желанных форм и ощутить сладость алых, самых красивых губ. Будто эти губы – все, что ему нужно, к чему он так тянулся, что потерял счет времени. Под тонкой тканью шорт уже все пылало желанием, которое осталось только освободить и выпустить наружу. Так, чтобы новый стон сотряс это небольшое пространство под аккомпанемент тихого скрипа мебели. Парень слегка отстраняется для удобства, а затем прижимается к соблазнительному телу снова, скользя подушечками пальцев по белой дорожке на коже от купальника, смотрит на ее приоткрытые губы, которые безумно красиво мерцают на солнце после поцелуя. Она хватается за его плечи, словно позволяя продолжить это интимное действие, так что внизу живота разгорелось настоящее горячее вожделение. Стройные ноги сами расходятся по сторонам, предвкушая сладкие муки, в которых она будет плавиться и изводиться, ловя запредельное удовольствие. Зрачки Билла расширились, как у безумного, и он сильнее впился в мягкие губы, блокируя любое движение. И этот поцелуй был до пугающей дрожи властным, горячим, и в то же время просящим, умоляющим о чем-то. Он будто растворялся в ней, впитывал каждую нить её дыхания, так осторожно, будто боялся спугнуть ту хрупкую тишину, которая образовалась между их телами в синхронных движениях, порождающих легкие скрипы мебели. Девушка цеплялась за его бледные плечи скользящими пальцами, будто пыталась удержать собственные чувства, чтобы они не выплеснулись слишком ярко и не взорвали её изнутри. Хотя парень этого всячески добивался, уже хорошо зная, как именно ей доставить удовольствие. Губами по шее, маленьким поцелуем в ключицу. Пальцем по груди, аккуратно, нежно, словно она – величайшая фарфоровая ценность. Она пахла ночной прохладой и чем-то своим, почти забытой теплотой, которую он чувствовал теперь только рядом с ней. И этот запах, эта мягкая близость — казались чем-то, что принадлежало только ему. Так прошло несколько часов, пролетевших как один миг. Потерявшихся во вздохах, стонах, переплетениях пальцев, телах, вжимающихся друг в друга. Билл касался её медленно, как если бы составлял по кусочкам ту реальность, в которой существовали только они двое, двигаясь. Его поцелуи ложились на кожу осторожными отметками, будто он заново учил её принимать прикосновения, которые не ранят. И всякий раз, когда он задерживал дыхание у её шеи, Эрма ощущала, как по позвоночнику тихо ползёт дрожь, растворяясь в тепле его ладоней. — Солнышко… — выдохнул он почти невесомо, касаясь лбом её виска. Кончиками пальцев в сплетение ее чуть спутанных от влаги золотых прядей, от аромата которых он сходил с ума. В этом звуке было столько — и сожаления, и желания заново собрать её сердце, и просьбы дать ему право быть рядом. Она повернулась к нему, взяла лицо в ладони, как делают с чем-то дорогим, требующим бережности. Её глаза, распахнутые в полумраке спальни, отражали его собственный страх — потерять то, что только начал удерживать. И когда она потянулась к нему, коснулась губ робким, почти первый раз переживаемым поцелуем, улыбаясь, внутри всё будто смягчилось, согнулось под нежностью. Ему нужно было только медленно прижаться к ней, только вплестись в её дыхание — и этого становилось достаточно, чтобы мир стянулся до одного ясного ощущения: она рядом. Она принимает его. Её тихие звуки гасли у него в губах, и Билл ощущал, как слабость и сладкое головокружение после проведения такого «отпуска» в спальне подступают волнами, накрывая сладкой тяжестью. Эрма лежала на боку, вымотанная мягкой, спокойной истомой, а он — склонившись над её плечом — едва прикасался губами к линии ключицы. Пальцы Билла вели путь вдоль её спины, касаясь осторожно, будто гладили тени, от которых он хотел избавить её. — Ты всегда так дрожишь… — произносит севший, чуть хрипловатый мужской голос, больше себе, чем ей. Она только улыбнулась, уткнувшись носом в его щеку. — Только рядом с тобой. Её слова легли на него тёплым, тихим грузом, оседающим под рёбрами, — и он накрыл её плечи ладонью, словно обещая: он удержит эту фарфоровую ценность. Удержит её. Тишина после накрыла их мягко, как если бы сама ночь решила укрыть обоих тонким, дышащим покоем. Билл лежал на спине, уставший, но всё ещё будто светящийся изнутри. Так, как луна в полнолуние от своего самого ясного во вселенной источника света. Эрма приподнялась на локтях, всматриваясь в его лицо, такое спокойное, чистое, полностью свободное от макияжа. Её всегда поражало, насколько по-детски хрупким он выглядит без всех своих сценических масок, совсем как подросток. Бледная кожа, маняще длинные ресницы, удачно гармонирующие с мужским портретом, темные брови с маленьким колечком, мягкая линия губ — такой трогательный, настоящий. Такой… её. И на секунду ей показалось, что он и правда — лунный мальчик, вышедший из серебристой темноты. Какой-то инопланетный пришелец, прибывший по ее душу. — Что? — спросил он тихо, застенчиво улыбнувшись, когда заметил её долгий, внимательный взгляд. — Просто… — она качнула головой. — Ты очень красивый сейчас. По-настоящему. Он смутился так искренне, что у неё защипало в груди; щеки сами разгорелись — та девичья, непослушная краснота, которую он всегда замечал первым. Билл потянулся, обнял её одной рукой, притянул ближе. — А ты… все же загорела, — пробормотал он, касаясь носом её виска. — Это от наших морских прогулок? — И от кокоса, — усмехнулась она. Он тихо рассмеялся, вспоминая, как они вдвоём пытались раскрыть тот злополучный кокос на кухне, найденный одиноким под пальмой. Он раскололся неудачно — сок пролился, половина мякоти улетела на пол, пока они оба ругались, смеялись и ели скромные остатки ложкой, протирая полы. — Нам надо будет повторить, — сказал он. — Ну нет, — она ткнулась носом ему в плечо. — Мы бы могли обойтись просто ужином. Их тела ещё дышали одинаково — неспешно, лениво. Она вдруг заметила, что цветок франжипани, который он дурачась, вставил ей за ухо днём, всё ещё валяется на прикроватной тумбочке. И почему-то от этого мелкого, почти детского воспоминания внутри стало тепло-тепло. Билл уловил её взгляд, взял цветок и снова аккуратно поместил его за ее ухо. — Тебе идет. Он слегка повернул голову, наблюдая за ней внимательным, растаявшим взглядом — будто хотел понять, что же она сейчас скрывает за своим тихим полушёпотом. И, может быть, именно поэтому слова сорвались у неё так мягко, нечаянно, будто выдох стал слишком тяжёлым, чтобы удерживать его. — Так люблю тебя… Тишина после этих слов стала глубже многозначительнее. Билл не сразу ответил — будто боялся дышать слишком резко. Потом обхватил её лицо ладонями и прижался лбом к её лбу, позволяя этому признанию утонуть где-то между их дыханиями. — Я тоже… — сказал он почти неслышно. — И, кажется, сильнее, чем умею. Она улыбнулась, слабо, трепетно. И ночь снова сомкнулась над ними, впуская только ту нежность, которую они наконец перестали скрывать. *** Мысли, жужжащие как улей пчел в девичьей голове, оживились в вечернем воздухе ближе к ужину. Вино в бокале на низком столике будто ждало, когда к нему прикоснуться, но девушка не была уверена, поможет ли это устранить ее тревогу. Она думала о том, что будет дальше, если шагать ближе в клетку ко льву, где таковым являлось все, что их окружает. Продюсеры, фанаты, менеджмент, чертовы журналисты, способные из мелкого события сотворить целую сенсацию. Наверняка знай они, что сейчас она с Биллом здесь, вдвоём, непременно бы озолотились на громких заголовках и разнесли бы в пух и прах ее репутацию. Ты просто шлюха, каких вытаскивают из постели продюсеров и проталкивают на ТВ Ты с ним ненадолго, не обольщайся Эрма обняла себя руками, начиная осознавать, как эта желчь медленно пронизывает ее тело горькими иглами. Как она ежится словно от холода. Которого здесь никогда не было. На стороне группы - самые лучшие в стране адвокаты. А ты всего лишь временная фифочка, которая сегодня есть, а завтра - вопрос. Папарацци, фанаты, постоянные глаза, которые пытаются разглядеть каждое движение… Каждый шаг, каждое касание могут быть выставлены напоказ, каждый маленький знак привязанности превращён в заголовок. Как долго можно прятать чувства, оставаясь собой, когда вокруг висит вечная угроза чужого взгляда? Она задавалась вопросом: смогут ли они быть вместе, если каждый их день будет на виду у сотен и тысяч людей, если даже тишина и тепло будут измеряться лайками и слухами? И каждый раз притворяясь сильной, пролистывала иногда возмущенные комментарии фанаток Tokio Hotel в твиттер и морщилась от потоков цифровой грязи. Чем думал продакшен, когда запихнул это милейшее создание к четверым парням? Она точно уведет или Тома, или Билла, хотя я думаю, младшего может увести только симпатичный мужик. Все в курсе, что младший Кау - gay, об этом даже Кэти Перри песню написала! Она круто смотрится с Томом, наверно его возбуждает когда она бегает по сцене в чулочках И ещё один холодный камень по имени Том лежал на сердце. Тень брата, человека, который умел причинять боль и оставил тяжелый след в её воспоминаниях. Он был рядом — в туре, в общих фотографиях, в случайных взглядах. В той чертовой близости, где она сходила с ума от ненависти к нему и желания одновременно. Чтобы он проехался по ее непокорности катком и заставил полыхать синим огнем каждую нервную клетку. Чувствовать себя небезразличной ему и ломаться под прессом чертового кофейного взгляда. Может ли их новый, хрупкий с Биллом мирочек вырасти в этих условиях, когда рядом существует тот, кто когда-то так ранил её и ещё способен внезапно оказаться в её жизни? Она знала, что Билл — другой. Тёплый, внимательный, осторожный. Но это не отменяло страха. Что если публичность, что если фанаты, что если их отношения разрушат нечто, что она ещё не готова терять? Что если Том снова каким-то образом вмешается, оставив болезненный отпечаток на том, что она уже строит с Биллом? Эрма чувствовала, как сердце колотится, а мысли расползаются в тысячу мелких стрел, каждая из которых задаёт один и тот же вопрос: «Что мы будем делать дальше? Сможем ли мы быть вместе, не потеряв себя и друг друга?» Она вздохнула, поправив на плечах светло-розовую шелковую накидку, ощущая тепло ночного воздуха на коже, смешанное с ароматом моря и вина. Лёгкая дрожь пробежала по телу — от тревоги, от волнения, от самой мысли о том, что Билл рядом и всё ещё ждёт, что она поделится с ним. – Все в порядке? – вытащил ее из прострации парень. Эрма проморгалась, заметив, что ее тарелка и бокал красного полусухого так и не был тронут. – Просто я ненадолго ушла в себя, извини. Она вздохнула, глядя на тёмные воды Мальдив за пределами небольшого балкона. Мысли унесли её далеко: о том, что будет дальше, когда они вернутся домой; о том, как жить с Биллом в мире, где каждый их шаг под прицелом камер; о фанатах, готовых разглядеть каждое прикосновение, каждое слово. И ещё о Томе… Тот, кто умел причинять ей боль, кто оставил шрамы, не только физические, но и в её душе. Как быть вместе с Биллом, если рядом существует его брат — тот самый человек, чья тень ещё недавно терзала её сердце? – Что-то ты часто стала уходить в себя, – Билл крепче сжал её руку, и она ощутила, как его тепло пытается разогнать холодные мысли. – Точно всё хорошо? Тебя что-то беспокоит? – Меня многое беспокоит на самом деле, Билл… — начала она, и её голос чуть дрогнул. – Это такой… мир, в котором я бесконечно нарезаю круги и думаю о разном. О нас, о том, что будет дальше, о том, как мы будем жить в этом мире, полном чужих глаз и чужих мнений… Он наклонился ближе, глаза блеснули мягким светом. – А ты бы могла впустить меня в этот мир? – спросил он. – И мы бы вместе разобрались во всем. Она сжала пальцы его ладони и чуть кивнула, но тревога не отпускала. – Я много думаю о том, правильно ли это… Ты, я… как и что, зачем, что дальше. Мы ведь… Работаем вместе, и если помнишь, нам запрещены отношения. А мы зашли очень далеко, и… – Отношения запрещены, если их афишировать и давать инфоповоды, – поправил её Билл. – Мы этого не делаем. А сейчас мы не на работе, мы обычные туристы, имеющие право на любую деятельность в своё законное свободное время. – Может, так оно и есть, – поникшим голосом отзывается она. – Солнышко, мы можем управлять только тем, что между нами, – сказал он тихо. – И это наше. Она кивнула, но тревога всё ещё скользила по венам, холодным и едва уловимым туманом. – Я хочу верить тебе, – тихо сказала она, и в этом признании слышалась вся её неуверенность, все сомнения и страхи, словно звеневшие тонкими струнами. – Тогда поверь, – ответил он, чуть улыбнувшись, – пока мы вместе, никто и ничто не разрушит это. Билл взял лежавшую у столика тетрадь, края страниц которой были чуть изношены, запах бумаги смешивался с ароматом моря. Он осторожно протянул её Эрме. – Смотри, я хотел показать тебе кое-что… – в движении его рук было столько осторожности, будто он передавал не просто страницы, а частички души, – Это строчки новых песен, которые я бы хотел потом презентовать Йосту, и... Хотел бы знать, как они тебе. Эрма провела пальцами по страницам, ощущая текст под кончиками пальцев, будто каждая строчка дышала его мыслями, его чувствами. Лёгкие, почти прозрачные стихи, с едва уловимой меланхолией, тянули её внутрь его мира. Там были разные заметки, датированные разными днями и годами. По всей видимости, эта тетрадь принадлежала Биллу с самого начала карьеры, и многие из тех простых надписей уже стали мировыми хитами. Девушка уже видела эту тетрадь единожды. В день их первого поцелуя, перевернувшего все. И не только песни, но еще и стихи. О природе, о чувствах, с определенной лирикой. – Ты пишешь стихи… – произнесла она с улыбкой, – чего я ещё о тебе не знаю? – Меня не зря называют романтиком до самой луны, – усмехнулся он тихо. Так быстро разворачиваются страницы, аккуратно написанные его рукой, захватывая смысл и эмоции с завидной скоростью. Эрма проглатывает строки, комкуя их на дне тонкой, обострённой души, готовясь пробудить дрейфующее в тишине сознание, наполненное собственными сомнениями и тревогами, её внутренний мир, тихо ожидающий его слов. Билл сидит рядом, тетрадь раскрыта на коленях, карандаш в руках, вертится волчком между пальцами. Он кажется погружённым в собственный мир, закрытый от всего остального, такой знакомый и одновременно недоступный. Эрма стеснительно наблюдает, как ловко каждая строчка складывается в его мыслях, в его внутренней симфонии. В этом закрытом мире, доступном только ей, она видит его истинное «я»: сосредоточенное, трогательное, почти хрупкое в своей полной искренности. Она осторожно проводит пальцами по бумаге, чуть слышно шепчет строки, словно пробует их вкус, их смысл, прислушивается к ритму его мыслей. А он, с видом внешне отстранённого и собранного, внимательно наблюдает за её реакцией, ощущая каждое её движение, каждый вздох, словно это важнейший аккорд в его собственной композиции. Ты стараешься тянуть меня, Но мне не станет лучше, То, что нужно для твоего счастья, Наполняет меня грустью В золотой твоей клетке, Все чувства мои неверны Чужой, такой чужой В твоем идеальном мире, Чужой, такой чужой Я чувствую себя так нелепо в этой жизни.. – Я хочу, чтобы ты её услышала… и, если захочешь… спела вместе со мной. Эрма опустила взгляд на его руки, на тетрадь, на его слегка приподнятые брови, и сердце слегка дернулось. – Вместе? — чуть дыша, переспросила она, словно боясь, что её слух обманул. – Да, вместе, — улыбнулся он, осторожно, почти шепотом, — я хочу, чтобы ты была частью этой песни, чтобы она звучала с тобой рядом. Мне важно, чтобы ты почувствовала её так, как я. Она вздрогнула от нежности его слов, от доверия, исходящего от него, и тихо кивнула. – Мне будет… приятно, — прошептала она, и её голос чуть дрогнул, пропуская сквозь себя трепет от близости и доверия. Она смеялась тихо, перелистывая страницы, пока взгляд случайно не зацепился за аккуратные строки о каком-то Алексe. Незнакомом ей, но почему-то вселяющем черные мысли. Билл боковым зрением заметил, что она дошла до страниц, куда ей не следовало бы доходить, и захотел суетливо вырвать тетрадь из женских рук. Но не сделал этого, загнав себя в ловушку. – Кто это... Алекс? – едва слышно спросила она, пальцем касаясь страницы. Ты оставил отпечаток на мне, Алекс… Как дождь на стекле — не виден, но чувствуем. Слишком близко, чтобы я стал свободным, ушел слишком далеко вместо того, чтобы мы поняли друг друга. Гласила одна из заметок. Девушка почувствовала, как ладони слегка вспотели, как дрожь пробежала по спине, смешавшись с желанием понять, узнать, что скрыто между строк. В этот момент Биллу как никогда хотелось прикусить себе язык, чтобы не касаться этой темы, опасной как лезвие, которым он боялся нарушить тонкую душевную материю. Чтобы не раскрывать этой девушке черную часть своей биографии. Момент, когда вектор его желания сместился на противоположный пол, в чем он стеснялся признаваться столь открыто и резко. Ей – нельзя. – Ты слишком любопытна, — неестественная грубость охладила его голос даже сильнее, чем он хотел, мешаясь с оттенком боли и тревоги, – давай я заберу это. Эрма, слегка потерянная, вернула тетрадь, чувствуя холодок от его интонации. – Ты не доверяешь мне? Или есть что-то, что ты скрываешь? — глаза её горели, а дыхание прерывисто, будто она вот-вот сорвётся в пропасть неведомого и чего-то очень страшного. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как внутренние стены начинают сдавливать грудную клетку. – Если я начну говорить о своих старых травмах… обо всём, что оставили фанаты, публичность, — слова давились, но Каулитц продолжал — это не даст никакого толка. Давай закроем эту тему, Эрма. Она приподняла бровь, тонкая тень обиды скользнула по её лицу, врываясь в детскую настойчивость, такую неуместную для него. – Не закроем. Я хочу знать! — голос дрожал, в нём был упрямый вызов и обжигающая тревога. Его взгляд на мгновение потемнел так, что девушке даже стало страшно. Он видел её так ясно, как будто она была прозрачна: каждая эмоция, каждая дрожь сердца — перед ним. Сердце его билось, руки непроизвольно сжимали чертову тетрадь, так невовремя обнажившую то, что он так сильно хотел зарыть. – Это сложно… — выдохнул он почти шёпотом, но с напряжением, которое трясло всё тело. — Я не готов обсуждать это сейчас. Позже. – Позже не будет подходящего момента, Би… — её глаза сияли в мягком свете лампы, и дрожь губ заставляла его сердце скручиваться. — Почему я не имею права это знать сейчас? Он прикусил губу, сжимая тетрадь, словно в ней скрыт ключ от его боли. – Потому что личное — это личное. Я прошу закрыть эту тему. Всё намного сложнее. И я не хочу портить вечер своим прошлым, которое уже потеряло актуальность. Тебе это неинтересно. – Откуда ты знаешь, что мне неинтересно? — голос её стал тихим, но твёрдым, почти как вызов. — Почему ты так быстро все решаешь за меня? Он фыркнул, раздражение смешалось с тревогой, с жаром, который поднимался из груди, а сердце рвалось наружу: – Это моя участь, Эр… я публичный человек. Я не могу рассказывать всё. И не хочу, чтобы это ранило тебя. – Это важно, – настаивала девушка, – И ты не сделаешь мне больно. – Мы еще мало знаем друг друга, и эту информацию не считаю нужным тебе раскрывать. Прошлое - в прошлом. А в настоящем - есть мы, – с резкостью и холодом. – Мало знаем? — она усмехнулась, но улыбка была горькой, почти болезненной. — Тогда зачем я тебе? – Мне хорошо с тобой… — тихо, едва слышно, его слова скользнули по ее душе. — Этого достаточно? Она фыркнула, что недовольство смешалось с тревогой, взгляд упёрся в его глаза. – И ты думаешь, что я просто подружка, которую удобно иметь рядом, когда захочу… Или просто иметь? – Чёрт возьми, — он бросил тетрадь в сторону, — когда я дал повод так думать? Вертится в хаосе мыслей. Что же, ужин закончился отвратительно. – У тебя был парень? — её голос сжимал в себе смесь боли и любопытства. — Почему в интернете столько слухов? Ты боишься, что это отпугнёт меня? И то имя из пяти букв всплыло в его сознании, острым камнем, разрушающим волны его чувств. – Эрма… — едва слышно. – Ясно… — она резко поднялась, глаза сверкнули, щеки пылали. — Ты снова ведёшь себя как трус и не можешь посмотреть правде в глаза. Оставайся со своими мыслями, я уйду. Зашагала прочь с балкончика. Демонстративно. В розовой накидке и шортиках с принтом каких-то цветов, которые они купили на маленьком пляжном рыночке. Вместе. – Интересно, куда же? – громче спрашивает парень, оборачиваясь ее уходящему силуэту, – Кормить рыбок?! Или акул? – Очень смешно! У тебя такое же тупое чувство юмора, как и у твоего брата! – Выпалила в пустоту. Не дай ей уйти, как в прошлый раз, идиот, сделай что-нибудь. Билл резко поднялся и шагнул вперёд, его тёмные глаза вспыхнули дерзким огнём, как и его резкое прикосновение к девичьему запястью. И в этой вспышке было столько силы, что она ощутила, как внутренние стены, которые она возводила, начали рушиться. – Слушай меня внимательно, — его голос звучал одновременно резко и низко, как буря, которая не спрашивает, можно ли ей накрыть тяжелой тучей землю. — То,что касается нашего прошлого, уже давно забыто, и не следует это обсуждать, — он слегка наклонил голову, чтобы их глаза встретились, — Ты никуда не уйдешь, и сейчас есть только мы. Вдвоем. Эрма вздрогнула, невзначай вспомнив ту ночь в Швейцарии, когда он так же решительно выкрал её с той шумной вечеринки, как будто только он имел право держать её рядом. Тот взгляд, та хватка, та уверенность — и сейчас всё повторилось, но сильнее, глубже, с еще большей потребностью. – Би… — прошептала она, и её голос дрожал от смеси тревоги, восторга и старых воспоминаний, но он не дал ей закончить. Его руки охватили её талию, удерживая так крепко, что она почувствовала: сопротивление невозможно. Он был одновременно защитой и бурей, требовательной и нежной одновременно. – Ты меня понимаешь? — произнёс он низко, дерзко, с ноткой безапелляционной собственной власти. — Я не спрашиваю, я говорю. Ты остаёшься здесь, со мной. Её дыхание стало прерывистым, щеки вспыхнули, а сердце билось бешено, будто пыталось вырваться из груди. Он приблизился, накрыв её губы своими в настойчивом, почти требовательном поцелуе. Поцелуй был горячий, как раскалённый металл, но мягкий, словно обжигал, оставляя сладкое послевкусие. Его руки скользнули по её спине, обвивая, удерживая, и каждый её вздох стал для него кометой, которую он жадно ловил. Она могла блефовать, ерничать, хитрить, увиливать, вредничать, и все равно Каулитц тянулся к ней, словно околдованный. Просто знал, что другого сценария ему не предписано и он должен быть рядом с ней – присматривать, держать за руку, обнимать и в целом... чего еще желало его трепетно бьющееся сердце? – Ни шагу, — шептал он между поцелуями, пальцами слегка сжимая её талию, — ни слова, ни мысли о том, что можно уйти. Только я и ты. Будь это не так, я бы забыл обо всем сразу же после тура, и мы бы не проводили с тобой эти свободные дни, потому что ты для меня намного больше, чем просто... коллега по группе. Эрма, дрожа и растаяв в его объятиях, поняла, что все её страхи, сомнения и тревоги растворились в этом огненном присутствии. Его дерзкая любовь, собственническая и одновременно трепетная, окутала её, оставляя лишь сладкую тяжесть от осознания: он хочет её, полностью, всем сердцем, и не собирается ни с кем делиться. – Я знаю… я с тобой, – сквозь лёгкое смущение, ощущая, как щеки пылают, а пальцы переплетаются с его. Билл провёл рукой по её плечу, мягко убирая прядь волос с лица, и его взгляд был одновременно острым и нежным, как закатное солнце, скользящее по волнам океана. Боялся ли он? Может быть, но всячески отгонял эти чернильные мысли прочь. Ему больно, что призраки старых ран портят момент, как ветер рушит карточный домик. Их маленький домик, где его целуют мякие губы и светятся синие глаза. Где слышен дерзковатый девичий смех, заставляющий желать жить снова. Где улыбаются те самые звезды, планеты на небе. Вероятно, на них живут такие же пришельцы. Только ее пришелец уже спустился с межгалактических орбит и завладел ее земной душой.