Тонкие трещины.

Легкие и непринуждённые разговоры, абсолютно ерундовые и обсуждающие черт пойми что. По студии распростряняются привычные для восприятия шумы и звуки, говорящие о том, что пора возвращаться к привычным делам и обязанностям. К тому же, сегодня здесь собралась большая часть продюсерского состава и пара шишек из офиса продакшена, так что все должно было быть на высоте. Георг как всегда жаловался на то, что не выспался. Густав и Том уже договаривались между собой, когда пойдут курить, при этом Каулитц-старший явно не желал вдаваться в рутину сегодняшнего дня, сидя в темных очках со стаканом кофе в руках. Смех вспыхивал и гас, фразы обрывались на полуслове, смешиваясь с шагами, шорохом проводов и короткими указаниями ассистентов. Из них всех, будучи спокойных и даже пофигистичных, Эрма нервно сжимала ткань своих любимых мешковатых джинс с забавными звездочками на широких штанинах и крутила головой, ломаясь от желания пойти покурить тоже. Хотя ей уже намекали, чтобы она бросила. Тот, кто хоть и не присутствовал здесь, но делал очень большое дело, стоя там, за стеклом и различной звукоаппаратурой, мигающей множеством завораживающих лампочек, как звезды на небе, над которой сидели два оператора. — Если мы ещё раз опоздаем, Йост нас похоронит прямо здесь, — лениво протянул Георг, проходя мимо с бутылкой воды. — Пусть сначала догонит, — хмыкнул Том, даже не поднимая головы, — я в очках, меня нельзя трогать. — Это не броня, идиот, — буркнул Густав, — это просто очки. — Вот именно. Моя иллюзия безопасности, — Том ухмыльнулся, делая глоток кофе. Эрма слушала их краем уха и вдруг ловила себя на том, что улыбается. Настоящей, тихой улыбкой. Она скучала по этому бессмысленному трёпу, по колким репликам, по ощущению, что ты внутри чего-то живого, шумного, немного безумного, но своего. За стеклом студии всё было иначе. Там пространство сжималось, становилось сосредоточенным и почти интимным. За пультом звукорежиссёра горели ровные огоньки, на экране бежала дорожка записи, а в центре — он. В наушниках, с закрытыми глазами, чуть наклонившись к микрофону, будто доверяя ему что-то слишком личное. Билл пел. Будто не для камер. Не для продюсеров. Даже не для будущего релиза нового сингла, который был запланирован совсем скоро. Он пел так, словно в комнате был только он и музыка, словно каждое слово нужно было выдохнуть, иначе оно разорвёт изнутри. Его голос ложился мягко, тянулся, местами надламывался, будучи живым, уязвимым, настоящим. Пальцы сжимались в кулак на уровне груди, плечи едва заметно подрагивали на длинных нотах. Эрма стояла в стороне, почти скрытая тенями и чужими спинами, и смотрела сквозь стекло. Не дышала. Не двигалась. Просто смотрела, позволяя себе эту редкую роскошь — любоваться им издалека, без слов, без прикосновений, без риска быть замеченной. Она знала. Что эта песня была про них. Про взгляды, сказанные вместо признаний. Про ночи, где тишина кричит громче слов. Про то чувство, что нельзя было планировать и невозможно отменить. Каждая строчка отзывалась в ней знакомой болью и теплом одновременно, как целый необъятный мир, раскинувшийся перед глазами. И в этом мгновении, среди ерундовых разговоров, шума студии и мерцания аппаратуры, ей вдруг стало ясно, что бы ни случилось дальше — эта песня уже существовала. А значит, существовали и они. Тишина пришла постепенно, будто не решалась войти без разрешения. Последняя нота ещё дрожала в воздухе, растворяясь в стекле, в металле стоек, в напряжённых плечах Билла. Он не открывал глаз ещё несколько секунд, словно боялся спугнуть то состояние, в котором был — хрупкое, выстраданное, почти святое. Потом медленно выдохнул. Снял наушники. Провёл ладонью по лицу, откидывая пряди назад. На секунду его взгляд поднялся — и, скользнув по студии, почти случайно зацепился за неё. За Эрму. За её неподвижную фигуру в тени. Их глаза встретились. Ничего лишнего. Ни улыбки, ни жеста. Только тихое, почти невидимое «я вижу тебя» — и этого оказалось достаточно. У неё внутри что-то сжалось и тут же отпустило, оставляя после себя тёплую пустоту, похожую на облегчение. — Есть, — сказал кто-то из звукорежиссёров, нарушая момент. — Очень чисто. Возьмём. Пространство снова зашевелилось. Зашуршали бумаги, кто-то потянулся к пульту, кто-то заговорил громче, чем нужно. Магия не исчезла, просто спрятавшись под слои профессионального шума. И именно в этот момент дверь в студию открылась. Дэвид Йост вошёл без спешки, но с той самой уверенностью человека, которого нельзя не замечать. Его присутствие ощущалось как резкое изменение давления, от которого невольно вздрагиваешь, хотя парни привыкли к некой расслабленности перед главным продюсером. Он окинул помещение быстрым, оценивающим взглядом, задержался на Билле у микрофонной стойки через стекло, затем на экране с дорожкой записи. — Отлично, — коротко кивнул он. — Именно то, что нужно. Билл выпрямился, автоматически собираясь, как всегда бывало при его появлении. Эрма же, наоборот, инстинктивно шагнула чуть глубже в тень к стене, хотя прекрасно знала, что Йост уже заметил её. — Через неделю, — продолжил он, хлопнув ладонью по спинке ближайшего кресла. — едем на номинацию в Оберхаузен. Прессу уже подогревают, так что готовьтесь — интервью, камеры, вопросы по кругу, все как вы знаете. Официальный релиз сингла осуществим после этого перед стартом азиатского тура. Он сделал паузу, будто смакуя эффект, — И ещё проведем фотосессию для GQ. Нам нужны новые материалы, контраст, история, и впишем туда небольшой текст о том, как изменилась группа с появлением новой участницы. Его взгляд снова скользнул по комнате — на этот раз дольше задержавшись на Эрме, словно она была тем самым «контрастом», о котором он говорил. — Так что отдыхайте недолго, — добавил он сухо. — Скоро будет жарко. Он удалился так же внезапно, как и появился, оставляя после себя ощущение надвигающегося давления. Номинация, вспышки, обязательства, торжественные речи, и во всей этой круговерти словно целый мир обрушивался на их хрупкие плечи и требовал нереального. Особенно ее плечи. Эрма медленно выдохнула. Где-то внутри, под гордостью за песню и тёплым взглядом Билла, уже начинало зреть тревожное предчувствие, смешанное с давящим предвкушением. Том, сидящий на диванчике неподалёку, создавал видимость увлечённости перепиской со своей новой знакомой, зависнув пальцем над клавиатурой мессенджера. Экран телефона светился отражением чужих слов, но взгляд его раз за разом ускользал в сторону стекла. К ней. К её светлым волосам, пойманным холодным студийным светом. К тому, как она чуть напряжённо стояла, будто прислушиваясь не только к музыке, но и к собственным мыслям. И к Биллу. Том видел их только отражениями, обрывками жестов, полуулыбками. То, как Билл, сняв наушники, наклонялся к микрофону, как его плечи расслаблялись, стоило ему заметить Эрму за стеклом. Как он ловил её взгляд — быстро, почти украдкой, но слишком точно, чтобы это было случайностью. Смазливые улыбочки, мелькающие между ними, резали Тома по нервам сильнее, чем он был готов признать. Он хмыкнул, всё же набрал пару слов и отправил сообщение Рии с коротким "Как дела?" прибавив сердечко, будто ставя галочку — вот, я здесь, я занят, мне всё равно. Мне-все-рав-ноооо Но телефон почти сразу лёг экраном вниз. Внутри царапалось раздражение, елозило мерзким ультразвуком по его естеству. Не яркое, не взрывное, а наоборот вязкое, терпкое, хуже черного дегтя, прилипшего к стеклу. Такое, от которого хочется говорить колкостями и делать вид, что всё это лишь забавная игра. Он смотрел на неё и на собственного брата, ощущая, как что-то привычное и подконтрольное медленно ускользает. Подконтрольное? Когда это было? Все это время эта несносная девчонка не поддавалась никакому контролю, что и сносило голову старшему Каулитцу. До скрежета пальцев по сукну мебели. До осознания на дне очерствевшей души, пробуждая сонное сознание. А Эрма, не замечая его взгляда, улыбнулась Биллу чуть шире и искренне, устало и по-настоящему, махнув миниатюрной ручкой. И в этот момент тревожное предчувствие внутри неё окончательно оформилось, будто тихий звон стекла перед трещиной. Его шарахает этой действительностью пусть и в сотый, такой же болезненный раз, упакованный в красивую обертку. Хотя они ничего провокационного и плохого не делают, разве что обмениваются взглядами и какими-то шуточками как и любые добропорядочные члены коллектива. Коллеги. Коллеги. Только он все смотрел на нее так же внимательно, как и всегда. Не собьется ли она с таба или аккорда на записи нового сингла, который будет представлен в азиатском туре, а затем вновь станет мировым хитом, как и многое из их прошлой дискографии. Нигде не сбилась, маленькая и самая огромная причина его бешенства. И вписала уже свое слово в их музыку, став частью их истории. Большой и трепетной. На перерыве все куда-то разошлись, и только Билл мягким жестом показал ей, что ему и еще двум операторам рядом нужно немного времени за компьютером и микшерным пультом, забавно изображая руками наушники. Девичья улыбка, сменяя восторг и гордость, плавно померкла от чуть болезненного осознания, что сейчас ее мальчик снова занят. За этим стеклом, которое разделило их так некстати. Ей бы хотелось с присущим ей детским любопытством встать за его спиной и посмотреть в экран с дорожками, чтобы посмотреть на результаты их труда. Совместного. Большого и рожденного невероятной гаммой чувств, которая неведома здесь больше никому, кроме них. Как огромная и даже страшная тайна. Приобнять его сзади и опять выпасть из этой рабочей суеты, отобравшей Билла у нее. Даже отсюда ей удавалось наблюдать мужскую сосредоточенность и собранность, когда он водил указательным пальцем по экрану и чему-то кивал, обрисовывая внимательным, задумчивым взглядом все мелочи. Она любила его таким. Полностью погруженным в свое дело, серьёзным, ответственным. Не хочется ни на какую номинацию, не хочется вновь быть подопытной мышкой под тысячами вспышек фотокамер. А все, что хотелось – снова сейчас оказаться простой девочкой без золотой мишуры и целовать его на мальдивском закате у моря, наплевав на то, что он едва ли не самый золотой мальчик на континенте, приносящий менеджменту огромные состояния. До боли красивый, весь собранный в золотом сечении — в голосе, в смысле, в чувствах. Эрма плавно вышла в коридор, решив не мешать. И словно боялась спугнуть то хрупкое, что только что держала в себе. И поймала себя на том, что смотрела на него слишком долго, будто хотела запомнить этот кадр на случай, если однажды ей придётся жить без него. Свет ламп делал его ещё более отстранённым, почти нереальным, и от этого внутри щемило сильнее. Дверь тихо закрылась за спиной. Коридор встретил прохладой и чужими шагами. И почти сразу — им. Том стоял чуть поодаль у вендингового аппарата, облокотившись плечом о стену с телефоном в руках. Большой палец завис над экраном, будто он писал и стирал одно и то же сообщение. Он не смотрел на неё сразу, но Эрма всё равно почувствовала его чуть жалящее, опасное присутствие кожей, нервами, внутренним дискомфортом, от которого все внутри способно перевернуться. Он все так же сногсшибателен в своих бесформенных тряпках и клетчатой рубахе размера 8XL, которые даже таким образом из него делали главного европейского секс-символа. И жесток, стоило ему узреть в паре метров свою любимую мишень, машинально оторвав плечо от спины. Оставляя сообщение неотправленным. Она и не замечает даже, как расстояния стало меньше. А густого мрака, повисшего между ней и высокой фигурой в клетчатом – больше. С нотами пряной древесины, действующей на нее как чертов опиум. — Ну надо же… — голос Тома лениво пересек коридор, прежде чем она успела сделать шаг назад, — Вышла подышать и прервалась от проверки, как там наш гений за стеклом? Эрма остановилась. Так, будто каждое движение давалось через усилие. Повернулась к нему вполоборота, не поднимая подбородка. — Тебе просто не удается найти повода заговорить? Том усмехнулся краешком губ, снимая очки со лба и цепляя их дужкой за вырез футболки. Его внимательный, цепкий взгляд скользнул по ней без стеснения. — Повод? — он наклонил голову. — С тобой он всегда находится сам. Она хмыкнула, горько и почти устало. — Забавно слышать это от человека, который ещё вчера мелькал в новостях с новой… как там писали? Восточной музой? Он сделал шаг ближе. Совсем немного — ровно настолько, чтобы нарушить привычную дистанцию. — Значит, всё-таки читаешь, — тихо заметил Том. — Я уж думал, тебе плевать. Том Каулитц встречается с голливудской актрисой Рией Зоммерфельд. Тома Каулитца заметили в компании восточной красавицы в одном из премиальных клубов Лос-Анджелеса. Гитарист Tokio Hotel и восточная муза Голливуда Обрывки заголовков вспыхнули в сознании, как вспышки камер. Липкие, навязчивые, слишком громкие. Актриса. Модель. Новая пассия. Новая юбка — как он бы сам сказал. Она видела эти новости, еще когда они возвращались с Биллом с солнечных Мальдив и заходили в smoking area в аэропорту прибытия. Скользила по ним взглядом, делая вид, что ей всё равно. Что это не задевает. Что это просто очередная строчка в бесконечной хронике жизни его блядовитого и наглого братца. Но сейчас, столкнувшись с ним вживую, это «всё равно» рассыпалось. — Мне плевать, — отрезала Эрма и наконец подняла на него глаза. — Но ты слишком громкий, чтобы не натыкаться. В воздухе между ними повисло напряжение — плотное, вязкое, как перед грозой. Том усмехнулся снова, уже иначе. — Я громкий не только в новостях, куколка, – придвинулся он ближе, – А впрочем, ты знаешь. Эта улыбочка. Та, по которой хочется съездить тяжелой доской и затем наброситься с кулаками, которые он непременно ухватит еще в воздухе, посмеется с ее бумажной воинственности и снова натянет на свою красивую физиономию эту же. Улыбочку. – Ты писал те сообщения? – злоба внутри нее превращается в жаркую лаву. Хотя бы он сделал серьёзное лицо с вопросительным тоном. – О чем ты? Я не понимаю. – Всё ты понимаешь. Я просто прошу тебя оставить нас с Биллом в покое. Нас с Биллом Тома снова пронзило электрической болью, начиная от района солнечного сплетения. Где уже давно нет никакого солнца, только пустота и мрак. Нас. Она так ярко это подчеркнула. Она так рядом. Такая еще более красивая, похорошевшая после отдыха с его братцем, такая не его. Та, что все же сделала полшага назад и медленно побрела куда-то дальше. Пусть думает, что он отпустил ее. Не отпустил. — Похоже, ты неплохо на него влияешь, — бросает Том вскользь, кинув взгляд на медленно идущую фигуру в шароварах с рисунками звездочек неподалеку от себя. В эти слова он вложил пожалуй, все возможные смыслы. Билл давно не был таким. Он улыбался не сценически, не натянуто, а по-настоящему, уголками губ, как раньше, до всей этой мясорубки из контрактов, ожиданий и чужих рук. Он писал музыку запойно, ночами, забывая про сон и расписания, снова царапал строки в тетрадях, как будто ему было что терять. Как будто внутри снова поселилось что-то живое. Том это видел слишком хорошо. Эрма закатывает глаза, чуть сбавляя шаг. Настолько, чтобы успеть развернуться — не резко, лениво, с тем особым презрением, которое всегда ранило его сильнее, чем если она просто бы крыла его матами. На языке вертится едкое «что», но она лишь медленно вынимает изо рта жвачку, давно потерявшую вкус, и бросает её в ближайшую урну с точностью выстрела. — Наверное так же, как и твоя новая однодневка теперь влияет на тебя, — тихо, саркастично, вполоборота. Чтобы он просканировал ее вызов, которого она возможно и не хотела бросать. Но и в молчанке уходить тоже, ведь это отнюдь не ее стиль. И он это прекрасно знал, играя на провокациях. Лишь бы их диалоги не прерывались после одной минуты. Том поймал её за запястье, ухватившись как за единственный ресурс, благодаря которому он все еще может дышать и жить. Ее ревность, пусть и насмешливая и несерьезная – как красная тряпка. Однодневка. Не больно. Хуже — уверенно. Она даже не успела вырваться, как он потянул её на себя, разворачивая спиной к своей груди. Его ладонь сомкнулась крепче, чем нужно, пальцы — горячие, нервные, будто в них билась собственная пульсация, тотчас обжегшая кожу обомлевшей на секунду девушки. Снова эта наглость. Снова пряная древесина его чертовых духов отравляет ее разум и возвращает на круги безумия, в которое он с каждым разом хочет её утянуть, как голодный паук. Чтобы потом помучить и сожрать, не подавившись костями. Они это уже проходили. В гримерке, в ее номере и тесном турбасе, соревнуясь, кто кого больше отравит. Его напор и сила были сейчас такими же, как и в те моменты, когда она играла в недоступную принцессу и смела упоминать других его женщин. Или на ее языке «однодневок». — Ревнуешь, куколка?, — тихо, ей в ухо, почти ласково. — И всегда стараешься уйти от меня, как от прокаженного, с высоко поднятой головой. Думаешь, я не вижу, как ты дрожишь? От него пахло этой терпкостью, злостью и чем-то ещё — тем самым безумием, которое всегда пряталось у него под кожей. Эрма напряглась всем телом, будто дикая кошка, загнанная в угол. Плечи вмиг сделались каменными, подбородок гордо приподняся. Сейчас она похожа не на живую девушку, а на матовый, потрескавшийся от ударов силуэт из хрупкого фарфора, который точно способны разбить неосторожные руки. Которые держали сзади. — Отпусти меня, Том, — голос ровный, но внутри всё звенело. Он усмехнулся. Криво и как-то опасно. — Не могу, — тихо ответил он. — Ты же знаешь. Наклонился ближе, почти касаясь губами её уха, — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на него? Как держишься за его руку, будто за спасательный круг? — дыхание стало тяжелее. — А знаешь, что сводит с ума больше всего? Его пальцы сжались на её запястье. — Что ты та же самая. Со мной. Даже когда делаешь вид, что нет. Как курок спустил. Девушка резко поворачивается лицом к своему персональному мучителю, награждая злобным взглядом. — Ты больной, — тревожно шепчут женские губы. Почти в его губы, — И тебе стоит держаться подальше от меня. — Поздно, — почти с наслаждением произнёс он. — Мы давно перешли эту черту. Он давил словами, как лезвиями с ювелирной, медленной точностью, наблюдая, как дестабилизируется ее самообладание, — Ты можешь быть с кем угодно. С моим братом. С левыми чуваками из фан-групп, хоть с целым миром. Но стоит мне оказаться рядом — и ты снова злишься. А злость, Эрма, — это тоже чувство. Она резко дёрнулась, вкладывая в движение всю ярость и усталость. Глаза тёмные, холодные, но в глубине плескалось что-то живое, несломанное. Том смотрел на неё так, будто хотел запомнить — злую, прекрасную, недоступную. Бешенство в его взгляде медленно перетекало в нечто другое: вязкое, опасное, почти маниакальное. — Что, убегаешь? — хмыкнул он. — Как всегда? Позволил себе еще рассмотреть её. Как злость делала её ещё красивее. Как в глазах вспыхивал огонь, которого не было в спокойствии. Как ревность — да, именно она — придавала её движениям хищную грацию. — Какая же ты все же ядовитая сволочь, Каулитц, — сказала она тихо. На секунду между ними повисает тишина — плотная, тяжёлая. Такая, в которой легко сорваться и сказать лишнее. — Ты всегда была такой, — бросает он. — Поэтому от тебя так сложно оторваться. Эрма отступает на шаг. В груди жжёт, будто она вдохнула дым. Но не торопилась уходить, будто выжидая что-то еще. — Ошибаешься, — холодно отвечает она. — Просто ты привык путать яд с правдой. До него доходило, что слишком поздно делать вид, что это просто привычка, просто старая связь, просто прошлое, которое удобно вытаскивать из ящиков памяти по ночам. Его тянуло к ней не желанием. Желание можно утолить. Его можно заменить, заглушить, утопить в чужих телах и случайных именах. Это скрывалось глубже, ниже живота и выше гордости. Магнетическая боль, шарахающая сильными многовольтными разрядами ло трясучки пальцев и скрежета зубов. Я больше не хочу и не буду унижаться перед тобой, слышишь? Она притягивала его так, как тянет рану к соли. Не потому что приятно, а потому что невозможно не коснуться, даже если позже будет расплата. В каждом её взгляде было отражение его собственных слабостей, в каждом ядовитом слове — правда, от которой хотелось отшатнуться и одновременно вцепиться зубами. СЛЫШИШЬ? Он ненавидел в ней эту силу. Ненавидел, что она не просила, не манила, не играла — просто была. Стояла. Дышала. Жила вне его контроля. И этим ломала, двря нежность его самой близкой и родной копии. Когда она злилась, он чувствовал это кожей. Когда ревновала, будто кто-то проводил ногтями по его коже, медленно, методично, оставляя следы. Она могла уйти, хлопнуть дверью, исчезнуть в толпе — а он всё равно ощущал её присутствие, как фантомную боль в давно сломанной кости. Это пугало. Том мог бы назвать это слабостью, когда крыша ехала. Мог бы списать на привычку, на ревность, на дурную игру эго. Но где-то глубоко внутри он знал, что это была больная зависимость от того, кто видел его насквозь и не отворачивался. Даже когда ненавидел. — Зато, видимо, тебе нравится вить верёвки из моего брата, — криво усмехнулся, все так же ища касания. Его пальцы скользнули слишком уверенно, слишком привычно — жест, в котором не было нежности, только проверка границ. Как будто он нащупывал старую рану, чтобы убедиться, болит ли ещё? Эрма дёрнулась почти сразу, как дикая кошка, которую попытались взять без разрешения, не хватало тольло шерсти торчком и клыкастого оскала. Её кожа будто вспыхнула под его ладонью, не теплом — отторжением. — Убери руки, — тихо, но с нажимом. — Ты путаешь понятие "вить веревки" с тем, что называется чувствами. Том усмехнулся шире, наклоняясь ближе, ловя её профиль, злой и красивый до неприличия. Ему нравилось, как она сопротивляется. Как не ломается. Как не сдаётся. — А ты, значит, вся такая честная? — шепнул он, почти в ухо. — Не играешь? Не знаешь, что делаешь с ним? Внутри у неё что-то болезненно сжалось. Потому что знала. Потому что чувствовала. Потому что Билл был не фигурой на доске с королями и ферзями. А был живым, ранимым, настоящим. — Не смей говорить о нём так, — её голос стал ниже, гуще. — Ты никогда не имел на это права. Ты просто завидуешь, что сам меняешь телок со скоростью света, а он, – голос понизился до соблазнительного, бесящего полушепота, – не хочет видеть больше никого, кроме меня. Он замер на секунду. И именно в этой паузе его накрыла противная, вязка и тяжелая волна, от которой невозможно отмахнуться. Ревность? Зависть? Потеря контроля? Бессилие, обрушившееся на тяжелые веки, что они даже закрылись. Грязные тени, что оставались на стенах, копили в себе чужие слова, недосказанности, злость. Воздух был тяжёлым, им не дышали, его пережёвывали, — Скажи честно, Том, — её голос стал тише, но именно поэтому резал сильнее. — Тебя бесит не то, что я с ним. Тебя бесит, что это не ты. Эта фраза упала между ними, как камень в чёрную воду. В вязкую глубину без единого всплеска. Он усмехнулся коротко, дёргано. В этой ухмылке не было ни капли насмешки, лишь оголённый нерв, дернувшийся от боли. — Ты слишком много на себя берёшь. Механически, будто заученная защита, за которой уже ничего не осталось. — Нет, — она сделала шаг к нему сама, нарушая дистанцию. — Я просто вижу. Ты привык быть тем, кто разрушает, а не тем, кого выбирают. А теперь давишься ядом, глядя на нас. Уже захлебываешься им, зная, что имя, которое звучит у нас в постели – не твое. С каждым словом воздух становился гуще. Его взгляд потемнел, налился чем-то липким, болезненным, почти голодным. Том резко схватил её за запястье и притянул к плотной стене грубым, рваным движением. Её спина упёрлась в белую гладь, когда тяжелая рука легла между шеей и щекой, грозясь перехватить и перекрыть кислород в прямом смысле слова. Сердце билось у неё между лопаток — чужое, злое, сбивчивое, как пойманная птица. — Закрой рот, — прошипел он ей в пухловатые, приоткрывшиеся от легкого испуга губы. — Ты не понимаешь, с чем и с кем ты играешь. Его ладонь скользнула выше, приподнимая подбородок, чтобы ее наглые глазенки смотрели прямо на него — не касаясь, но прокладывая маршрут. Шея. Тонкая линия, где заканчивается контроль и начинается безумие. Угроза повисла в воздухе, плотная и холодная, как лезвие, поднесённое вплотную, но ещё не опущенное. Эрма медленно вдохнула. Вдох получился неровным, но она не вырывалась. Не дрожала. В этой неподвижности было больше вызова, чем в любом крике. Он смотрел так же, как и тогда, когда в первом порыве злости едва не придушил ее, а потом страшно жалел об этом. Что ответил на ее моральную боль физической. Разве что сейчас она почти не сопротивлялась. — Вот видишь, — хрипло-тихо сказала она. — Ты всегда так поступаешь, потому что иначе не можешь. Что дальше? Изобьешь меня? Это поступок настоящего мужчины, да? Или просто подлого труса, который не желает смириться. Он замер. Время сжалось до одного удара сердца. До его дыхания, сбившегося и тяжёлого. До напряжённых пальцев, которые ещё секунду назад были готовы сомкнуться. Точно бы придушил, спусти все тормоза, обеими руками, глядя как она задыхается, просит о помощи, стучит маленькими ручками против его силы, переходит в слабую позицию. Его накрыло сразу всем — желанием, яростью, стыдом, страхом потерять контроль. Он хотел и одновременно ненавидел себя за это. Рука резко отпустила её. — Убирайся, — выдохнул он сквозь зубы, уже не угрожающе, а почти сломано. Эрма выпрямилась, медленно, спокойно, словно выходила не из ловушки, а из собственной тени. Поправила рукав, и жест был до боли будничным, почти издевательским. Перед тем как уйти, он остановился и бросил через плечо, не оборачиваясь. — И не смей трогать то, что ты не умеешь сберечь. Она ушла. А у него – тяжёлое дыхание, эхо её шагов в ушах, колотящееся сердце и мерзкое, разъедающее осознание, что он опять проиграл, так и не вступив в бой. Остался стоять, с этой своей кривой усмешкой, ощущая, как магнетическая тяга медленно превращается в тяжёлое, глухое поражение. Сообщение Рии так и не было отправлено. Хотя она приедет на номинацию в качестве гостя, как постарался старший Каулитц. Еще одна юбка, чтобы забыть ее и хоть как-то отвлечь внимание. Йост одобрял подобные инфоповоды. Одобрял, если старший близнец демонстративно обольщает девушек, особенно если они тоже известные личности. Эрма поковыляла обратно, шурша штанинами, а в груди ее тянуло пустотой, вязкой и неприятной, словно она оставила там что-то важное и не оглянулась. Горящие обломки их со старшим Каулитцем здравых отношений, единственный из которых чудом уцелел. В виде болтающихся звеньев на девичьем запястье, посередине которых – та самая красная гитарка. И именно поэтому встреча с Биллом снова в стенах студии ударила сильнее, чем любые слова. Он сидел уже один за рабочим столом, слегка сгорбившись над клавиатурой и пультом, сосредоточенный, собранный и преданный своему делу. Почти недосягаемый. Свет ложился на его лицо мягко, подчеркивая эстетичные черты лица, пирсинг в брови, и с невероятной силой кипящее в нем прямо сейчас вдохновение, которое светилось лучше любой лампы. Когда он поднял взгляд и увидел её, что-то дрогнуло и тут же стало теплее. Эрма остановилась. Просто потому, что дальше идти было страшно. Страшно слишком легко и быстро распасться на жалкие осколки рядом с ним, которые тщательно перемолол его братец. – Наш новый сингл прекрасен, – вдохновленно, воздушно проговорил он. Она не улыбалась, выдавая какое-то подобие спокойствия, но внутри всё бурлило — смесь тревоги, желания и непрошеной вины. Смятение расползалось по ней, как туман, делая каждое слово хрупким и странно чужим. Она слышала его голос, слышала уверенность в тоне, и одновременно чувствовала, как сердце будто бы шевелилось в противофазе, пытаясь найти опору там, где опоры не было. – Да… – выдавила она, стараясь заглушить дрожь в голосе, – прекрасен… правда. Однако признание больше казалось подвигом: подтверждать что-то столь светлое и простое, когда внутри всё кричит и расползается в темноте, в которой она погрязла. Она присела на стул рядом, несмело взяв наушники, и мир, казалось, сдвинулся, оставив её между страхом и желанием, между прошлым и тем, чего ещё не решалась коснуться. Улыбка выходила какой-то вымученной, с бесформенными, тихими фразочками. Билл оторвался от дорржки записи. Осторожный, будто боялся спугнуть. — Что-то случилось? — он замялся, всматриваясь в её лицо, в напряжение плеч, в слишком ровное дыхание. Его пальцы почти коснулись её руки, но она как-то испуганно отшатнулась, нервно моргая. Какая-то отрешенная, загнанная, как мышка, пострадавшая от лап кота, — Том… снова тронул тебя? Только после контакта с ним она такая. Он знает. В этом вопросе не было ревности — только тревога, густая и жгучая, смешанная с неким ужасом. Ответственность. Вина за то, что не успел. Не защитил. Эрма покачала головой. Медленно. Чуть заметно. — Нет, — выдохнула она, украдкой поглядывая на черноволосого юношу, эмоция которого сменилась с вдохновленной на тревожную. — Все в порядке. Она позволила ему взять себя за руку, что этот простой жест вдруг стал якорем. Его ладонь была тёплой, настоящей, не хватающей, не требующей, а просто рядом. Билл приблизился, почти касаясь лбом её виска, и в этом движении было столько бережности, что внутри у неё что-то болезненно сжалось. — Но я же чувствую, что он опять что-то учинил тебе, — тихо сказал он. — И черт возьми... я ненавижу, что не был рядом. — Ты был, — ответила она почти шёпотом. — Просто… не здесь. Он притянул её ближе, не пряча, но и не выставляя напоказ. Его подбородок коснулся её макушки, дыхание стало медленным, сдержанным и слилось с её. Это была не показная нежность, а та, что живёт в тени: тихая, почти опасная своей глубиной. Эрма закрыла глаза. Оставив несмелый, маленький поцелуй на бледной мужской щеке, незамедлительно получив ответ. И в глубине души знала, что все правильно. Даже если весь мир это считал неправильным. *** От света вспышек можно было ослепнуть. Великолепная пятёрка, прибывшая на красную дорожку, уже с первых шагов была охвачена всеобщим интересом занудных журналюг и ведущих. Камеры били в глаза без жалости, резали зрачки, как признание, от которого уже не отвернуться. Кто-то трещал, выкрикивал имена, ловил каждый поворот головы, каждую тень улыбки. И в этом хаосе они двигались уверенно, привычно, будто шли по собственной территории. Как и нужно. На Эрму незадолго до торжества в офисе продакшена навешали кучу задач и промыли все мозги про правила поведения и манеры на мероприятиях подобного плана. Как держаться, что отвечать, какие жесты, черт возьми даже то, как дышать. Ей велели идти позади. Не рядом. Не в кадре. Ровно настолько, чтобы не перетянуть внимание, не нарушить выстроенную картинку, не стать лишним вопросом для журналистов. Она приняла это молча, как принимают правила игры, которые не обсуждают вслух. Её внешний вид по-дерзки гармонировал с образами парней: белые форсы, любимые шаровары, сидящие на ней так естественно, будто были ее продолжением, и белая кофточка по фигуре — тонкий, почти вызывающий намёк на женственность среди их угловатой, чёрной эстетики. В руках — небольшая сумочка, за которую она цеплялась пальцами, чтобы унять дрожь и спрятать напряжение, пульсирующее в ладонях, которое сейчас неимоверно зашкаливало. Она шла и чувствовала себя тенью при ярком свете. Пятым элементом, который не вписывается в формулу. Слишком близко, чтобы быть случайной. Слишком далеко, чтобы быть частью официальной легенды. К которой ее просто приписали без ведома. Они были знамениты на весь континент — и знали это. Это читалось в их походке, в том, как спокойно они принимали внимание, как не вздрагивали от криков, как будто вспышки были не светом, а воздухом, которым они дышали. Билл шёл впереди, собранный, безупречный, занимал лидерскую позицию как истинный фронтмен. Его эстетичный, идеально загримерованный Нат профиль ловили объективы, и каждый раз, когда он чуть поворачивал голову, толпа реагировала, словно на заранее отрепетированный жест. Эрме оставалось только плавно улыбаться в камеры и с нотой беспомощности смотреть ему и остальным парням в спину. Странно больно и тихо одновременно. Как будто между ними пролегла не дорожка, а черта катастрофы, которую нельзя пересекать при всех. Она сделала ещё шаг. Потом ещё один. — Сегодня в номинации участвуют многие коллективы, — объявил ведущий, растягивая слова с привычной телевизионной улыбкой, — давайте же поприветствуем их! Огромный зал, вся громадная арена вокруг них, сияла яркими звездами и взорвалась аплодисментами и криками. Эрма вздрогнула не от громкости, а от резкой смены пространства, что из открытого воздуха и красной дорожки их как-то быстро втянуло внутрь, под купол света, камер и ожиданий всех этих тысяч и сотен людей единовременно. Нааерное, она никогда в жизни не видела столько народу в одно время и в одном месте. Даже на концертах было не совсем так. Она скрестила ноги, аккуратно поставила сумочку рядом, сжала ремешок до побелевших пальцев. Сердце билось глухо, будто не в груди, а где-то в горле. Каждый звук усиливался: шорох тканей, щелчки камер, приглушённые смешки в зале. Густав, все время находившийся рядом, говорил успокаивающие слова побледневшей девушке и не на шутку местами волновался, нужна ли ей помощь. Билл сидел на своем месте рядом с Томом прямо, собранный, с той самой отточенной невозмутимостью, за которой она слишком хорошо знала другое. Нечто такое же хрупкое, что бьется с тонкими трещинами сейчас в ней, но покрываемое невероятно плотными масками. Иногда он чуть склонял голову к Густаву или Георгу, перекидывался короткими фразами, но взгляд его то и дело скользил вперёд, к сцене… и почти незаметно — вбок, туда, где сидела она. Сжавшаяся как трусливый котенок перед стаей собак, что грозятся разорвать. Каждый такой взгляд был как тихое прикосновение. Осторожное. Запретное. На экране сменялись названия групп, нарезки клипов, лайвов, рейтинги, восторженные комментарии ведущих. Аплодисменты то взмывали вверх, то стихали, оставляя после себя странную пустоту. Эрма ловила себя на том, что почти не слышит слов — только гул крови в ушах и собственные мысли, спутанные и тяжёлые. Дыши. Просто дыши. Где-то неподалёку мелькнула фигура Тома. Он развалился в кресле с показной расслабленностью, закинув руку на спинку, будто всё происходящее его лишь забавляло. Но Эрма слишком хорошо знала эту позу — под ней скрывалось напряжение, хищная настороженность, готовность в любой момент вцепиться взглядом. Она почувствовала это кожей и отвела глаза, не желая ловить ещё одну незримую схватку. — Нервничаешь? — тихо, почти не шевеля губами, спросил Билл, наклонившись к ней ровно настолько, чтобы его услышала только она. Её сердце дёрнулось. — Немного, — честно выдохнула Эрма, позволяя себе крошечную улыбку. — Больше за тебя. Он едва заметно усмехнулся, но в этой улыбке была только усталость и благодарность. Его пальцы на секунду коснулись её запястья — мимолётно, под прикрытием аплодисментов, так, будто это ничего не значило. Но для неё это значило всё. На сцене ведущий продолжал перечислять номинантов на лучшее живое выступление, голоса сливались в единый поток, а Эрма сидела, ощущая себя одновременно лишней и необходимой, тенью и якорем. Все странно затихло, как перед бурей. — И в номинации «Лучшее живое выступление» побеждает Tokio Hotel! — голос ведущего со сцены посередине взмыл вверх, перекрывая шум зала. — 6 миллионов проданных дисков, 7 международных наград MTV, 12 премий Comet, четыре из которых — за один вечер на Comet-2008! Поздравления четырём магдебуржцам, а с недавнего момента — уже пяти! Мы уверены, что с таким составом вы покорите ещё большие вершины! На долю секунды наступила странная тишина — та самая, что бывает перед взрывом. Аплодисменты обрушились сверху, как шквал, как громкая, оглушающая волна. Камеры метнулись к ним, свет стал ещё ярче, ещё беспощаднее. Братья первыми вскинули руки, обнимая друг друга и хлопая, улыбаясь, как озорные дети, Густав, как и Георг широко улыбнулись, следуя за ними к этой же сцене, чтобы забрать свой триумф. Она, кажется, улыбнулась всего на жалкую миллисекунду, захлопав миниатюрными ручками. Так, как улыбаются, когда внутри что-то рвётся от счастья и боли одновременно. Она хлопала вместе со всеми, но сердце билось иначе, неровно, будто знало: эта победа — не совсем про неё, и в то же время без неё она была бы другой. Их глаза. Они так горели и светились, свидетельствуя о том, что все часы и ночи, проведенные за упоительными строками и записями в студиях, не прошли зря и удостоились самых лучших наград и признаний. За тем, в чьей истории она не существовала. Она поднялась, плетясь позади. Все поднялись. Шла следом, ловя на себе взгляды — любопытные, оценивающие, недоумённые. Кто она? Почему с ними? Надолго ли? Каждый такой взгляд резал, но она держалась. Спина ровная. Подбородок чуть выше, чем хотелось. На сцене Билл взял микрофон и забавный стеклянный шарик-награду с гравировкой номинации из рук ведущего, как почетный трофей. Его голос, привычно ровный, на этот раз звучал мягче, глубже. — Спасибо, — сказал он, и зал снова взорвался. — Это… больше, чем награда. Это подтверждение того, что мы идём правильно. И что мы не одни. На секунду — почти незаметно — его взгляд скользнул в сторону, к ней. И этого было достаточно. Эрма почувствовала, как внутри разливается странное тепло, смешанное с тенью тревоги. Победа всегда означала не только вершину, но и новый обрыв. Новую высоту, с которой падать больнее. Она гордилась ими. Им. Рёв аплодисментов накатывал волнами, давил на виски, вибрировал в груди, будто зал дышал вместе с ними, слишком громко, слишком живо. Свет прожекторов разрывал пространство на острые осколки, и в этом ослепляющем шуме Билл стоял с микрофоном впереди четырех участников, как на краю бездны. Его голос звучал уверенно. Слишком уверенно для того, кто внутри давно ходил по трещинам. — Спасибо вам… — он сделал паузу, и эта пауза оказалась тяжелее любых слов. — За вашу отдачу. За эмоции. За то, что на концертах вы проживаете это вместе с нами и каждый раз дарите нам невероятную энергию, а так же спасибо нашему продюсерскому составу и студиям звукозаписи. Эрма слушала, и в груди разрасталась странная, болезненная теплота, совершенно непохожая на радость. Что-то глубже, гуще, темнее. Будто сердце не согревалось, а тлело, медленно, упрямо, на грани выгорания. Его слова проходили сквозь неё, оставляя тонкие, жгучие сердце следы. Она знала, что он говорит правду. Знала, что он действительно благодарен. И знала, какой ценой даётся ему эта искренность, вынесенная на сцену, под камеры, под тысячи любопытных и жестоких глаз. Когда он говорил о фанатах, о том, как они спасают, наполняют, возвращают к жизни, Эрма вдруг остро почувствовала себя лишней — не из ревности, а из понимания. Он принадлежал им так же, как принадлежал сцене. Так же, как принадлежал музыке. И рядом с этим её место было хрупким, почти невидимым, будто тень, которую не освещают софиты. Она сжала пальцы на ремешке сумочки до бледных пятен, удерживая дрожь. В этом голосе, в этих словах было слишком много ответственности. Слишком много любви, обращённой в бесконечность, где она терялась, как маленькая, заблудившаяся планетка в его вселенной. В этой же бесконечности. Потому что он стоял там не только как фронтмен. Он стоял там как человек, которому она была готова посвятить всю свою любовь и многочисленные строки, которые вдохновленно писала по ночам, в переездах, которые многократно браковали продюсеры. Что это не в формате группы, не в их исполнении. И каждое его «спасибо» миру звучало для неё как напоминание от Тома, брошенное с особой, прицельной жестокостью: делить его придётся со всеми. Конечно же, как мог Том не появиться со своей новой гостьей в свет. Афтепати гудело все так же чужими голосами, вспышками, музыкой, разве что весь официоз остался позади. Он приобнимал ее как в кадре из чужого, слишком глянцевого фильма, к которому блондинка не имеет никакого отношения. Янтарное вечернее платье в пол струилось по телу актрисы и подчеркивало привлекательную смуглость ее кожи, и будто было создано именно для того, чтобы ловить свет, собирать взгляды, отражать вспышки. Высокие лабутены делали её строже, острее, недосягаемее. Глянцевая, выверенная улыбка, без тени сомнений сияла так, словно мир всегда был к ней благосклонен. Эрма невольно замедлила шаг, сжимая пальцами ножку бокала от шампанского. Где-то внутри болезненно сжалось, перекосилось, будто кто-то неаккуратно провернул ржавый ключ в грудной клетке. Не ревность даже, а что-то гуще и темнее. Глухое, вязкое презрение, направленное не столько наружу, сколько на саму себя. Белые форсы, несколько увеличивающие ее ноги, вдруг показались нелепыми, а джинсовые шаровары — чужими, уличными. Белая кофточка сидела на ней как на подростке, который любит лазить по гаражам и играть в футбол. Она ощутила себя подзаборным мальчишкой, случайно забредшим на чужой праздник жизни. Не хватало только сумки с баллонами для граффити через плечо, и картина была бы законченной: уличный сорванец против лакированной витрины гламура. Не твой мир — прошептало что-то внутри, зло и устало. И всё же взгляд предательски зацепился за Тома. За то, как он склонился к Рие, как его рука лежала у неё на талии — слишком уверенно, слишком привычно, как некоторые особо любопытные желтушники снимают материалы для своих дешевых изданий, чтобы было о чем посплетничать. Как будто он нарочно выбирал эту показную правильность, этот контраст, чтобы стереть всё остальное. Чтобы доказать себе, миру, ей. Эрма отвела глаза первой, поворачиваясь обратно к фуршетному столику, к которому даже не прикасалась, так как кусок в горло не лез. За время афтепати и к ней подходили журналисты, желая записать на диктофон или на блокнот какие-нибудь сочные факты и подробности, каково же ей в группе, где одни мужчины. Приходилось плавно отказывать и уходить в тень. Не сегодня. Её взгляд метался, как пойманная в стеклянный куб бабочка. Снова Том и Рия. Каштановые волнистые волосы, собранные в хвост, белоснежная улыбка, блеск, отточенные жесты, показная близость, в которой не было тепла, но было слишком много демонстрации. Холодная экзотическая красота из филиппинско-немецкой крови. Том смеялся тем самым смехом, который Эрма знала наизусть, только теперь он был вывернут наружу, нарочно громкий, нарочно чужой. Словно он играл роль, и играл её так, чтобы она точно увидела. Потом Билл. Он стоял чуть в стороне, разговаривал с кем-то из организаторов, сдержанно, профессионально, почти безупречно. Прямая спина, облаченная в черный удлиненный пиджак, спокойные жесты, внимательный взгляд из-под темных ресниц и насыщенных теней. Он кивал, задавал вопросы, улыбался ровно настолько, насколько позволял статус. Ни одного лишнего движения. Ни одного лишнего чувства наружу. И это почему-то ранило сильнее всего. Потому что с ней он был другим. Теплее. Живее. Настоящим. А сейчас он принадлежал сцене, контрактам, номинации, этому шумному, давящему миру, где каждый шаг фиксируется, каждый взгляд считывается, каждое дыхание может стать заголовком или сенсацией. Он выглядел так, будто держит себя в железных ладонях и держит крепко. Эрма поймала себя на странной, почти детской мысли: А если он сейчас даже не заметит, что мне плохо? От этой мысли стало холодно, что мерзкие мурашки проползли по спине. Она снова посмотрела на Тома и тут же отвела глаза, будто обожглась. Между ними повисло невидимое напряжение, густое, липкое, полное недосказанностей и взаимных уколов. Он будто чувствовал её взгляд, но не поворачивался. Или не хотел. А Билл… Он всё ещё говорил. Спокойно, уверенно. Так, как умеют только те, кто давно научился прятать боль под идеально выверенными фразами. Эрма сделала шаг назад. Потом ещё один. Как будто пыталась физически увеличить расстояние между собой и этим вечером. Внутри нарастало ощущение, что она здесь лишняя. Не по дресс-коду. Не по статусу. По самому факту своего существования между этими двумя мирами, глянцевым и настоящим, холодным и слишком живым. Её грудь сдавило. Дышать стало труднее, и круги в глазах замаячили с какой-то мутной пеленой. В горле встала сухая, неприятная горечь. Она сжала ремешок своей маленькой сумочки так, что побелели пальцы, словно это был последний якорь, удерживающий её в реальности. Внутри всё ныло тихо, изматывающе, как старая рана, которую задели случайным движением. Она не хотела быть частью этого кадра. Не хотела сравнивать. Не хотела чувствовать себя лишней. Кто-то что-то говорил о презентации нового сингла, о грядущей автограф - сессии в ее родном Кельне перед отъездом группы в Токио, а затем на Тайвань и Сингапур. Голоса слипались в один вязкий, монотонный гул, падали рядом, не касаясь её напрямую, но каждое полосовало как тонкое лезвие по нервам. Эрму начало трясти не сразу. Сначала лёгкий холод под кожей дал знать о себе, будто кто-то изнутри медленно выкручивал температуру. Затем нарастала дрожь в пальцах, в запястьях, в коленях. Сумочка в руке стала тяжелее, чем должна была быть, ремешок впился в ладонь, и она сжала его сильнее не чтобы удержать, а чтобы хоть как-то обрести опору, пусть и в маленькой, хрупкой вещице. На этом дурацком импровизированном празднике, куда ее наверно, не следовало бы приглашать. Горло сжалось. Дыхание сбилось, стало поверхностным, рваным, будто воздуха вокруг вдруг стало меньше, чем нужно. Сердце билось неправильно, с паузами, от которых темнело в глазах синими разводами, за которыми не было видно ничего. Она смотрела, как кто-то оживлённо обсуждает графики, сроки, прессу, фанатов — и чувствовала себя прозрачным привидением во внетелесном духе. Не человеком. Приложением. Ошибкой в системе, которую забыли удалить как надоевший вирус. По позвоночнику прокатилась горячая волна, тут же сменившаяся ледяной. Лоб стал влажным, а внутри сверлила пустота и резь. Мир чуть качнулся, как палуба корабля, и ей пришлось сделать шаг ближе к стене, чтобы не потерять равновесие. Мелко, некрасиво, предательски вскочить с места и броситься куда-то в темноту, выбегая из поля зрения яркого света и лишних глаз. Так, будто правда медленно прорывалась наружу сквозь кожу и била в мозг нещадной болью, говорящей о том, что она устала. Она боится. И она не знает, есть ли для неё место в этой дороге дальше. Она видит вопросительные глаза Георга рядом, как он застолбенел в тихом ужасе и боялся пошевелиться. – Что с тоб... Рука нащупывает влагу на лице. Плотную, вязкую. Алую. Уродливую, портящую. Как и она сама, наверное. Как ее идентифицировали очень многие издания на момент подписания контракта с лейблом и сотрудничеством с группой мирового класса. Маленькая бледная мышь, пальцы которой сейчас будто погружены в воду с арктических ледников. Так стало холодно. По всей видимости, Билл был первым, кому Георг донес, что действительно увидел привидение. С темными кровавыми каплями, которые девушка немедленно убежала отмывать струей проточной воды, пока мир плыл в разноцветных разводах. Она видела маячившее сзади темное пятно, как можно вежливее откланявшееся от собеседников и сорвавшееся с места. Совсем незачем. Вытянувшееся в неописуемом контрасте эмоций в большом зеркальном отражении над склонившейся в три погибели над раковиной девушкой. – Все нормально... – в сгоревших фитилем нервах, сквозь шум воды, что уносит густые кровавые водопады, которве никак не кончаются – Иди ко всем... Не криком и не приказом, а просто отрешением, просто алой каплей, сорвавшейся с её подбородка на белоснежный фаянс, на ее одежду, волосы, лохмато свисающие в раковину. От стильной укладки и макияжа практически ничего не осталось с тем, как она растирала кровавое убожество по лицу и подбородку, жмурясь. Потом ещё одна капля. И ещё. Как неприлично живой контраст среди глянца, света и чужих улыбок. Небрежная картина злого художника, нарисованная бордовыми пятнами по светлым полотнам. — Чёрт… — вырвалось у него негромко, но достаточно резко. Он уже держал её за локоть, аккуратно, почти бережно, будто она могла рассыпаться от неосторожного движения. — Я сейчас же позову врача! Она попыталась отмахнуться, слабо, почти машинально, но кровь все шла и шла, не стыдливо, не каплями, а упрямо, будто тело решило говорить за неё. Плакало не слезами. Билл замер в тихом ужасе, дрожащими руками терроризируя держатель бумажных полотенец на стене. Весь мир сузился до одной точки — до неё. До красных следов, которые она пыталась стереть ладонью, размазывая по коже, по рукаву, по собственному достоинству. Упрямо стирала их, как будто могла так же легко стереть и саму себя из этой сцены. Парень закрыл дверь на щеколду, чтобы ни одна любопытная тварь не заглянула и не шквалила вопросами. Просто присел рядом, будто врос в пол, глядя на неё широко раскрытыми глазами. На её побледневшее лицо. На дрожащие плечи. На то, как она старалась выглядеть удобной даже сейчас. — Нормально?! .. — шокированно выдохнул он, и в этом слове было всё: страх, злость, вина, бессилие. Он сделал шаг ближе, осторожно, словно подходил к раненому зверю. — Эрма, ты… ты вся в крови. Ты задыхаешься! Он взял салфетки, поднёс к её лицу сам, не спрашивая разрешения, пальцы дрожали сильнее, чем у неё. Его дыхание сбилось, как будто это он терял кровь, а не она. Она подняла на него мутный, усталый, измученный взгляд, пронизанный этой болезненной покорностью, которая ранит сильнее истерики. – П-пожалуйста... – шепчет она сквозь шум воды, – н-не смотри... Сейчас Билл сидел уже очень близко. Так отчаянно и тревожно хлопал ресницами, тревожно врезался в нее идеальным, подкрашенным взглядом и прижимал к девичьему лицу салфетки, уже ставшие багровыми. В дорогом костюме, который будто не боялся испачкать. Пару раз даже постучался Георг, спросив, все ли нормально. И всё равно Эрме казалось, что между ними пропасть размером в каньон. Не расстояние, нет. Страх. Она не должна была быть здесь, среди глянца, номинаций, дорогих тканей и натянутых улыбок. Она не вписывалась в этот вечер так же, как и в эту роль «части успеха». Каулитц это чувствовал кожей. Он смотрел на неё и не мог отделаться от ощущения, что опоздал. Что где-то раньше, глубже, тише, он должен был заметить. Должен был защитить. Должен был выбрать её, а не порядок, не протокол, не ответственность, за которой так удобно прятаться. Её просьба не смотреть резанула сильнее, чем кровь на белой керамике. Смирение,то самое, которое возникает не от слабости, а от усталости, больно ударило парня. От бесконечного «я справлюсь», которое давно перестало быть правдой. Он видел, как она держится из последних сил. Как её тело живёт своей, предательской жизнью, обнажая то, что она прятала под спокойствием, иронией, упрямством. Тело больше не соглашалось молчать. Оно кричало за неё. Билл наклонился ближе, почти касаясь лбом её виска. В попытке удержать её здесь, в настоящем, не дать утонуть в этой мутной, липкой панике. Его дыхание сбилось, но он упрямо делал его ровным, медленным, будто своим воздухом можно было поделиться. Будто можно было вдохнуть за двоих. Он чувствовал вину. Тяжёлую, вязкую, не сценическую, не громкую, а ту, что оседает в груди и остаётся там надолго. За каждый раз, когда он выбирал «потом». За каждый раз, когда отпускал её взгляд, не догонял, не спрашивал. За то, что мир требовал от него быть сильным, а она была просто где-то вне поля его зрения. Эрма казалась слишком хрупкой в этот момент, как стекло, пережившее слишком много падений и почему-то всё ещё целое. И от этого страшнее всего. Потому что такие вещи не трескаются сразу, а ломаются внезапно. Он не думал о номинации. О людях за дверью. О брате. О камерах. Всё это стало фоном, шумом, чем-то нереальным. Она почти не помнила, как они перешли в какую-то крошечную гримерку с одним диваном и столиком и в какой момент силы закончились настолько, что тело само выбрало опору — самую надёжную из возможных. Эрма медленно соскользнула ниже, неловко, будто извиняясь за каждый сантиметр этой близости, и её голова оказалась у него на коленях. Лёгкая. Слишком лёгкая для всего того, что она в себе носила. Билл аккуратно усаживал ее на этот же диван, боясь любых неловких движений. На долю секунды его все же пронзал чистый испуг не сделать еще больнее. А потом осторожность сменилась чем-то более плавным, оберегающим. Его ладонь нашла её чуть окровавленные на кончиках волосы сама, без команды, без мысли. Пальцы зарылись в мягкие пряди, скользнули по макушке, медленно, ритмично, как будто тело знало, что делать лучше него. Она выдохнула. Глубоко, с надломом. Прикрываясь салфетками после густого кровотечения, которое сейчас более менее поубавилось. Где-то внутри неё что-то сдалось. Комната стала ещё тише. Даже лампа под потолком будто светила мягче. Её дыхание постепенно выравнивалось, но не сразу, рывками, но уже без паники. Грудь поднималась и опускалась ровнее, ресницы дрожали, иногда судорожно, будто тело всё ещё не верило, что можно остановиться. Голова плавно приютилась на мужских коленях лицом вверх, ноги в объемных шароварах нашли опору на диване. — Так… — почти неслышно сказал Билл. — Вот так. Она сжала пальцами свободной руки ткань его брюк — рефлекторно, слабо, будто проверяя: он здесь? не исчез? Он не исчез. Его большой палец медленно провёл по её виску, убирая выбившуюся прядь. Касание было почти невесомым, но от него в груди что-то болезненно потеплело. — Все позади, солнышко, — прошептал он больше себе, чем ей. — Всё хорошо. Потерпи немного, я скоро отвезу тебя в отель. Эрма не ответила словами. Только кивнула, моргая дрожащими ресницами и едва заметно, щекой упираясь в его бедро. Губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но не нашла сил. И это было нормально. Он смотрел сверху на бледное лицо, на следы слёз и крови, уже смытые, но не исчезнувшие из памяти. На эту уязвимость, которая резала его сильнее любой сцены, любого давления, любого контракта. Ладонь продолжала гладить её волосы медленно, упрямо, будто этим движением он мог удержать её здесь. В этом маленьком помещении. В этом моменте. В безопасности. Оберегая свою маленькую фарфоровую фигурку от жестоких трещин.