Невесомость

Она так и пролежала в несуразной позе всю ночь, скрючившись и мелко дрожа короткими приступами в чужом номере. Там, куда в прямом смысле снова принес её Билл, весь измотанный и лишённый нормального сна, не по своей воле наплевав на всю постороннюю мишуру, организаторов, редакторов и прочих вредителей их мирка. Там, где она находилась сейчас, в мятой футболке с любимой хэллоу китти, в которую парень с трудом переодел обессиленную девчушку. С каждым её сжатым, трудным вздохом его ладони дрожали, пытаясь удержать её в этом зыбком пространстве между страхом и безопасностью. Проблески приглушённого света от ночника ложились на её бледное лицо, подчеркивая каждую линию усталости, каждую тень тревоги. Она не спала, дрожь в теле не отпускала, а мысли, как острые стеклянные осколки, врезались в сознание, напоминая о вчерашней панике и тех уродливых красках, запечатавшихся на ее лице, волосах, руках. Что она тщательно старалась отмыть, стекая по кафелю вниз и скрываясь от неравнодушных темных глаз позади. — Солнышко… — шептал он, едва двигаясь рядом, стараясь не потревожить её болезненную хрупкость. Она закрыла глаза и притянулась к нему слабым, почти случайным движением, позволяя себе хоть на мгновение довериться. Понимая, как чертовски это было неправильно. Даже то, что пришлось угробить брендовую Билловскую шмотку за несколько сотен евро, когда ее накрыл еще один припадок скачка давления уже в номере. Он уверял, что это просто тряпка, пока она продолжала вариться в треклятой смеси стыда и разочарования. Вопреки ее просьбам срочно набрал Маркусу, очертив всю ситуацию как можно более спокойным тоном, пока его телефон разрывался от звонков Тома, Йоста, Бензнера, Георга и Густава по очереди. – Один день отдыха, полный покой. Одна таблетка моксонидина и травяной чай для нормализации давления и тонуса сосудов, в случае если станет хуже, обязательно наберите мне. Она все еще лежала, тревожно сжимая соседнюю подушку с закрытыми веками. Всякая чушь не отпускала даже в состоянии сна, как при лихорадке под 39. Пускало полетом в пульсирующую тьму, где всё было слишком ярким, слишком близким, слишком неправильным. Красное платье висело на ней, как кровавый маяк, выделяясь ярким пятном на фоне остальных огней, музыка гудела через стены, и пространство вокруг плыло, как расплавленный воск. Высокая фигура со знакомыми черными брейдами, похожими на ядовитых змей, стояла напротив. С бешеной опьяненной улыбкой, туманно шатающийся, будто видел её сразу в десяти измерениях. От его безразмерных одежд пахло спиртом, бессонницей и чем-то хищным. — Ты даже не понимаешь… что творишь с людьми, — шептал он, язык заплетался, слова выкручивались в странные, скользкие полуистины, – Такая маленькая… а ломаешь всех. Всех, Эрма. Она давится собственным дыханием, оставаясь хрупкой фарфоровой куклой. Той, которую он так жаждет поскорее почувствовать в своих руках и унести прочь, как самый почетный трофей. Том сделал шаг вперёд, и через секунду его руки, тяжёлые, горячие грузно легли ей на горло. Пальцы сжались, словно проверяли, насколько легко она сгибается. Насколько быстро можно сломать тебя? — Том… — попыталась отступить, но ноги будто приросли к полу. — Отпусти. Он усмехнулся краем губ, будто её страх был частью игры. Будто все, что им двигало сейчас, это желание отомстить, заправленное в терпкость бутылки виски, лишившего всякого контроля. Он был не в адеквате, что наблюдалось в темных, опасно сверкающих радужках, залитых янтарной отравой. Жестоких. Совсем не таких как те, другие. Близнецовые, но такие противоположные. Будто еще больше дурел, стоило посильнее надавить на миниатюрное тельце напротив и оставить красные отметины от касаний. — Ты всегда бежишь. Но сегодня у тебя ничего не получится, стерва. Ладони скользнули выше, к шее. Сначала медленно, лениво, почти ласково, а потом замкнулись, лишая кислорода. Так, что воздух оборвался обрывком и мир сузился до двух рук, красного света и рваного биения сердца, которое барабанило против его пальцев. — Слишком… много шума вокруг тебя, — бормотал он, склоняясь ближе и прислушиваясь к ее беспомощному пищанию. — Слишком много мужчин, которым ты в голову залезла. Ты даже не заметила… как. Том готов ломать кости и разбиться о собственное уныние. Сейчас его горячий всплеск потухнет и рухнет в ледяную воду вместе с его эгоизмом, которым он так долго наказывал ее. Кажется, еще пару секунд, и удар придет прямо на ее красивое, искалеченное всеми ужасами мира личико. — Том… пожалуйста… Слова выходили шелестом, не голосом. Он приблизился настолько, что его лоб почти коснулся её. — Плохая девочка, — прошептал он уже ласковее, насмешливо, пьяно. — Всех сводишь с ума… а потом делаешь вид, что не при чём. Ты разрушишь его, рано или поздно. Ладони сжались сильнее. В её голове что-то треснуло, как стекло под резким температурным колебанием. Разошлось трещинами и рухнуло. Другой голос. Тихий. Рваный. Боящийся. Совершенно другой, откуда-то сзади. Эрма? Она судорожно подлетает на кровати, с трудом разлепляя веки. Пространство все еще качается перед ней, тошнота сильнее подступает к горлу. – Ты сможешь спуститься на завтрак или я закажу тебе в номер? – изящная рука водит по спутанным светлым волосам. Девушка все еще чувствует себя отвратительно с разбитой на весь день головой, что все еще дает о себе знать сонливость и слабость. Думает, что выглядит отвратительно тоже, находя этому подтверждение в зеркале ванной. – Я спущусь. Ей не хотелось оставаться одной. Руки все еще тряслись, набирая ледяную воду чтобы прыснуть в лицо для отрезвления. Смотреть на себя с отражения тоже тошно, пропуская тихие всхлипы под напором воды, чтобы Билл не услышал. Сколько так прошло минут? Десять? Двадцать? Вечность? Девушка будто знала, что он готов подождать сколько угодно. Даже новый истеричный приступ под водой в душе, где можно было смело предаваться потокам слез. Ведь она прекрасно слышала сквозь бредовую полудрему сегодня ночью, с какими недоброжелательными посланиями ему звонили вышестоящие и делали выговор один за другим, как они посмели своевольно покинуть мероприятие. Винила во всем только себя и переживала за Билла, которому все время перепадает участь самого крайнего и самого ответственного за все что происходит внутри группы. Терзала нервы, ожесточенно смывая потоком пресной воды и слез с себя вчерашний позор после номинации. Он был невероятно спокоен, когда помогал ей собраться и даже высушить волосы, вставляя через каждые пять минут вопросы о ее самочувствии. Присел на корточки перед ней и держал прохладными наманикюренными ладонями ее, горячие, и приговаривал чтобы она осталась, потому что у нее вероятно, температура. В парнишке было уютно все. Он сам чистый и летящий уют, совершенно не гармонирующий с преобладающим черным цветом в облике. Все еще до конца не изведанная ей книга, вероятно с множеством неизвестных сюжетов. Невероятной, недостижимой красоты. На мгновение будто чужая, так как ей просто опротивела собственная беспомощность. То, как он возится с ней, непроходимой дурочкой, наплевав на правила, диктуемые выше. – О, явились наконец! – оживился Георг на первом этаже при виде коллег, – А я уж думал, вы не придете. Все нормально? – Да, – легкая тень озорства пролегла на лице Эрмы. Билл сел с ней рядом, не решаясь упустить из виду. Любимая яичница с сендвичами не лезли в горло. Кофе она тоже не хотела, но зачем-то сходила за ним к барной стойке и просто грела о низенькую кружку руки, пряча глаза. – А где мой братец? – огляделся Билл. – Он, кажется, уехал куда-то с Рией после афтепати, – отозвался Густав. Простая комбинация слов с будничной констатацией превращается в черную кляксу. Слишком едкой для нежной кожи, выжигающей. Натуральной отравой для нее. Эрма едва заметно кривится, пряча глаза, Билл нервно усмехается от услышанного. Даже смиряясь. – Кстати, принцесса, ты в курсе, что уже успели вчера написать в некоторых изданиях? Телефон Георга проскальзывает по столу в сторону девушки. Несколько открытых статей, будто заранее заготовленных, фото с торжественной части, немного с афтепати, и заголовки, сменяющие друг друга Новая участница TH слегла с нервным срывом после передозировки – что произошло после премии Comet в Оберхаузене? Продуманный жест, любовь или пиар? Солист Tokio Hotel Билл Каулитц покинул мероприятие и ушел вслед за новенькой гитаристкой Вечер пошел не по плану: он бросил всё и ушёл за ней! Что скрывают Эрма и Билл после скандального момента «Слишком много давления? Почему Эрма не выдержала внимания публики» Пальцы боязливо скроллят одну бредовую статью за другой. В одних говорилось о передозировке Эрмой наркотиками, в других - о госпитализации и «критическом состоянии». Сущий бред. – Пошли нахуй, – гневно отрезал брюнет, вырывая из девичьих рук источник дополнительного, нежелательного волнения. Эрма перед нажатием на крестики успела зацепить взглядом несколько комментариев. У Universal тактика теперь такая, делать любую сенсацию только с этой новенькой? Бесит. Она просто не тянет таких нагрузок, вот и стала торчать. Эта наркоманка утащит группу на дно, вы вообще видели какие у нее круги под глазами? Никакой тоналкой не замажешь Tokio hotel в первую очередь это Билл, Том и. ГуГе❤️ а эту фифочку я не воспринимаю. Да, она талантлива, но если бы ее засунули в какой-нибудь слащавый девчачий коллектив, было бы лучше Не понимаю, что в ней такого особенного. Ни харизмы, ни силы. Просто рядом оказалась. Сначала вешалась на Тома, теперь на Билла, противно смотреть Если Билл ушел за ней с официальной части под камерами, это сильно. Мы явно чего-то не знаем о них. Они типа вместе??? Может, Биллу стало скучно и он стал торчать вместе с ней? Хотяяяяяя, он же вроде из радужных мальчиков, не? Ее взгляд мрачнеет еще больше как у куклы вуду, в которую разом вонзали сотни иголок. Каждое слово из интернета как та самая иголка. Стрела. Копье из самой твердой остро заточенной стали, врезавшейся в главный чувствительный орган. Наркоманка Именно так идентифицировали ее дешевые журналисты лишь бы распустить больше цепляющих глаз небылиц. Совершенно недостоверных и абсолютно лживых, разве что доказывать обратное – унижаться еще больше. Да и не нужно это. В кармашке раздалась тихая вибрация, за которой скрывалось пожалуй, самое нежелательное сейчас сообщение. Будто все силы этой вселенной решили разом добить ее морально и обрушить все облака на ее грешную земную душу. Йост: Доброе утро. Зайди ко мне через 20 минут, это важно. Одна. 311. Осталось только сглотнуть и повиноваться. Рука тревожно убирает телефон обратно в карман. – Куда ты? – Билл снова волнуется, глядя в удаляющийся к лифтам силуэт. Девушка заверяет что все нормально и она хочет побыть одна. *** Она сидит на краю кресла, будто готова вскочить и убежать в любой момент. Пальцы теребят ремешок сумки до хруста кожи как спасательный круг, не дающий утонуть в болоте самобичевания и безграничного стыда перед продюсером. Она оглядывала его номер и отмечала про себя любые посторонние факторы. Как аккуратно стояли его сумки в прихожей. Как ровно стоят бутылки воды на тумбочке. Как идеально застелена постель и как сам Йост старается сохранять самообладание, как хирург перед операцией. Ни одного лишнего движения. Ни одной лишней эмоции. — Ты вообще понимаешь, что вчера вы устроили? — его голос не громкий, из стали, холодной и жгучей одновременно. — Я не устраивала… мне правда стало плохо. Он резко останавливается. — Плохо? — короткий смешок без веселья, который режет ещё сильнее. — Плохо — это когда голова кружится в гримёрке и тебе окажут экстренную помощь наши ассистенты и штатный медперсонал на случай чрезвычайных ситуаций, как это произошло с Биллом в европейском туре. А не когда артист срывается с места перед камерами и уходит за тобой, будто горит здание. Она поднимает глаза, в которых виднеется уже влажный блеск из кристальных капель, собравшихся на краях ресниц. — Я не просила его идти за мной... – аргументы в собственную защиту до омерзения похожи на пустые оправдания, – Билл был единственным, кто не оставил меня в этой ситуации и единственным, кто увел меня в безопасное место, где это бы не увидели папарацци и вся журналистская свора! – Почему вы не обратились к дежурному врачу, я же давал все контакты?! – тон мужчины страшно заледенел, звеня в ушах, – У тебя действительно передозировка? Как долго ты нюхаешь или колешься какой-то дрянью?! Еще и на глазах стольких людей, с которыми мы работали! – Что... – ее внутренние миры подверглись землетрясению с дальнейшим разрушением. Она оскорбленно выдыхает, давая продюсеру высказать всю горечь, – Что вы такое говорите? – Я сказал, отвечай мне! – глаза Йоста зажглись той же горечью и мелькнули прямо в ее душу. – Это все ложь. Полная ложь! – Вместо того чтобы заниматься делом, я должен сейчас идти и давать опровержения, потому что в сети уже написали черт знает что и наше участие в следующих съемках уже под вопросом из-за... – он помедлил, – репутационного урона. Эрма выдохнула и рассказала все как было. Про скачок давления, про гримерку, про то как Билл тайно покинул мероприятие вместе с ней, чтобы уложить ее в своем номере. После этого продюсер заметно смягчился, по крайней мере, ей так показалось. – Думаешь... – мужчина приблизился, и его тон на мгновение даже стал тише и мягче, – Я не вижу, что между вами все происходит? Я все понимаю. Вы молоды, вам хочется чувств, чего-то большего, но боюсь, очень скоро это начнет выходить за все допустимые границы. Я вижу и очень рад, как Билл действительно счастлив, и давно его таким не видел. Он и так был самым непростым мальчиком со сложным характером, для меня все они уже как дети спустя столько лет. Он смотрит на неё так, будто видит одновременно и взрослую артистку, и ту самую растерянную девочку, что пришла в лейбл с глазами, полными надежд. – А я как... – тихо, стараясь завершить мысль продюсера, прошелестела Эрма, – чужая сводная сестренка, получается? – Нет. Пойми меня правильно, Эрма, ты своего рода триггер для него. На Билле всегда лежала большая ответственность за имидж, он – лицо группы, лицо всего лейбла и даже страны в музыкальном мире. Никакие другие артисты из Германии, не считая наших звезд 80-ых и 90-ых, не добивались таких вершин как мы, и поверь, одно неловкое движение может повлечь за собой необратимое. Даже величайшие мировые коллективы не выдерживали такого явления как... Любовь. Девушка вжалась в кресло, тяжело потирая ладонями лицо. Она будто провинившаяся девочка, некоторое время кравшая конфеты из родительского тайника, а теперь ее поймали с поличным и поставили в угол. Только ее желанный плод был еще слаще. И еще запретнее. – Я не преследую никакой цели делать что-то необратимое. Я была рядом, когда было плохо ему. И он был, когда было плохо мне. Мы не могли иначе по отношению друг к другу. Мы... Живые люди, – взгляд, устремленный на него, становится более уязвимым, и сама девчонка сильнее сжалась. Точно нигде не играет и не фальшивит, отчего у Йоста на секунду даже защемило внутри. От такого нетипичного для себя зрелища, – Я понимаю, это не входило в ваши планы, но вы правы. Между нами действительно есть нечто большее, но мы никогда бы не стали делать из этого сенсацию и заголовок в журнале. Я прошу прощения за этот инцидент. – Ты просто должна была помнить о том, что чувства и шоу-бизнес – практически несовместимые вещи. Особенно в наших масштабах. Формально ты и Билл могли быть оштрафованы за нарушение этого пункта, но я не сделаю этого. Имей в виду, ты очень сильно влияешь на него, я это вижу. Нам ни к чему сейчас расфокусировка в работе, впереди еще один тур, съемки и участие в некоторых проектах, в том числе премия MTV, которую мы не пропускаем четвертый год подряд. Фронтмен должен думать о своей группе и публичном имидже, а уже потом обо всем постороннем. Он становится зависимым от тебя, это действительно беспокоит. Дал сотни моральных оплеух. Ее глаза зажигаются громадным непониманием, сменяющимся холодом, в котором ее безжалостно оставили замерзать и погибать. Действительно отвезли насильно за полярный круг и там бросили. – Беспокоит, что он уходит из-под вашего влияния и должен быть бесчувственным роботом, лишь бы угодить... лейблу? – внутри девушки уже горит бунт от окружающей несправедливости. Ей хочется выйти сейчас на улицу и выкричать эту несправедливость, горечью осевшую на сердце. – Ты знала, что шоу-бизнес – это не розовая сказка для поклонниц, здесь все горазло сложнее. Каким бы одаренным и талантливым музыкантом ты ни была, я не позволю тебе разрушить его, – скрестил руки герр Йост. Игнорирует ее взбалмошность, взыгравшую даже на фоне ослабленного состояния. – Вы хотите исключить меня? Она готова даже к такому повороту. Если действительно было бы так лучше и Билл не был зависим. Если бы она не была его наркотиком, болью, ломкой и противоядием одновременно. Лишь бы не рушить то, что ребята так долго строили, а она своей неуклюжестью разнесла бы все как слон в посудной лавке. – Зачем нам исключать тебя? – нахмурился непонятливо Йост, – Я просто хочу сказать, чтобы вы помнили про дистанцию. Я не шучу с вами шутки и не забывайте, что каждый шаг, касающийся в первую очередь братьев, подвергается повышенному вниманию. Если бы у тебя в менеджменте была группа с многомиллионной армией поклонников, обязательствами и серьёзными контрактами, ты бы поняла меня. Эрма поднялась с места, поджимая в руках сумочку. – Я все поняла, герр Йост. Дистанция... Неуютное, давящее слово. Елозящее по слуху. Девушка опускает глаза, не в силах смотреть против силы, способной уничтожить и раздавить ее морально. Физически. Словесно. – И я надеюсь, ты понимаешь, что Билл не должен знать о нашем разговоре, – кивает мужчина напоследок, – и вообще кто-либо из коллектива. Будь умнее, и тогда мы сможем избежать множества проблем. Ты свободна, через пару часов выезжаем на площадку, но Маркус уже передал мне, чтобы ты осталась для твоего же состояния. Завтра рейс обратно в Берлин. – Конечно, – девичьи пальцы касаются дверной ручки. Так хочется покинуть это помещение и сбежать подальше. От тех самых проблем, о которых говорит Йост, наверняка соизмеряя то, что она – и есть одна большая проблема. Вылетает в коридор обратно к лифту, слыша чьи-то веселые голоса вдалеке, скрип деревянной двери и пищание ключа. Пьяные смешки тут же материализовались в два не менее пьяных тела, цепко держащихся друг за друга. Проворные руки каштановолосой экзотичной красотки обнимали широкие плечи того, кого Эрма сейчас желала видеть меньше всего. Тот, кто даже не спустился на завтрак и наверняка провел ночь и утро несколько по-другому в компании девицы, буквально повисшей на его теле. Болтающаяся на стройной ноге туфля, покошенное платье и прическа, от которой не осталось ничего от вечернего шика, и ослепительная, немного безумная улыбка. Рядом с его, развязным похуизмом с бутылкой Daniels в руке, наполовину опустошенной. Том вываливается из своего номера шаткой, расслабленной походкой, будто пол — его личная сцена, на которой можно творить все. Натыкается на Рию, после чего они смеются, как подростки. Счастливые подростки. И целуются ярко, шумно, без стеснения, прямо посреди коридора, пошатываясь в коленях. Рия притягивает его за воротник футболки, Том отвечает так же жадно, будто завтра для них существовать не будет. Мерзость Эрма замирает. Будто от выстрела, вызванного их появлением. Метнувший прямо в грудную клетку и задевший жизненно важные органы. Она не должна смотреть. Но смотрит. И понимает все обозримые и необозримые смыслы фразы «быть пустым местом». Нулем в знаменателе, являющимся ошибкой по своей природе. Том показно мурчал Рии в ушко, пока ее противное хихиканье раздавалось на весь этаж и отважно играл свою роль. Делал вид, что блондинистая бестия ничего не видит и ей все равно. Все-рав-но Пле-вать — О-о, — он отрывается от девицы, едва не расплескав дорогой алкоголь, прищуривается, пытаясь сфокусироваться. — Эрма… Ты чего такая серьёзная? Рия улыбается открыто, свободно, наматывая густые каштановые пряди на палец, и скользит ноготками по плечу старшего Каулитца. — Через пару часов мы должны выезжать на площадку, – откровенно нотационным тоном выдавливает из себя Эрма, потому что других слов не находится, – проспись пожалуйста. – О да, мне есть с кем «проспаться» – гримаса украшает смугловатое лицо, как пирсинг снова задергался в наглых губах, –точнее переспа... Рия снова тянет Тома к себе, целует его в щёку, потом в губы. Они смеются, сталкиваются плечами и, шатаясь, продолжают смеяться. Чистое неподдельное отторжение, словно по коже девушки пробежала сотня пауков. Она не «серьёзная». Она как замерзшая на улице статуя с застекленевшим взглядом и пылающим сердцем внутри. Испорченное неудачным мазком произведение искусства со своим глубоким синеглазым взглядом, в котором сейчас не тлело ничего кроме болезненного принятия. Дурацкой иронии. Та, что забирается под кожу и нещадно колет, напоминая о взаимно причиненной друг другу жестокости. Как она сделала свой выбор, все же наблюдая как нервно он курит и как возле того дерева скулил его курцхаар, тыкаясь носом в колено. Тоже от отчаяния. Как усмехался он каждый раз после этого, зажимая по углам своих певичек, моделей и прочих однодневок, каждый божий раз впиваясь жестоким кареглазым взглядом в ее ироничную растерянность. Гневно отстукивает кедами по бесшумному ковру к другому лифту, в том конце, запустив руки в карманы большой розовой кофты. Как-то даже ее персональное брейдастое чудовище пошутило, что в ней она похожа на большую зефирную конфету. Сладенькую. Нет, сейчас безумно горькую для него в первую очередь, ядовитую. Желание обернуться все еще кружит ей голову, но она отчаянно держится, гипнотизируя восьмерку со стрелкой вниз на панели лифта, замирает в ожидании. Она чувствовала, как он все еще смотрел ей в спину, даже будучи пьяным практически в хлам. Позволял себя лапать чужим рукам. Забудь Ей хочется застрять в чертовом лифте чтобы остановить время и выпасть из всего этого безумия. Кажется, воздух вокруг нее все еще отравлен, и сейчас она вовсе не зефирная конфета. А чистый, самый опасный горький яд смертельной дозы. – Солнышко. Не солнышко. Черная дыра, космическая пустота, слепое пятно в галактике, в чем уверена сама Эрма. Знакомый голос нагоняет ее на этаже по пути в свой номер. Ее взгляд, тусклый и разбитый, без единого грамма блеска и косметической ерунды, способной превратить дурнушку в принцессу, врезается в высокую фигуру рядом, – Все нор.... – Не трогай меня! Безобидный жест заботы прерывается сильным динамитным взрывом. Не на весь этаж, но на все истерзанное естество – абсолютно точно. Её крик рвётся изнутри совершенно не рассчитанно, не продуманно, а так же оголённо и бессильно, как и она сама сейчас, замершая посреди коридора. Билл останавливается и оступается от резкой силы, с которой девичьи руки толкнули его прочь в прямом смысле. Совершенно не понимает мотивов столь резкого и ранящего поступка, как и причин появления кристальной влаги, скопившейся в уголках ее век. Она будто чужая, недосягаемая. Будто заболевшая, потухшая. Такая, какой ему не доводилось видеть совсем. Проклинающая весь мир за то, что их чувства стали огромной проблемой, хотя единственной настоящей проблемой являлась она сама. Взъерошенная, озлобленная. Иная. – Что слу... – Просто. Не трогай. Меня! Билл будто натыкается на стену из её боли, но не отступает, а просто замирает в немом шоке, позволяя ей выметать из себя всё, что копилось под ребрами. Эрма делает шаг назад только чтобы увеличить дистанцию, только чтобы не позволить ему стать ближе именно в тот момент, когда внутри всё рвётся на части. Нельзя, не положено. Надо не быть триггером и помнить про нее же. Про дистанцию. Ее голос идёт ниже, чем обычно, хриплее, будто она простужена собственной обидой. Щёки пылают холодным жаром. Так бывает, когда человек одновременно горит и мёрзнет. Она чувствует себя вывернутой, обманутой и выкинутой как ненужное звено — диктования Йоста, пьяная девица на теле Тома всё ещё стоят перед глазами, как плохая вспышка в тёмной комнате. – Посмотри на меня, – просит он почти шёпотом. И это её ломает. Потому что он никогда так не просит. Эрма поднимает взгляд медленно, будто это движение даётся ей под угрозой расползтись на части. Как фарфоровая фигура с паутинистыми трещинами. И тут же отводит, воинственно шагая прочь от причины своей слабости, силы и невероятной любви одновременно, оставляя одного. Он перестал дышать и сжал пальцы, оставаясь один на один с коробящей болью, моментально впившейся в его миры. Что успело случиться? Ровная гладь закрылась за ней. Девушка стоит спиной к ней секунду, две, будто проверяет, не последует ли он, не постучит ли, не скажет ли что-то такое, что соберёт её обратно. Когда за деревом остаётся только тишина, она позволяет себе соскользнуть вниз, медленно, почти бесшумно, как человек, у которого просто закончились силы держаться. Сначала внутри всё сухо и горячо, как выжженная пустыня, и только потом эта пустыня трескается, и из неё прорывается вода. Горячая, неконтролируемая, унизительно щедрая, обжигающая щеки и саднящая сердце. *** Студия встречает их белым ослепительным светом, запахом пудры, кучей расставленной по местам техники, снующими фигурами и бесконечными «быстрее, пожалуйста». Сегодня — большая съёмка для Audi, амбассадорами которого недавно стали близнецы. Рабочий процесс, вспышки и подготовления пролетали мимо взгляда, не успевающего подмечать каждую мелочь. Всё сливается в один большой, дышащий организм. И самое его сердце — там. В центре, под направленным светом, в гримёрном кресле Натали и еще какого-то красноволосого стилиста с баллоном в руках сидит Билл. С тем самым величавым спокойствием, которое публика всегда принимала за надменность и холодность. Чёрный образ с излюбленными неформальными элементами сидит безупречно, пальцы лениво касаются подлокотника, взгляд собранный, глубокий, черный от теней и подводки как мрак, будто он уже внутри кадра. И на секунду Эрме кажется, что всё действительно вертится вокруг него и его брата, который удивительным образом успел протрезветь и стоял на площадке как ни в чем не бывало. Такой же безупречный и готовый покорять тысячи сердец через объектив оператора. Никто бы и близко не подумал, что еще часа четыре тому назад этот человек еле держался на ногах и был в стельку пьян. Густав настоял, чтобы она поехала с ними за компанию, для закулисной поддержки. И как бы долго она не отнекивалась, пришлось быстро умыть красные от слез глаза и припудриться, чтобы никто не задавал лишних вопросов. При выходе из отеля ей даже показалось, что это хорошая идея, иначе в четырех стенах она бы просто сходила с ума, очнувшись в кошмарном сне. В котором натворила не менее кошмарное. И одновременно жалела, потому что смотреть на младшего Каулитца издалека было неимоверной пыткой. Лучше бы ее сто раз пытали электрическим стулом, нежели чем все было бы вот так. Вспышки камер у выхода, чьи-то отдаленные крики и тотальная броня, которой снова оградил себя Билл, надев темные Dior на глаза и выверенно шагая вперед и ведя за собой группу к автобусу. За которой семенила девушка в капюшоне кофты и маске на лице. Ей плевать, как это потом вывернут в сети, действительно ли она больна или нет. Привычное дело для таких икон популярности. Она тяжело волоклась за Густавом, виновно смотря в черную спину в кофте со звездой на капюшоне. Он не смотрел на нее в холле. Не смотрел когда она вышла из лифта, будто прихлопнутая тяжелой плитой сверху. Раздавленная всем и сразу. – А мы куколку тоже с собой берем, да? – как обычно, задорно цокнул Том, – Я бы посмотрел на тебя в каталоге с машинами. – Я не буду с вами на съёмках, можешь свои влажные фантазии успокоить, – фыркает блондинка, – подружку свою бы взял. Даже в автобусе сел отдельно, отгораживаясь сумкой на соседнем месте и тут же впиваясь в экран телефона. Прежде он не поступал так, всегда предпочтя садиться рядом. Класть голову ей на плечи, красть один проводной наушник себе, отмечая ее крутые музыкальные вкусы. Позволял ей запускать пальцы в его пакет со Skittles и хихикать в смолистую копну волос. Сейчас он просто был. Мировой звездой, надменной и холодной. Виновником ее самобичевания. Триггером Слабостью Наказанием Черным мраком, который не подойдёт и не назовет солнышком или как-то еще. Как мог только он. Она стоит у стены, почти сливаясь с ней, и смотрит на крышку стаканчика с кофе, будто в её пластиковом круге можно найти ответ, как перестать чувствовать. Мысли вязнут, путаются, скверное настроение тянется липкими нитями к вискам. Ей кажется, что она выглядит неимоверно глупо. Смотрит издалека на процесс, скрывшись из поля зрения за кучей рейлов и чемоданов, потому что так безопаснее. Мерзотная грызущая вина треснула в ней и поползла паутиной внутри, омрачая лицо еще больше. Она переводит глаза в сторону на ассистентов, на свет, на блеск чёрного лака новенькой Audi, на что угодно, лишь бы не на него. Но всё равно чувствует. Его. Как чувствуют приближение грозы ещё до того, как небо потемнеет. В какой-то момент их взгляды сталкиваются. Не случайно. Не мимолётно. И между ними вспыхивает не подобие огненной искры, а что-то тише и опаснее. Что-то похожее на глубокую трещину во льду, которая расходится без звука, но с необратимой силой. Она первой отводит глаза. Потому что если задержится — сорвётся. Всё катится к чёрту сейчас. Она это чувствует кожей. Под рёбрами пульсирует ритмичный, болезненный стук, не сердца даже, а вины. Дышать трудно, будто в лёгкие набрали пыли, и каждый вдох царапает изнутри. Стоило снова украдкой взглянуть на него, и дыхание окончательно застревает. Он стоит под светом со своей привычной осанкой, спокойный, выверенный, как будто мир вокруг — всего лишь декорация, которую можно переставить по желанию. Но она знает, что он может быть не таким. Не таким изводящим. Не таким холодным. Другим. И от этого её начинает мутить. Она видит его в отражении зеркальной панели декораций. Боком. Слегка размытым. И смотрит на него через это отражение, будто так безопаснее, будто стекло способно смягчить удар. Так обыденно. Так холодно. Будто он чужой. И это ложь, которую она ненавидит больше всего. Потому что ноги предательски делают шаг вперёд. Почти незаметно, на автомате. Как будто магнитом тянет обратно к нему. К тому, кто тихо просил: «Посмотри на меня». К тому, кто еще вчера ночью называл её своим солнышком и своей маленькой. Её тянет подойти. Сказать хоть что-то. Извиниться так, чтобы это было по-настоящему, без крика, без защиты, без колючек. Но вместе с этим поднимается другая волна. Стыд. Горький, вязкий, липнущий к горлу. Как она выглядела, как толкнула его, как закричала. Как позволила ревности и боли поставить его в один ряд с теми, кто действительно ранил. Он подарил ей теплый, летящий свет — тот самый, от которого она сама иногда слепла. Тепло, в котором можно было отогреться после чужих холодов. А она ответила взрывом. Стеной и динамитной детонацией не по собственной воле. И сейчас, глядя на него, такого собранного, красивого, сильного под софитами, она чувствует не только тоску, но и неприязнь к себе. За слабость. За истерику. Она опускает глаза, будто это может уменьшить её вину. Пальцы впиваются в картонный стаканчик, и тонкий ободок крышки деформируется под нажимом. Подойди. Не подходи. Извинись. Исчезни. Эти команды бьются в голове, сталкиваются, разрывают друг друга. Пальцы скользят по экрану без смысла, взгляд опущен, ресницы опущены ещё ниже, что всего лишь маска. На самом деле она видит его всегда, даже если он стоит в другом конце студии. Билл и Том отошли чуть в сторону от съёмочной зоны ближе к техническим мониторам, где на экране прокручивают отснятый материал. Они стоят рядом, но по-разному держат пространство. Том свободный, слегка наклонённый вперёд, что-то оживлённо объясняет, смеётся коротко, по-своему, легко. Билл прямой, как линия горизонта. Спокойный, сдержанный. Красивый до почти болезненной эстетики. Свет скользит по его скулам, подчёркивает холодную геометрию лица. Чёрная ткань костюма ложится по плечам так, будто создана именно для него. Он слушает, кивает едва заметно, отвечает короткими фразами — и в этом молчаливом контроле есть что-то недосягаемое. Каким он был в самые первые дни их совместной работы. Он не смотрит в её сторону. Ни разу. И от этого липкая вина поднимается выше, обвивает рёбра, как влажный туман. Она чувствует себя маленькой, неуместной, будто стоит в чужой жизни без права на участие. Он прекрасен и органичен в съемке сейчас несмотря на хаосы внутри, которые он мастерски умел маскировать годами наработанного артистизма. Холоден и собран. Как будто инцидент накануне, её толчок, её слёзы случились в другой реальности, не имеющей отношения к этому безупречному молодому человеку под объективами для будущих материалов для GQ, промо-ролика Audi и TH TV, где позже появятся тысячи комментариев поклонниц. Она подсматривает украдкой. Через отражение в стекле, через плечи ассистентов, через случайные повороты головы. Каждый его жест ловит так, будто боится пропустить что-то важное, хоть крошечный намёк на то, что он помнит, но он будто выстроил вокруг себя стеклянный купол. Недосягаемый. Отнюдь не изо льда. Лёд можно разбить. А он как идеально отполированный металл, гладкий, холодный, отражающий свет, но не отдающий тепла и твердый как алмаз. Сейчас между ними та самая дистанция, о которой ее настоятельно попросили. Не в метрах. В ощущениях. Он не заслужил этого. Он не был врагом. И всё равно она поставила его в один ряд с теми, кто причинял боль. Том что-то говорит, и Билл едва заметно улыбается коротко, уголком губ. Эта улыбка отзывается внутри неё странным уколом. Она раньше думала, что знает её оттенки, теперь кажется — нет. Она чужая. Стоит у стены, с остывшим кофе и разбитым внутри пространством, и смотрит на него так, будто наблюдает за далёкой звездой. Красивой. Яркой. И абсолютно недосягаемой сейчас. Девушка варится в собственной никчемности, пока команда выбирает лучшие кадры. Георг рядом говорил о том, что сегодня хочет собрать всех у себя на квиз, фильмы, пиво и попкорн, на что она вяло покачала головой. Слышит, как из команды кто-то хлопает в ладоши, представители PR-отдела Audi обсуждают потенциальный успех рекламной кампании, ассистенты расползаются по углам. Драйвовая музыка из динамиков стихает, но в ушах всё равно звенит от света, от напряжения, от недосказанного. Эрма видит, как Том остается болтать с кем-то из стафф и с чего-то усмехается, а Билл отходит к мониторам. Медленно, спокойно, будто не он только что стоял под объективами, а кто-то другой, менее собранный. Он берёт бутылку воды и делает аккуратный глоток, без спешки. Плечи прямые, подбородок приподнят на миллиметр выше обычного. Не поза. Не игра. Просто выстроенная голая обыденность без права на что-то постороннее. Она идёт к нему раньше, чем успевает себя остановить. Каждый шаг эхом отдаётся в груди. Она чувствует, как пересыхает горло, как пальцы холодеют, как внутри всё кричит не надо, не сейчас, он не захочет. Но она всё равно подходит. Останавливается рядом, слишком близко для формальности, слишком далеко для близости. — Билл… — её голос звучит иначе, чем она ожидала. Ниже. Тише. С примесью того, что она не хотела показывать. Он поднимает взгляд не сразу. Секунда. Две. Сначала он заканчивает что-то писать в телефоне, большим пальцем проводит по экрану, только потом смотрит. И этот взгляд. Не злой, не уставший. Пустой. Как будто между ними пропасть размером с каньон, черная и бездонная, потерявшая очертания. Он смотрит на неё так, как смотрят на коллегу, который отвлекает в рабочий момент. — Что? — ровно, без оттенков. У неё внутри что-то сжимается до точки. — Нам нужно поговорить, — она старается держаться, не дать голосу дрогнуть. — Я… сегодня утром… Она не успевает договорить. Он слегка приподнимает темные брови в ленивой манере, но в этом движении есть предупреждение. — Сейчас? — спрашивает он так спокойно, что от этого спокойствия хочется вздрогнуть. Она кивает, почти виновато. Он переводит взгляд за её плечо на режиссёра, который что-то обсуждает с оператором, на логотип Audi на стене, на суету вокруг. Демонстративно. Будто напоминает ей, где они находятся. — Сейчас я занят, — произносит он мягко, но отчётливо. — Если ты не заметила. В этих словах нет крика. Нет раздражения. Есть холод. Тот самый, который раньше она принимала за недосягаемую красоту. Теперь он режет. — Это важно, — выдыхает она, уже не так уверенно. Он слегка наклоняет голову вбок, изучая её лицо. Его взгляд скользит по её стыдливым глазенкам, задерживается на долю секунды, и в этой секунде она почти видит что-то живое. Почти. Но оно тут же гаснет. — Все, что важно, обсуждается после съемки, — отвечает он. — Всё остальное подождёт. «Всё остальное». Он не говорит «мы». Он не говорит «ты». Он обобщает. Обезличивает. Словно аккуратно вычёркивает личное из уравнения. Она чувствует, как под кожей поднимается жар из смеси стыда и запоздалого осознания. Он не повышает голос, не упрекает. Не напоминает ей, как она его оттолкнула. Он просто выключился. И от этого больнее. — Я не хотела… — слова выскальзывают сами, шелестя неуверенной вибрацией под носом. Он делает маленький еле заметный вдох. — Эрма, — впервые за весь разговор он произносит её имя, но без тепла, — давай не будем устраивать драму на площадке. Драма. Их общая боль в одном слове. Он отворачивается, берёт со стола распечатку раскадровки, пролистывает её, как будто разговор завершён. Как будто она — пауза, незначительная помеха. Вгрызся в разорванные кровавые лохмотья, в которые превратилась ее душа за жалкие сутки. Пришлось даже выпить те дурацкие таблетки, сжимая блистеры дрожащими пальцами. Ей сказали не волноваться, но она хотела бы рассмеяться в лицо тому, кто дал такие рекомендации. Это движение бьёт сильнее, чем любое резкое слово. Она стоит рядом ещё секунду, чувствуя, как пространство между ними окончательно остывает. Как он становится недосягаемым не из-за гордости, а из-за решения. Он выбрал дистанцию. Профессиональную. Холодную. Безопасную. — Поняла, — шепчет она, но он уже кивает кому-то из команды, обсуждая следующий кадр. Она отходит медленно, почти не чувствуя пола под ногами. Ее только что оттолкнули саму, но не руками, а железным молчанием и игнором. Пол исчез, став бездонной пропастью. *** Маленький остров шумного уюта старался вытеснить из всех тяжёлый день. За это Георга и обожали, за его способность из любого гостиничного номера собрать домашнюю дружескую атмосферу, куда не проникают чужие взгляды. Журнальный столик был завален выпивкой, чипсами, орешками, мармеладом, пластиковыми стаканами и карточками с вопросами для квиза. Воздух пропах солью, сладким алкоголем и чем-то жареным,где доносились поочередные смешки. Том спорил громче всех, перебивал, нарочно путал ответы, чтобы вывести Георга из себя. Тот делал вид, что сердится, но сам едва сдерживал улыбку. — Это нечестно! — возмущался он, размахивая карточкой, — Ты гуглишь! — Я просто очень эрудирован, не завидуй, — невозмутимо парировал Том и подмигивал Густаву через плечо. Через полчаса интеллектуальной битвы Густав предложил сменить формат и включить музыку, а Георг – сделать перерыв и просто посмотреть что-нибудь глупое, бездумное. — Может, «Убить Билла» включим? — с фальшивой серьёзностью выдал Георг, листая стриминг на телевизоре. В комнате повисла пауза ровно на полсекунды. Билл медленно поднял взгляд, в котором читалась насмешливое недоумение. Недоброе и почти ленивое. И Том тут же взорвался смехом, запрокинув голову. — Ну всё, ты подписал себе приговор, — хохотал он, толкая Георга в плечо. — Теперь мы реально посмотрим. Общее веселье прокатилось волной. Напряжение дня растворялось в шутках, в привычных подколах, в ощущении, что здесь все свои. И только Эрма чувствовала себя чуть вне этого круга. Она сидела на диване, поджав ноги под себя, как будто пыталась стать меньше. Пальцы вцепились в подушку так крепко, что ткань смялась в неровные складки. Щека иногда касалась её края, будто это было единственное мягкое и надёжное в этой комнате. Она улыбалась, когда все смеялись. Кивала, когда обсуждали ответы. Но внутри гудела пустота, гулкая и холодная. Её взгляд то и дело соскальзывал к полу. Билл сидел там, прислонившись спиной к дивану, вытянув ноги вперёд и задумчиво держа ладонь у лица. Экран телевизора отбрасывал на его лицо голубоватый свет – они всё-таки включили фильм, чтобы фоном шёл звук и картинка. Он смотрел без интереса, без реакции, будто просто фиксировал движение на экране. Его профиль в этом свете казался почти выточенным из стекла. Красивым, отстранённым, закрытым. Он смеялся вместе со всеми коротко, правильно, в нужный момент, и на квизе набрал максимальное количество баллов, обойдя брата всего на два пункта. Эрма в большинстве воздерживалась от ответов, явно не принадлежа здешней реальности и предпочитала молчать. Но она чувствовала, что это поверхностно. И от этого становилось ещё тяжелее. Иногда он чуть поворачивал голову, и его плечо оказывалось совсем рядом с её коленями. Достаточно протянуть руку, и можно коснуться волос. Погладить. Сказать что-то тихо, чтобы никто не услышал. Подарить крошечный поцелуй в щеку, в висок, как он любил перед сном. Быть согретым чьей-то любовью и выйти за пределы собственной эгоцентричности. Она утыкалась подбородком в подушку, прятала половину лица, чтобы никто не заметил, как тускнеет её взгляд, когда он не смотрит на неё вообще. Будто она — ещё один предмет в этой комнате. Ещё один элемент декора. Георг снова смеялся, Том спорил, фильм фоном бубнил какие-то реплики. А Эрма чувствовала себя невыносимо потерянной как человек, который физически находится среди близких, но внутренне стоит за стеклом. И самое мучительное — он был так близко. Тепло его тела ощущалось почти физически. Но он смотрел в экран. И не на неё. Густав уже успел легко задремать, положив обе руки за голову, Георг с Томом обсуждали каких-то девиц. Девушка заметно оживилась, стоило высокой фигуре в черном подняться с места и последовать в сторону балкона, где уже ночь раскрасила небо в такие же темные оттенки. – Я на перекур, – бросил он не то себе, не то парням. Немая мольба и тоска, льющаяся через края, последовала за ним. Эрма знала, что он не выходит один просто так, если на то нет серьезных причин, и неловко пошуршала широкими штанами следом. Сигарета вспыхнула в его пальцах золотой искрой, высветившей на мгновение холодные линии лица. Немного измученные и отстраненные. Каулитц затянулся глубоко, будто пытался высвободить то чувство, весь день жгущее посильнее любого дыма, и встал у перил едва заметно сгорбившись. Его душит темнота вокруг и тяжелый воздух внутри себя. Билл... Промаргивается, будто показалось. Но чувствует внимательный, растерянный взгляд, едва ли не прожигающий спину. И не оборачивается сразу, будто уверен в собственной правоте. В своем маленьком превосходстве, криво усмехаясь. – Что, зажигалка понадобилась? Он понимает, что сморозил хрень, диктуемую жгущей болью. Что очевидно не заслужил такого отношения к себе и мириться с этим ему трудно. – Пожалуйста, послушай... – лепечет осторожно девушка, рассыпаясь на части, – Я не хотела, чтобы все так вышло... Балкон наполнился тишиной, такой плотной, что казалось, воздух стал осязаемым, как туман. Машины внизу шумели будто под водой, смех парней из-за двери утонул в стенах, и теперь мир сжимался в узкий круг света от сигареты и в дрожащие руки Эрмы, обнимающие саму себя, как слабую защиту от собственной вины. — Я просто даже не успела ничего объяснить тебе, как ты сразу закрылся от меня… Она говорила, будто вынимала занозы из груди. По одной. С болью. Билл стряхнул пепел резким, усталым движением. — Что же, интересно послушать, — произнёс он сухо, почти безжизненно, и в воздухе тут же вспыхнула искра сарказма, глухая, обидная, но понятная. Жгучая, горькая, слепящая волна подступала сильнее с каждым мгновением. Слёзы подступили слишком быстро, а она так отчаянно не хотела их показывать. Но глаза предательски блестели. Она сморгнула, вцепившись пальцами в локти. — Просто… нам надо быть осторожными, Би. Йост следит за нами, и я боюсь… Она видела, как его выражение меняется. Как он повернулся, нахмурившись. — Он что-то наговорил тебе? — голос брюнета стал тихим, но резким, как брошенный нож. Он прищурился, наклонив голову чуть в бок. — Говори, Эрма. Она сглотнула, едва дыша, будто воздух стал колючим и опасным. Горло сжалось до тонкой нити, и каждое слово давалось как шаг по льду, который вот-вот треснет. Она не должна была раскрывать подробности разговора с продюсером — Йост ясно дал понять, что это табу. Что это их маленькая холодная сделка, спрятанная под слои профессиональных улыбок и договоренностей. Но утаивать столь важную часть и врать этим тёмным глазам, которые прожигали её до самого дна, врать тому, кто стал её тихим спасением и самой страшной слабостью слишком непосильная ноша для нее. Она бы погибла. От бессилия, от стыда, от того, что между ними выросла бы чужая тень. Она подняла на него взгляд. Медленно, осторожно, и в тот миг стала хрупкой до прозрачности. Билл отпрянул от перил и увидел, как дрогнули её ресницы, как губы едва заметно подались вперёд, словно она собиралась признаться в преступлении. Он выжидал. Неподвижный, высокий, словно тень на фоне света города. Сигарета тлела в пальцах, но он даже не думал снова поднести её к губам. — Эрма, — его голос стал ниже, опаснее, — тебя что-то заставляет молчать? Его глаза, темные, глубокие, тяжелые не оставляли ей возможности отступить и спрятаться. И она сломалась. Но не от страха. От любви, от боли, от того, что он заслуживал правду, даже если она была горькой. — Йост… — выдох сорвался быстрее, чем она успела придумать, как его остановить. — Он сказал… что мы должны держать дистанцию. Что ты… что ты слишком привязался ко мне. Что это опасно для имиджа. Для вас. Для него. Для всех… Слова посыпались, как стекло, которое выпало из пальцев и разбилось. Её руки сами сжались сильнее вокруг собственных плеч, будто она пыталась удержаться от падения. Билл замер. Точно камень упал в глубину его сердца, и волны расходились медленно и ощутимо. Он отвёл взгляд всего на секунду, но этого хватило, чтобы атмосфера сгустилась. Потом снова посмотрел на неё, и его взгляд стал другим. Резким, внимательным, как свет прожектора. — Он сказал, что я привязался? — тихо, но так, что воздух дрогнул. Эрма кивнула почти незаметно. Усмехнулся. Глухо. Безрадостно. Опасно, даже на секунду запрокинув голову к потолку. Внутри него вспыхнуло что-то. Гнев? Боль? Ощущение нарушенной границы? Он сделал шаг ближе. — И ты решила… что правильнее всего — убежать? Оттолкнуть меня? Из-за его слов? Её дыхание перехватило. Она снова сглотнула, слёзы болезненно жгли глаза. — Я… я испугалась. Не тебя. Себя. Как это всё выглядит. Как я выгляжу... Что мы... Далеко зашли. Что я могу всё разрушить. Она опустила взгляд, голос стал едва слышным, — Мне стыдно, Би. Очень. На миг что-то хрупкое, почти священное повисает между ними, но Билл не торопится заполнять тишину. Он стоит неподвижно, как будто внутри него происходит медленный, болезненный сдвиг. Тёмные глаза с оттенком личного оскорбления на секунду приковываются к ней так сильно, что она чувствует это физически. А потом он резко разрывает зрительный контакт, будто это единственный способ не сказать лишнего. Он делает рваный, почти надломленный вдох. Сокращая ненужное расстояние, от осязания которого хочется взвыть. – Зачем... – непроизвольно шепчет парень, стискивая в хватке девичьи плечи. Она прячет лицо у него в плече, будто ждала этого. — Прости меня, пожалуйста… Я не знаю, что на меня нашло. Я была… просто на эмоциях. Я устала. Я испугалась, — она закрылась рукой. И вот тут что-то дрогнуло в нём. Едва заметно, но достаточно, чтобы воздух стал мягче. Билл медленно выдохнул, словно сдался перед тем, что и так было неизбежно. — Солнышко, я не обижаюсь на тебя, — пальцы, мужские и тёплые, коснулись её волос. Провели по прядям аккуратно, будто боялись сломать. — Обижался, — шепнула она, не поднимая взгляда. — Я чувствовала. Он замолчал. Ловко, уверенно перехватил её подбородок и мягко поднял. — Просто давай решим, — сказал он тихо и взял её лицо в обе ладони. Тепло его пальцев разлилось по её коже, согревая, — Ты никогда ничего не решаешь за меня. Никогда. Просьба. В его голосе нет высокомерия, нет претензии. Только усталость человека, который слишком многое держал внутри и устал быть сильным в одиночку, — Если тебе страшно, скажи мне. Если больно, скажи тоже. Если ты злишься — кричи на меня, но не вычёркивай заранее со своей стороны. Его пальцы медленно поднимаются, будто сомневаются, имеют ли право, и всё же осторожно ложатся ей на щеки. Не удерживают. Просто касаются как якорь, — Я взрослый человек, Эрма. Я сам решу, где мне быть. И с кем. Ты не обязана защищать меня от себя и от своих чувств тоже. В этих словах намного больше уязвимости, чем он привык показывать. Он не давит. Не требует. Отважно открывает грудную клетку без брони и оставляет её смотреть, что там внутри. Его лоб коснулся её лба, дыхание смешалось с её дыханием, — И еще... Я не умею быть где-то на половине. Если я рядом, то полностью. Если ты отталкиваешь меня… то насовсем. Эрма не выдержала. Не хотела выдерживать. — Нет… — прошептала она, прислонившись к нему всем телом, как будто больше не существовало преград. — Нет… не отталкиваю. Она уткнулась в его грудь, крепко, как утопающий в спасательный круг. Её руки обвили его шею, цепкие, отчаянные. Она впитывала его запах, его тепло, его присутствие, – Будь рядом... Вышептывает сломанной мольбой. Он провёл рукой по её голове, вдохнул её запах, чуть-чуть усмехнулся в её волосы — вымученно, но уже с той самой нежностью, которую она умела вызывать одним своим существованием. Все же Йост был прав и чувствовал все, словно родной отец. Он действительно стал зависим, но Билл не желал находить противоядие, а потому еще минуту стоял, глядя на ночной город и сжимая в руках свою хрупкую ценность. – Я здесь, солнышко, – как обычно шептал ей перед сном. Она как тысячи солнышек. Сама свет. Нескромный, ослепляющий, идеальный в своей взбалмошной природе, к чему так отчаянно хотелось тянуться. К ее хаосу, к ее смеху, к ее порывистости, которой он не видел больше ни у кого во всем этом жестоком мире. Его маленькое безумие.