Часть 35:Год спустя.Стальные артерии пустоши

(От лица Томаса) Прошел год. Целый год, измеряемый не днями и ночами, а потерями и планами, отчаянием и надеждой, которая никак не хотела умирать, даже когда, казалось, для нее не осталось ни единого клочка земли в этом выжженном мире. Год, за который мы стали другими — не старше просто, а глубже, жестче, острее. Год, за который каждый из нас выплакал все слезы, какие только мог, и теперь в глазах осталась только сухая, беспощадная решимость. Пустыня расстилалась перед нами бескрайним желто-серым полотном, подернутым маревом утренней жары. Воздух дрожал над раскаленными камнями, создавая миражи — призрачные озера, которых не существовало, и тени гор, давно рассыпавшихся в пыль. Запах песка, соли и перегоревшего металла смешивался с бензиновой гарью от наших машин — трех видавших виды внедорожников, которые мы собрали по частям из обломков, найденных в старых гаражах и на свалках. Они рычали, как раненые звери, но шли. Должны были идти. Сегодня решалось всё. Я сидел на пассажирском сиденье головной машины, впившись пальцами в приборную панель так, что костяшки побелели. Рядом, за рулем, Винс вел автомобиль с той холодной, почти механической точностью, которая отличала его от всех остальных. Его лицо было непроницаемо — каменная маска, под которой я научился читать напряжение, кипящее где-то глубоко внутри. Он не спал последние двое суток. Мы все не спали. — Поезд в трех километрах, — голос Винса прозвучал в рации, сухой и четкий, как удар хлыста. — Все на местах? Ответы посыпались один за другим, сквозь треск и помехи. Хорхе — низкий, рычащий бас. Бренда — спокойный, почти ленивый, как будто они едут на пикник, а не на войну. Ньют — его голос дрожал едва уловимо, и я знал, что это не от страха. Это от нетерпения. От той самой сухой решимости, что жгла и меня. — На месте, — сказал я, хотя Винс и так знал. Просто нужно было что-то сказать. Разорвать тишину, которая давила на уши. Мы вынырнули из-за бархана, и я увидел его. Поезд. Огромная стальная гусеница ползла по железной дороге, проложенной через пустыню много лет назад — еще до Вспышки, до того, как мир рухнул и склеился заново в уродливую, жестокую мозаику. Локомотив был темным, почти черным, с рядами иллюминаторов, за которыми угадывалось движение — солдаты, охранники, те, кто сторожил груз. А грузом были они. Коди. Минхо. Соня. Арис. Мы ждали этого момента целый год. — Пора, — сказал Винс, и в его голосе не было сомнений. План был безумным. Как всё, что мы делали последние двенадцать месяцев. Идеальный план, который выстраивался по кирпичикам — из обрывков информации, добытой у перебежчиков, из карт, украденных у патрулей, из ночных разведок и смертельных рисков. Мы знали маршрут. Знали расписание. Знали, где слабые места. И сегодня все должно было сработать. Хорхе и Бренда должны были отвлечь внимание. Их машина — самый быстрый из наших внедорожников, облегченный, с усиленным двигателем — вылетела из-за бархана, как пуля, взвизгнув шинами по раскаленному песку. Я видел, как Бренда высунулась из окна, ветер трепал ее короткие волосы, на губах застыла та самая безумная улыбка, которая делала её похожей на хищницу, почуявшую добычу. — Эй, красавчики! — заорала она в рацию, хотя машинисты ее не слышали. Просто для себя. — А ну, посмотрите сюда! Хорхе крутанул руль, и машина вильнула, поднимая столб песка. Поезд продолжал двигаться вперед, не снижая скорости, но я заметил, как камеры на локомотиве повернулись, как зашевелились фигуры внутри. Они заметили. — Хвост! Хвост за нами! — раздался в динамиках голос машиниста, перепуганный, срывающийся на фальцет. — Неизвестный транспорт! Приближается к рельсам! Запрашиваю поддержку! Винс усмехнулся — сухо, безрадостно, и нажал на газ. Наша машина рванула вперед, обгоняя поезд с другой стороны, держась в мертвой зоне камер. Я сжимал в руке крюк — тяжелый, с зубцами, чтобы впился в металл, не отпускал. — Нам нужно ближе, — сказал я, и Винс кивнул. Расстояние сокращалось. Я слышал рев двигателей, скрежет колес по рельсам, и поверх всего этого — нарастающий гул сверху. Берг. Черная тень скользнула по песку, закрывая солнце. Огромный, медлительный, но неумолимый. Он летел прямо к Хорхе и Бренде, и я видел, как их машина вильнула, уходя из-под луча прожектора. — Уходи! — заорал я в рацию, хотя они и сами знали. Хорхе крутанул руль, и внедорожник ушел в сторону, поднимая фонтаны песка. Снаряды ударили в то место, где он был секунду назад, взрывая землю, разбрасывая камни и гарь. Но Хорхе был лучшим водителем из всех, кого я знал. Он вел машину так, будто она была продолжением его тела — уворачивался, петлял, исчезал в дыму и появлялся снова, дразня, отвлекая. — Давай! — крикнул Винс, и я понял — момент настал. Я высунулся из окна, ветер ударил в лицо, обжигая, заставляя слезиться глаза. Крюк в моей руке был тяжелым, почти неподъемным, но я держал его, целясь в стык между вагонами. Один шанс. Только один. Я метнул. Крюк взвился в воздух, описав дугу, и я услышал, как металл впился в металл — визг, скрежет, молитва, ставшая реальностью. Трос натянулся, машина дернулась, и меня бросило вперед, но Винс удержал руль, выравнивая ход. — Зацепил, — выдохнул я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Тогда пошли, — ответил Винс, и мы начали подъем. Крыша поезда была скользкой от песчаной пыли и утренней росы, которая уже начала испаряться под лучами солнца. Металл под ногами вибрировал, передавая глухой, ритмичный стук колес — пульс этой стальной гусеницы, ползущей через пустыню. Я пригнулся, стараясь держаться как можно ниже, чтобы меня не заметили с локомотива. Винс двигался за мной — тяжелый, бесшумный, как тень. Вагоны были закрыты. Герметичные стальные двери без ручек, без замков — только гладкая, холодная поверхность, за которой угадывалась жизнь. Или смерть. Мы шли по крыше, перепрыгивая с вагона на вагон, и я считал про себя — один, два, три — пока не услышал крики. — Они на крыше! Огонь! — голос солдата, усиленный шлемом, прозвучал откуда-то слева. Я обернулся. Из люка локомотива вылезали они — черные фигуры в броне, с автоматами, с разрядниками. Четверо. Шестеро. Восемь. Они рассыпались по крыше, стреляя на ходу, и пули засвистели вокруг, высекая искры из металла. — Укрытие! — крикнул Винс, и мы бросились к небольшому выступу вентиляции, прижимаясь к горячему металлу. Я достал взрывчатку. Маленький, аккуратный сверток, который собирал по частям всю зиму, проверяя каждый шнур, каждое соединение. В моей руке он казался невесомым, хотя весил достаточно, чтобы разнести половину поезда. — Прикрой, — сказал я Винсу, и он открыл огонь. Грохот выстрелов смешался с ревом двигателей и ветром. Я видел, как солдаты падают, но на их место приходят новые. Их было слишком много. Слишком. — Томас! — заорал Винс. — Сейчас или никогда! Я встал в полный рост, не прячась больше, и метнул взрывчатку. Она полетела по дуге, медленно, как во сне, переворачиваясь в воздухе, и я видел, как солдаты смотрят на нее, как их глаза за забралами расширяются от ужаса. Взрыв разорвал тишину на куски. Меня отбросило назад, ударило спиной о вентиляционную трубу, перехватило дыхание. Я слышал звон в ушах, видел белый свет, сменившийся черным дымом. А потом — тишину. Когда пепел осел, я поднялся на ноги, чувствуя, как дрожат колени. Винс был рядом, его лицо было в копоти, но глаза горели. — Жив? — спросил он. — Жив, — ответил я. Мы огляделись. Крыша была пуста — солдаты либо погибли, либо отступили. Но внизу, на земле, происходило что-то еще. Поезд отсоединился. Удар, скрежет, лязг — и хвостовая часть состава, та, что мы пытались остановить, замедлилась, отделяясь от локомотива. Я понял, что произошло: взрыв повредил сцепку, и поезд разорвался на две части. Основной состав уходил вдаль, набирая скорость, а вагоны, где, по нашим расчетам, должны были быть пленники, замерли на рельсах, окруженные клубами дыма и искр. — Сейчас! — закричал я в рацию. — Все сейчас! И они вышли из тени. Из укрытий — из-за барханов, из расщелин, из старых, полузасыпанных песком строений — выбегали наши. Хариет, с автоматом наперевес. Джеф, тащивший ящик с припасами. Фрайпан, чье лицо было искажено гримасой ярости и надежды. Они бежали к замершим вагонам, рассыпаясь по рельсам, занимая позиции. Я спрыгнул с крыши, приземлившись на песок, и побежал. Вагоны были глухими, как могилы. Мы стучали по ним — по дверям, по стенам, по крышам — и кричали, перекрывая гул остывающих двигателей и свист ветра. — Минхо! Ты тут?! — Соня! Отзовись! — Арис! Коди! — Кто-нибудь! Ответьте! Тишина. Гулкая, страшная тишина, которая длилась вечность, хотя на самом деле прошло всего несколько секунд. А потом — взрыв. Не взрывчатка. Не снаряд. Крик. — ААААААААА! — голос, хриплый, сорванный, полный такой ярости и боли, что у меня волосы встали дыбом. Минхо. Это был Минхо. И следом — другие крики. Десятки. Сотни. Голоса, сорванные от долгого молчания, от отчаяния, от надежды, которая вдруг вспыхнула в темноте. Дети. Подростки. Те, кого ПОРОК вез в свои лаборатории, в свои камеры, в свои кошмары. Они закричали все сразу — кто-то звал на помощь, кто-то плакал, кто-то просто орал, выпуская наружу то, что копилось месяцами. Гул стоял невыносимый. Крики смешивались, накладывались друг на друга, отражались от металлических стен, и я не мог разобрать, откуда они доносятся. Справа? Слева? Из-под земли? Вагоны были везде, и каждый из них был полон живыми душами, которые ждали спасения. — Минхо! — заорал я, перекрывая шум. — Где ты?! — ААААААААА! — снова его голос, но теперь он смешался с другими, потерялся в общем хоре. Я метался между вагонами, прижимая ухо то к одной двери, то к другой. Везде были крики. Везде были дети. Но где наши? Где Минхо, Коди, Соня, Арис? — Томас! — Ньют схватил меня за плечо, его лицо было белым, глаза расширены. — Я не могу их найти! Их голоса везде! — Ищи! — закричал я в ответ. — Стучи! Пусть стучат в ответ! Мы начали колотить по дверям, и дети внутри отвечали — ударами, криками, плачем. Но в этом хаосе невозможно было понять, кто где. Каждый вагон казался одинаковым. Каждый крик — чужим. И тогда я услышал его снова. Минхо. Он кричал что-то, не просто «Ааа», а слова, но я не мог разобрать. Только одно слово пробилось сквозь шум, четкое, как удар ножа. — ТОМАС!Я ЗДЕСЬ! Я повернулся к Ньюту. Глаза горели. — Первый! Я сказал первый вагон! Ньют, оставшийся внизу с остальными, не ждал приказа. Он рванул к рельсам, туда, где стыковочный механизм соединял вагоны с локомотивом. В его руках был тот самый резак, которым он потом будет вскрывать двери, но сейчас он использовал его иначе. Струя раскаленного воздуха ударила в стальные болты, державшие сцепку, и металл зашипел, плавясь, растекаясь огненными каплями. — Ньют! — закричал я. — Что ты делаешь?! — Отсоединяю вагоны! — крикнул он в ответ, не оборачиваясь. — Чтобы Хорхе мог их поднять! Мы не можем оставить их на рельсах! Я понял. Если вагоны останутся на земле, ПОРОК просто пришлет другой состав и уведет их. Мы должны были забрать их с собой. По воздуху. — Торопись, — сказал я, не выдержав. — Не мешай, — ответил он, не оборачиваясь. — И не торопи меня. Хорхе, управлявший Бергом, уже понял замысел Ньюта. Он начал снижаться, выдвигая стальные крюки, готовясь захватить вагоны, как только они отсоединятся. Бренда, сидевшая рядом с ним в кабине, корректировала его действия, высунувшись из окна и размахивая руками. Последний болт поддался. Сцепка разомкнулась с глухим, металлическим стоном, и вагоны — тяжелые, набитые людьми — отделились от локомотива, продолжая двигаться по инерции. Локомотив уходил вперед, набирая скорость, а вагоны замедлялись, их колеса искрили по рельсам. — Сейчас! — заорал Хорхе в рацию. Берг накренился, и крюки впились в крыши вагонов с обеих сторон. Металл заскрежетал, посыпались искры, Берг вздрогнул от нагрузки, но Хорхе держал его, не отпуская. Он дал полную мощность, и вагоны — огромные, тяжелые стальные гробы — оторвались от рельсов, повиснув в воздухе. Поезд, вернее то, что от него осталось, взмыло вверх, поднимаясь над пустыней, как огромная, умирающая гусеница, вырванная из земли. — Поднимаем! — голос Бренды в рации звучал торжествующе, перекрывая рев двигателей. — Уходим! Берг, натужно гудя, повернул на запад, унося с собой вагоны, а вместе с ними — нашу надежду. База встречала нас сумерками и запахом дыма. Мы приземлились в старом ангаре, который служил нам убежищем последние полгода — заброшенном военном складе в глубине каньона, где нас не могли найти спутники ПОРОКа. Воздух здесь был тяжелым, сырым, пахло бетоном, ржавчиной и машинным маслом. Генераторы гудели ровно, освещая пространство тусклым желтоватым светом. Вагон — тот самый, который мы успели захватить — стоял в центре ангара, окруженный со всех сторон. Мы сгрудились вокруг него, затаив дыхание. Ньют стоял ближе всех, его лицо было бледным, пальцы сжимали резак, но он не двигался. Боялся. Мы все боялись. — Открывай, — сказал я тихо. Ньют кивнул и начал резать. Металл шипел, плавясь под струей раскаленного воздуха, пахло озоном и гарью. В тишине ангара этот звук казался оглушительным, невыносимым. Я слышал, как бьется мое сердце, как стучит кровь в висках, как кто-то позади шепчет молитву — может быть, Хариет, может быть, Бренда. Дверь упала с глухим лязгом, подняв облако пыли. Ньют шагнул внутрь первым. Я — за ним. Внутри вагона было темно, тесно, пахло потом, страхом и чем-то еще — лекарствами, дезинфекцией, смертью. И оттуда, из темноты, хлынули они. Дети. Подростки. Испуганные, грязные, исхудавшие, с глазами, которые не видели солнечного света месяцами. Они вываливались из вагона, спотыкаясь, падая, цепляясь друг за друга, и воздух наполнился криками — не от боли, от облегчения. От того, что они больше не одни. От того, что кто-то пришел. И там, в глубине, прижавшись друг к другу, сидели двое. Соня. Арис. Бледные, исхудавшие, с синяками под глазами, с руками, исцарапанными в кровь — видимо, пытались открыть дверь изнутри. Но живые. Дышащие. Смотрящие на нас. Ньют замер на пороге, вглядываясь в темноту, и я видел, как его надежда, огромная, хрупкая, теплившаяся в груди целый год, начала угасать. Потому что там было только двое. Только двое из четверых. — Где остальные? — спросил он, и голос его сорвался. — Где Коди? Где Минхо? Соня медленно поднялась на ноги, опираясь о стену. Её светлые волосы отросли, спадали на плечи неровными прядями, лицо было осунувшимся, но глаза — те же самые, холодные, ясные, полные несломленной воли. Она сделала шаг к Ньюту, и он — сорвался. Он бросился к ней, обхватил её, прижал к себе так сильно, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, как мираж в пустыне. Соня замерла на секунду — непривычно было чувствовать чьи-то объятия, чужие руки, чужое тепло, — а потом её руки поднялись и обвили его спину. Она уткнулась лицом ему в плечо, и я увидел, как её плечи дрожат. — Сестра, — прошептал Ньют, и в этом одном слове было всё. Боль разлуки. Отчаяние поисков. Надежда, которая не умирала. И любовь — та самая, родственная, которая не требует доказательств, не нуждается в воспоминаниях. Она просто есть. Была. Будет. Соня не плакала. Соня никогда не плакала при людях. Но сейчас, в его объятиях, в этом темном, пахнущем металлом и страхом вагоне, она позволила себе на секунду закрыть глаза и выдохнуть. Просто выдохнуть. Впервые за год. — Я знала, что ты придешь, — сказала она тихо, так тихо, что я едва расслышал. — Знала. Они стояли так долго — минуту, две, пять. Мы не мешали. Даже Арис, которого Хариет уже вытаскивала из вагона, помогая ему встать на ноги, даже он молчал, отводя взгляд. Потом Соня отстранилась, но не отпустила его руку. Взяла за запястье, сжала пальцы — жест, который говорил: «я здесь, я рядом, я не исчезну». — Где они? — повторил Ньют, и теперь в его голосе была не надежда, а сталь. — Где Коди и Минхо? Соня глубоко вздохнула, и я увидел, как её лицо становится еще более бледным, еще более напряженным. Она знала, что этот вопрос будет самым трудным. Что ответ может разбить сердце человека, который держит её за руку. — Минхо был в другом вагоне, — сказала она. — Не с нами. Дальше по составу. Мы слышали его. Он кричал, когда поезд тронулся. Я думаю... я думаю, он всё ещё там. Где-то в другом месте. Его не забрали с нами. Она замолчала, и я видел, как Ньют переводит дыхание, пытаясь осмыслить услышанное. Один есть. Второй — неизвестно где. Но хуже всего было впереди. — А Коди? — спросил Ньют, и его голос дрогнул. — Что с Коди? Соня посмотрела на него, и в её глазах была такая боль, что я не мог на неё смотреть. Она отвела взгляд, будто не могла вынести его мольбы. — Коди... — она сглотнула. — Коди отделили от нас. Сразу после того, как мы прибыли на пересылочный пункт. Её отправили одну. На ту же базу, но... раньше. На день раньше. Мы не знали, пока не услышали, как её выводили. Она сопротивлялась. Кричала. Звала тебя. Ньют закрыл глаза. — Она была одна? — спросил он, и голос его был чужим, незнакомым. — Совсем одна? — Да, — тихо ответила Соня. — Её держат в изоляции. Отдельно от всех. Мы слышали, как охранники говорили, что она «слишком опасна». Что с ней проводят какие-то опыты. Новые. Экспериментальные. Её... её тело меняется. Они боятся её. Но они используют её. Каждый день. Каждое слово падало в тишину ангара тяжелым камнем, разбивая что-то внутри нас всех. Я смотрел на Ньюта и видел, как он борется с собой — как сжимает и разжимает кулаки, как пытается выровнять дыхание, как проглатывает комок, подступивший к горлу. Его сестра стояла рядом, держа его за руку, и я видел, как она смотрит на него — с болью, с тревогой, с той самой сестринской любовью, которая не требует слов. — Она передала тебе слова, — сказала Соня, и её голос дрогнул. — Перед тем, как её увели. Она сказала: «Передай Ньюту, что я не сдамся. Что я буду ждать. Что я люблю его». И больше ничего. Ньют открыл глаза. В них не было слез — Ньют не плакал. В них была та же самая холодная, беспощадная решимость, которую я видел у него, когда он собирался идти за Коди в самое пекло. Но теперь к ней примешивалось что-то еще — любовь, такая огромная, такая всепоглощающая, что она, казалось, могла сломать стальные стены любого комплекса ПОРОКа. — Она ждет, — сказал он, и его голос был твердым, как сталь. — Она верит в меня. Я не подведу её. Мы найдем её. И Минхо. Всех. Соня кивнула, и я увидел, как в её глазах загорается тот же огонь. — Я помогу тебе, — сказала она. — Мы поможем все. Мы — твоя семья. И мы не бросим своих. Арис, которого уже осматривала Хариет, поднял голову и добавил хрипло: — Минхо был в пятом вагоне. Я запомнил. Он кричал до самого конца. Не сдавался. Дрался с охранниками, когда его выводили. Они его били, но он не замолкал. Он сказал... — Арис запнулся, сглотнул. — Он сказал, что вернется. Что бы ни случилось. Что он обещал кому-то. Дарси. Мы все знали, кому. Та, кто осталась на плато, кто ждала его целый год, кто не теряла надежды. Минхо обещал ей вернуться. И он сдержит слово. Или умрет, пытаясь. Ньют стоял посреди ангара, прижимая к себе сестру, и я видел, как его взгляд уходит куда-то вдаль, за стены, за горизонт — туда, где, возможно, сейчас держали Коди. Одну. Без поддержки. Без друзей. Туда, где её кололи, мучили, пытались сломать. Но она не сломалась. Она обещала ждать. И он обещал найти. Он думал о ней. О том, как она там, одна, в холодной камере, под ярким светом ламп, которые никогда не гаснут. О том, как её руки, наверное, дрожат, когда иглы входят в вены. О том, как она сжимает зубы, чтобы не закричать, потому что кричать — значит показать слабость. А Коди никогда не была слабой. Даже когда ей было больно. Даже когда страшно. Она держалась. Ради него. Ради обещания. И он держался. Ради неё. — Всё хорошо, — начал я, пытаясь перекрыть шум. — Всё хорошо, не переживайте. Вы в безопасности. Но они не слушали. Они плакали, обнимали друг друга, падали на колени и целовали бетонный пол ангара, будто это была святая земля. Кто-то звал маму. Кто-то просто кричал, без слов, выпуская наружу боль, которая копилась годами. Винс вышел вперед, и его голос, низкий, рокочущий, перекрыл шум. — Тихо! — рявкнул он, и все замерли. — Вы теперь в безопасности. Мы — те, кто сражается с ПОРОКом. Мы не дадим вас в обиду. Вы будете жить с нами, есть с нами, бороться с нами, если захотите. Мы найдем ваши семьи, если они еще живы. А если нет — мы станем вашей семьей. Он обвел взглядом притихших детей, и в его глазах горела та самая решимость, которая вела нас весь этот год. — Мы добьем ПОРОК, — сказал он. — Мы разрушим их лаборатории, освободим их пленников, остановим их эксперименты. Мы спасем этот мир. Любой ценой. А потом — мы отправимся туда, где нет ни ПОРОКа, ни Вспышки. Туда, где можно жить, не боясь. И мы построим там новое место. Для всех вас. Для всех нас. В тишине, наступившей после его слов, слышно было только дыхание и всхлипы. А потом кто-то захлопал. Один. Второй. Десятый. И вот уже весь ангар наполнился аплодисментами — усталыми, слабыми, но искренними. Я стоял, сжимая автомат, и смотрел на этих детей. На их лица — испуганные, но уже начинающие светлеть. На их глаза — заплаканные, но уже блестящие. И думал о тех, кого здесь не было. — Винс, — сказал я, делая шаг вперед. — Минхо и Коди всё ещё там. Мы должны спасти их. Нужно ехать сейчас, пока они не увезли их дальше. У нас есть координаты, есть оружие, есть... — Томас, — Винс повернулся ко мне, и в его голосе прозвучала усталость, которую я не слышал в нем никогда. — Посмотри на них. Он указал на детей, которые всё ещё выбирались из вагона — их было больше двадцати. Обессиленных, голодных, напуганных. — У нас сейчас больше двадцати детей, — сказал он. — Им нужна еда, кров, лечение. Им нужны мы. Мы не можем рисковать их жизнями ради одного рейда. Не сейчас. — Но Минхо и Коди... — Я знаю, — перебил он меня, и его голос стал жестче. — Я знаю, что они наши. Я знаю, что мы должны их спасти. Но не сегодня. Сегодня мы будем залечивать раны и готовиться к следующему шагу. Мы найдем их, Томас. Я обещаю. Но не сейчас. Я хотел спорить. Хотел кричать, что каждая минута промедления — это ещё одна капля их крови, ещё один укол, ещё один день в аду. Но я смотрел на детей — на их лица, на их дрожащие руки, на их надежду, которая только начала проклевываться, — и понимал, что Винс прав. Мы не могли их бросить. Не сейчас. — Хорошо, — сказал я, и это слово прозвучало как поражение. — Но мы не будем ждать долго. — Не будем, — кивнул Винс. — А теперь помоги разместить их. Ночь опустилась на базу тяжелым, темным одеялом. Детей разместили в старых казармах — на нарах, на матрасах, на одеялах, расстеленных прямо на полу. Кто-то сразу уснул, обессиленный долгой дорогой. Кто-то плакал, прижимаясь к незнакомым людям, которые стали их спасителями. Кто-то просто сидел, глядя в одну точку, и не реагировал ни на что. Мы раздавали еду, воду, чистую одежду. Хариет и Бренда перевязывали раны, обрабатывали ссадины. Винс ходил между ними, тихо говорил, успокаивал. Ньют помогал — молча, механически, но я видел, как его взгляд то и дело уходит в сторону, туда, где в углу ангара стоял пустой вагон. Он думал о ней. О Коди. О Минхо. Я тоже думал. Когда все затихли, когда последние огни погасли и ангар погрузился в темноту, я лежал на своей койке, глядя в потолок. Рядом кто-то спал — я слышал ровное дыхание, иногда всхлипы, иногда стоны. Но сон не шел. Мысль о том, что Коди и Минхо всё ещё там, в руках ПОРОКа, жгл изнутри, не давала покоя. Я представлял, что они сейчас делают. Может быть, спят. Может быть, их пытают. Может быть, они зовут на помощь, и никто не слышит. Я не мог этого вынести. Тихо, стараясь не шуметь, я поднялся с койки. Натянул куртку, застегнул ремень с оружием. Взял рюкзак — в нем были припасы, вода, карта, компас. Всё, что нужно для долгой дороги. — Ну и куда ты собрался? — голос Ньюта прозвучал из темноты.