Часть 37:Стена

(От лица Томаса) Шизы приближались. Я слышал их дыхание — хриплое, рваное, похожее на рычание голодных зверей, почуявших добычу. Воздух в туннеле, и без того спертый, тяжелый, стал невыносимым — каждый вдох был как глоток отравы, каждый выдох вырывал из груди что-то живое, оставляя внутри только пустоту и холод. Запах смерти смешивался с запахом нашей собственной крови, пота и пороха, и в этом коктейле чувствовалось приближение конца — не неизбежного, но очень вероятного. Я сжимал автомат так сильно, что костяшки пальцев побелели, а металл приклада, нагретый моим телом, казался единственным теплым предметом в этом ледяном аду. Ньют стоял справа от меня, его нож блестел в тусклом свете фар разбитой машины, отражая оранжевые вспышки где-то в глубине — там, где горел бензин, догорали провода, истекала кровью техника. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, и я знал, что это спокойствие — только маска, под которой бушует тот же страх, та же решимость, что и во мне. Фрайпан замер слева, держа пистолет обеими руками, и его широкие плечи, обычно такие уверенные, сейчас казались напряженными до предела, как тетива лука, готовая оборваться в любой момент. Из разбитого лба текла кровь, заливая левый глаз, но он не обращал на это внимания — только моргал, стряхивая красные капли с ресниц. — Бежать некуда, — сказал он, не оборачиваясь. В его голосе не было паники, только констатация факта, холодная и беспощадная, как сама эта пустыня за стенами туннеля. — Держись, Томас. — Держусь, — ответил я, делая глубокий вдох, чтобы унять дрожь в руках, чтобы успокоить сердце, которое колотилось где-то в горле. — Сколько их? — Слишком много, — ответил Ньют, и его голос был ровным, но я заметил, как дрогнули его пальцы на рукоятке ножа. — Но мы справимся. Я знал, что он лжет. Слишком много — это не просто цифра. Это волна, которая накроет нас, раздавит, смоет в небытие, и даже самый лучший нож, самый быстрый автомат не остановят ее. Это было не сражение — это была агония. Отсрочка неизбежного. Но мы держались. Потому что другого выбора не было. Потому что если не мы, то кто? Потому что там, за стенами этого проклятого туннеля, ждали те, кто верил в нас. Шизы бежали по туннелю, их тени метались по стенам, искаженные светом фар, превращаясь в гигантских чудовищ. Я слышал шлепки их босых ног по бетону — влажные, чавкающие звуки, которые смешивались с хрипами и стонами. Я видел их лица — бледные, как мел, с остекленевшими глазами, в которых не осталось ничего человеческого, с разинутыми ртами, из которых вырывались клубы гнилостного дыхания. Они были людьми когда-то. Они были нашими соседями, нашими друзьями, нашими семьями. Теперь — просто мясо. Простая цель. Еще одна пуля в магазине. Я поднял автомат, прицелился в ближайшего — высокого мужчину в разорванной рубашке, с длинными спутанными волосами, с лицом, которое когда-то могло быть красивым — и уже нажал на спусковой крючок, готовясь к грохоту выстрелов и запаху пороха, который заглушит этот кошмар... И в этот момент я услышал это. Гул. Рев. Мотор, работающий на пределе своих возможностей, разрывающий тишину туннеля на куски, заглушающий даже крики шизов. Он нарастал, приближался, становился все громче, все настойчивее, и я не мог понять, откуда он доносится — из темноты впереди или из темноты позади. Звук отражался от бетонных стен, множился, искажался, и на секунду мне показалось, что нас окружают — десятки машин, сотни, целая армия, пришедшая нас спасти или добить — не важно. Но потом фары ударили в глаза. Яркий, ослепительный, бело-голубой свет вырвался из темноты, ударил по сетчатке, заставил зажмуриться, отступить на шаг. Шизы закричали громче — не от радости, не от узнавания, а от животного, первобытного страха. Зверь боится огня, боится света, боится того, что выше его понимания. Их тени заметались по стенам, искажаясь, распадаясь на куски, и я услышал, как некоторые из них начали разбегаться, прятаться в щелях, в углах, в темноте. А потом я услышал удар. Глухой, тяжелый, мокрый — хруст костей, шлепок плоти об асфальт, визг резины, которая теряет сцепление с покрытием, усеянным кровавыми ошметками. Крики смешались, превратившись в один сплошной, утробный вопль боли, и я понял — машина въехала в толпу, сметая их, как кегли, как мусор, как препятствие на пути к цели. Машина, огромный черный внедорожник с бампером, забранным металлическими шипами и стальными листами, сваренными вручную, влетела в самую гущу шизов, даже не сбавляя скорости. Колеса взвизгнули, оставляя на бетоне кровавые полосы, и я увидел, как тела отлетают в стороны, как разбиваются о стены, оставляя на них мокрые, расплывающиеся пятна, как падают, чтобы уже не подняться. Машина неслась прямо на нас. — Твою мать, — выдохнул Фрайпан, делая шаг назад, спотыкаясь о какой-то обломок, но удерживая равновесие. — Стой! — заорал Ньют, хватая его за плечо своей здоровой рукой. — Не двигайся! Это свои! Я не знал, откуда он это понял. Может быть, по тому, как машина вильнула в последний момент, объезжая нас, как ее фары моргнули, подавая сигнал — короткий, прерывистый, условленный, о котором мы не договаривались, но который мы узнали. Может быть, по силуэту за рулем — смутно знакомому, родному, узнаваемому даже в этом аду, даже в этом хаосе. Я всмотрелся в темноту и увидел. Хорхе. Его лицо, искаженное гримасой ярости и сосредоточенности, было освещено тусклым светом приборной панели, подмигивающей красными и зелеными огоньками. Он вел машину так же, как вел свой старый внедорожник в пустыне — резко, агрессивно, с той холодной, почти механической точностью, которая отличала его от всех остальных. Его челюсти были сжаты, глаза сузились, и он, казалось, не моргал — просто смотрел вперед, на дорогу, на шизов, на нас. А из окна, высунувшись по пояс, стреляла Бренда. Ее короткие волосы развевались на ветру, в них запутались песок и мелкий мусор. Лицо было бледным, осунувшимся, но глаза горели — тем же огнем, что и у нас, тем же бешенством, той же решимостью. Она отстреливалась от шизов, которые все еще пытались догнать их, цепляясь за бампер, за крылья, за двери, за любую неровность, за любую возможность. Ее пистолет плевался огнем, и каждый выстрел находил цель — хлопок, тело падает, хлопок, еще одно тело, хлопок, хлопок, хлопок. Она не жалела патронов. Сейчас было не время для экономии. Машина резко затормозила прямо перед нами, взвизгнув колесами по бетону, оставляя черные полосы. Дверь распахнулась, даже не открылась — слетела с петель, отлетела в сторону, и я увидел пустой салон, пахнущий бензином, порохом и чем-то еще — свежей кровью, чужой или своей, не разобрать. — Быстро! — заорала Бренда, перекрывая рев мотора и крики шизов. Она уже не стреляла, просто махала нам рукой, пригибаясь, чтобы не попасть под возможную пулю. — Все в машину! Живо! Мы не стали мерить. Мы не стали думать. Мы просто побежали. Ньют нырнул на переднее сиденье, рядом с Хорхе, даже не глядя, куда садится — его тело двигалось быстрее, чем мозг. Фрайпан и я втиснулись на заднее сиденье, с трудом закрывая дверь — она скрипнула, съехала, зафиксировалась, и это был самый прекрасный звук в моей жизни. Шизы уже были в паре метров, я видел их лица в последний раз — бледные маски с черными провалами ртов, с глазами, которые ничего не выражали, кроме голода. Их руки царапали стекла, ногти скрежетали по поверхности, оставляя белые полосы. Лица прижимались к дверям, оставляя на стеклах кровавые разводы — они разбивали себе носы, разбивали губы, но не чувствовали боли. Они чувствовали только нас. Только нашу плоть. Только нашу кровь. Бренда, пригнувшись, влезла последней — заскочила в салон, когда Хорхе уже давал газ, и дверь захлопнулась с глухим, спасительным стуком. Я ударил по ней плечом для верности, и она зафиксировалась окончательно. Машина рванула вперед, снова сбивая нескольких шизов — я услышал глухие удары о бампер, хруст костей, и на секунду мне стало их жаль. Тех, кем они были когда-то. Но только на секунду. Мы понеслись по туннелю, оставляя позади крики, стоны и запах смерти. --- Мы вылетели из туннеля, как пуля — на свет, на солнце, в пустыню, которая раскинулась перед нами бескрайним золотистым полотном, подернутым маревом утренней жары. Воздух, ворвавшийся в открытые окна, был горячим, сухим, пахнущим песком, солью и свободой — той свободой, которую мы почти потеряли там, в темноте. Я вдыхал его полной грудью, чувствуя, как горечь туннеля, привкус крови и страха выветриваются из легких, уступая место чему-то новому — надежде, может быть. Или просто облегчению. Или благодарности тем, кто рискнул жизнью ради нас. Хорхе вел машину уверенно, не сбрасывая скорости. Туннель остался позади — черная точка на горизонте, которая становилась все меньше и меньше, пока не исчезла совсем, слившись с желто-серой дымкой пустыни. Шизов не было видно. Они остались там, в темноте, в своей стихии, не в силах выйти на свет — или не желая. Мы ехали молча несколько минут. Двигатель рычал ровно, мерно, убаюкивающе, и этот звук успокаивал, как колыбельная, которую мы никогда не слышали в детстве. Фрайпан сидел рядом со мной, откинувшись на спинку сиденья, его дыхание постепенно выравнивалось, лицо розовело, возвращаясь к нормальной жизни. Он вытер кровь со лба рукавом, оставив на ткани грязно-бурое пятно, и посмотрел на меня. — Живы, — сказал он, и в его голосе прозвучало такое облегчение, что я невольно улыбнулся. — Живы, — ответил я. Ньют смотрел вперед, на дорогу, его профиль был спокойным, почти расслабленным, но я видел, как его пальцы сжимают подлокотник — чуть сильнее, чем нужно. Он смотрел на горизонт, где пустыня смыкалась с небом, и я не знал, что он там ищет. Потом Бренда повернулась. Она сидела на переднем сиденье, у окна, и когда обернулась, ее лицо оказалось в полуметре от моего. Я увидел свежие царапины на щеке — наверное, от осколков стекла, которыми были усеяны все дороги этого мира — и синяк под левым глазом, фиолетово-желтый, еще свежий. Ее глаза — карие, глубокие, с золотистыми искорками, которые я так хорошо помнил — смотрели на меня с укоризной и облегчением одновременно, с гневом и нежностью, с любовью и ненавистью, которые невозможно разделить. — Томас, — сказала она, и в ее голосе не было гнева, только усталость — та глубокая, вековая усталость, которая накапливается годами. — Ты что, совсем рехнулся? Ехать туда одному? Без нас? Без прикрытия? Без плана? — Не нужно было за нами ехать, — ответил я, и мой голос прозвучал жестче, чем я хотел, резче, чем следовало. — Это слишком опасно. Вы могли погибнуть. Вы могли... — А ты? — Бренда подняла бровь, и в ее взгляде мелькнула знакомая насмешка — та самая, которая делала ее такой живой, такой настоящей. — Ты думаешь, мы могли остаться в лагере, когда узнали, что вы уехали? Когда Винс сказал, что вы пропали? Что мы, идиоты? — Это было не мое решение, — начал я, но не договорил. — Томас, — голос Фрайпана прозвучал сзади, мягкий, но твердый, как сталь, которую куют годами. — Заткнись. Я обернулся. Фрайпан сидел, откинувшись на спинку сиденья, его лицо было серьезным, спокойным, почти умиротворенным. Он смотрел на меня, и в его глазах горело что-то, что я не видел в нем раньше — не гнев, не раздражение, а что-то более глубокое, более искреннее, более человеческое. — Я хотел сказать, — продолжил он, делая паузу, подбирая слова, которые никогда не давались ему легко. — Спасибо. Что спасли нам жизнь. Если бы не вы... мы бы там и остались. Навсегда. Я замер, не зная, что ответить. Фрайпан — ворчун, циник, который никогда не говорит спасибо, который скорее умрет, чем признает свою слабость или ошибку. И сейчас, в этом тесном салоне, под гул мотора и запах песка, он сказал это. Просто. Честно. По-человечески. Я улыбнулся. Не широко, не радостно — так, уголками губ, чувствуя, как внутри что-то оттаивает, расслабляется, возвращается к жизни. — Не за что, — ответил я. — Сами бы выкрутились. — Выкрутились бы, — фыркнул Фрайпан, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть улыбку. — Но так быстрее. Я посмотрел на Ньюта. Он сидел, глядя на дорогу, и я заметил, как его рука — та, что была сжата в кулак — странно, неестественно двигалась. Он протирал ее о штанину, медленно, рассеянно, будто не замечая этого движения. И только сейчас я обратил внимание — она была в крови. Не его. Чужой. Черной, густой, засохшей. — Ньют, — я наклонился вперед, кладя руку на спинку его сиденья. — Ты как? — Нормально, — ответил он, не оборачиваясь. — Руку задел. Не страшно. — Дай посмотреть. — Не нужно. — Ньют. Он вздохнул, повернулся и показал ладонь. Порез был глубоким, но не смертельным — осколок стекла, наверное, рассек кожу между большим и указательным пальцами. Кровь уже запеклась, но рана выглядела грязной, и я знал — если не обработать, начнется заражение. — В лагере обработаем, — сказал я, отпуская его руку. — Ничего страшного. Он кивнул и снова отвернулся к окну. Я хотел спросить больше — когда, как, почему, — но он уже закрыл тему, и я знал, что лезть не стоит. Бренда тоже не стала лезть. Никто не стал. Потому что в этом мире, где смерть была постоянным спутником, мелкие раны перестали быть чем-то важным. Они были частью жизни. Частью нас. Хорхе заговорил первым, когда пустыня начала меняться — становиться более каменистой, более пересеченной, с редкими кустами сухой травы и одинокими, корявыми деревьями. — Я был там, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, задумчиво, почти печально. — В этом городе. Давно. Еще до того, как мир рухнул окончательно. До того, как мы стали теми, кто мы есть. — И что там? — спросил я, глядя на его затылок — короткий ежик седых волос, мощные плечи, обтянутые старой, прожженной в нескольких местах курткой. — Город, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то странное — не страх, не ужас, а какая-то древняя, глубокая, невысказанная печаль. — Огромный. Стекло, бетон, сталь. Небоскребы, торговые центры, подземные парковки. Все, что было до. Но он заразился. Давным-давно, еще до того, как ПОРОК начал свои эксперименты. Шизы заполонили улицы, перекрыли выходы, забаррикадировались в подъездах. Мы думали, он мертв. Навсегда. Он замолчал, сжимая руль так, что побелели костяшки. — А потом ПОРОК пришел, — продолжил он. — И понял, что стены могут удержать не только шизов. Но и секреты. Они очистили часть города, возвели эту стену, о которой ты скоро увидишь. И построили там... свои лаборатории. Свои бункеры. Свои тюрьмы. — Он мертв? — спросил Фрайпан с заднего сиденья. — Город? Или там до сих пор... — Если бы он был мертв, — Хорхе покачал головой, — нас бы там уже не было. ПОРОК не стал бы тратить ресурсы на мертвый город. Они нашли способ. Каким-то образом они сдержали заразу. Изолировали. Укрепили. — Заразился бы, — вдруг перебил его Ньют, и в его голосе прозвучала та самая холодная уверенность, которую я слышал в нем, когда он принимал решения, от которых зависели жизни. — Если бы они не нашли способ его как-то укрепить. Если бы не построили эту стену. Если бы не нашли способ держать шизов в узде. Хорхе замолчал, не отрывая взгляда от дороги. — Возможно, — сказал он наконец. — Я не ученый. Я не знаю, как они это делают. Но факт остается фактом — город стоит. И они там. Ньют медленно повернул голову налево. Фрайпан перегнулся через меня, чтобы тоже посмотреть в окно. Я проследил за их взглядами. И увидел это. Сначала — просто линия на горизонте. Тонкая, серая, почти незаметная на фоне пустыни и неба. Я подумал — скала. Или мираж. Или просто игра света, которую рождает усталость и жара. Но мы приближались, и линия росла, становилась толще, выше, реальнее. Потом я увидел дома. Огромные, высотные, стеклянные и бетонные, они возвышались над пустыней, как пальцы гигантской руки, тянущейся к небу. Их было так много, что я потерял счет — десятки, сотни, может быть, тысячи. Они стояли плотно друг к другу, создавая сплошную стену из окон, балконов, антенн и рекламных щитов. А вокруг них — стена. Бетонная, серая, уходящая в небо на десятки метров. Она была сложена из гигантских блоков, соединенных стальными сварными швами, блестевшими на солнце, как ржавые шрамы. Вдоль нее вилась колючая проволока — несколько рядов, расположенных в шахматном порядке, чтобы никто не мог пролезть. Камеры наблюдения — мертвые, погасшие, но все еще глядящие на пустыню пустыми глазницами объективов — торчали из бетона, как сучки из старого дерева. Прожекторы, направленные в небо, сейчас были выключены, но я знал — ночью они зажгутся, освещая каждый сантиметр периметра. Город. Настоящий город. Древний, до-Вспышечный, сохранившийся в этом аду благодаря толстым бетонным стенам и равнодушию мира, который его забыл. Новый мегаполис, который вырос из руин. Место, где ПОРОК прятал свои секреты. Где они держали тех, кто был слишком ценен, чтобы умереть. — Останови, — сказал я, и Хорхе нажал на тормоз. Машина замерла на обочине, подняв облако мелкого, въедливого песка, который тут же забился в глаза, в рот, в волосы. Мы вышли — все, кроме Бренды, которая осталась следить за дорогой, держа пистолет наготове. Песок скрипел под ногами, горячий, колючий, проникающий в ботинки через дырки и швы. Ветер, сухой и резкий, бил в лицо, трепал волосы, заставлял щуриться, и в этом ветре было что-то древнее, что-то первобытное — он дул здесь задолго до нас и будет дуть после. Запах пустыни — соли, горечи, бесконечности — смешивался с чем-то другим, далеким, едва уловимым, но уже ощутимым. Городом. Бензином. Металлом. Жизнью, которая все еще теплилась за этими стенами. Я подошел к обрыву — дорога уходила вниз, петляя серпантином, высеченным в скале много лет назад, когда здесь еще ездили машины, летали самолеты, люди спешили по своим делам, не зная, что мир скоро рухнет. Внизу, у подножия скалы, раскинулся он. Мегаполис. Огромный, серый, ощетинившийся шпилями небоскребов и трубами заводов. Я видел кварталы жилых домов — их окна зияли черными провалами, но некоторые светились — тусклым, желтоватым светом, который мог означать только одно: там кто-то был. Я видел торговые центры — огромные стеклянные кубы, отражающие солнце тысячами бликов. Я видел офисные здания, гостиницы, больницы, школы — целый город, застывший во времени, законсервированный бетоном и сталью. А вокруг — стена. Круговая, бетонная, неприступная. Она охватывала город кольцом, делая его похожим на крепость из старых фильмов — мрачную, одинокую, но все еще живую. Ньют подошел ко мне, встал рядом. Его дыхание было ровным, спокойным, но я чувствовал — внутри него бушует буря. — Думаешь, они там? — спросил Фрайпан, подходя к обрыву с другой стороны. Его лицо было бледным, но глаза — живыми, блестящими, с той искрой, которая горела в нем всегда, даже когда все было плохо. — Им больше некуда их девать, — ответил я, не отрывая взгляда от города. — Это место создано для секретов. Для экспериментов, которых никто не должен видеть. Для пыток, которые никто не должен слышать. Коди, Минхо... они там. Я знаю. Я чувствую. Ньют молчал, и я видел, как его взгляд скользит по стенам, по шпилям, по тусклым окнам, отражающим солнце. В его глазах горело то же, что и у меня — надежда, отчаяние, решимость. И еще что-то — страх. Страх того, что мы можем не успеть. — Ну что, — Фрайпан хлопнул меня по плечу. — Стоим, смотрим? Или едем? — Едем, — ответил я, не оборачиваясь. Фрайпан кивнул и пошел к машине. Я слышал, как открылась дверь, как Фрайпан что-то сказал Бренде, как Хорхе завел двигатель — тяжелый, рычащий, готовый к новой дороге. Ньют не двигался. Он стоял, глядя на город, и я знал, о чем он думает. — Слушай, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Она ведь тоже там. Я повернулся к нему. Я сразу понял, о ком он говорит. О Терезе. О предательнице, которая привела ПОРОК в наш лагерь, которая улетела с Дженсоном, которая выбрала их сторону, оставив нас. Но которая тоже была частью этого кошмара, частью этого города, частью того, что мы должны были разрушить. — Я знаю, — ответил я, и мой голос был твердым, спокойным, как у человека, который принял решение и не собирается его менять. — Но сейчас не об этом. Сначала Коди и Минхо. А потом — разберемся с остальным. Ньют посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. В его глазах было что-то, чего я не мог прочитать — может быть, благодарность, может быть, предупреждение. — Ты готов? — спросил он. — Всегда готов, — ответил я. — Тогда пошли. Мы развернулись и пошли к машине. Хорхе уже сидел за рулем, Бренда — рядом с ним, сжимая пистолет. Фрайпан стоял у задней двери, придерживая ее для нас. — Садитесь, — сказал он. — Дорога будет долгой. Я сел в машину, Ньют — рядом. Хорхе дал газ, и мы поехали — вниз, к стенам, к городу, к неизвестности. Пыль поднималась за нами облаками, скрывая горизонт, скрывая прошлое, оставляя только будущее — то, которое мы должны были построить. Впереди был ПОРОК. Впереди была Коди и Минхо. Впереди была Тереза — и ответы, которые она хранила. Впереди была битва, которую мы могли проиграть. Но не сегодня. Не сейчас. Не после всего, что мы пережили. Машина скользила по серпантину, поднимая за собой облака песка, и я смотрел в окно на приближающуюся стену — серую, огромную, неприступную. Но я знал: нет таких стен, которые нельзя разрушить. Нет таких секретов, которые нельзя раскрыть. Нет таких дорог, которые нельзя пройти до конца. Дорога вилась вдоль скалы, открывая новые виды города — его северные окраины, склады, заводские трубы, жилые кварталы, которые когда-то были полны жизни, а теперь стояли пустыми, как выбитые зубы. Стена приближалась, и я видел теперь не просто бетон — я видел трещины, заплатки, следы от пуль и снарядов. Кто-то пытался прорваться. Кто-то пытался вырваться. — Держись, — сказал Ньют, и я не понял, кому он это сказал — мне, себе или городу, который ждал нас внизу. — Держусь, — ответил я. Машина свернула на последний виток серпантина, и стена накрыла нас своей тенью — холодной, тяжелой, давящей. Мы въехали в ее тень, и мир за окном потемнел, потерял краски, стал черно-белым, как старые фотографии. Но где-то там, за бетоном, за колючей проволокой, за камерами и прожекторами, ждали они. Ждали нас.