Часть 38:У стен

(От лица Томаса) Машина катилась вниз по серпантину, и с каждым поворотом стена становилась все ближе, все огромнее, все реальнее. Теперь я видел не просто бетонную громаду вдалеке — я видел детали: трещины, заплатки, следы от пуль и снарядов, оставшиеся с тех времен, когда кто-то пытался прорваться внутрь или, наоборот, вырваться наружу. Над стеной, там, где кончался бетон и начиналось небо, виднелись верхушки небоскребов — стеклянные шпили, антенны, краны, застывшие на полпути к небу, как пальцы мертвого великана. Город, который мы видели с вершины, теперь разворачивался перед нами во всей своей пугающей красе. Он был огромным — таким огромным, что моя память отказывалась его вмещать. Я вырос в Лабиринте, в мире, где пространство было ограничено стенами и коридорами, где горизонт упирался в каменные плиты. А здесь… здесь можно было ехать часами, и город все равно не кончался. Просто перетекал из одного района в другой, из одного времени в другое. Хорхе сбросил скорость, когда мы выехали на ровную дорогу, ведущую к стене. Теперь мы были достаточно близко, чтобы разглядеть не только саму стену, но и то, что находилось перед ней. И я увидел, что ошибался, когда думал, что пустыня подходит прямо к бетонным блокам. Между пустыней и стеной был еще один город. Он не был похож на тот, что возвышался за бетонным кольцом. Этот был другим — низким, приземистым, разваленным. Дома здесь были сложены из чего попало — из обломков бетона, старых контейнеров, ржавых листов металла, пластика, досок, автомобильных покрышек. Улицы были узкими, кривыми, заваленными мусором, по которому бегали крысы и другие, менее опознаваемые твари. Над этим хаосом висел запах — тяжелый, сладковато-горький запах гниющего мусора, грязной одежды, пота и дешевой еды, которую жарили прямо на улицах в старых бочках. Здесь жили люди. Их было много — сотни, тысячи, я не мог сосчитать. Они сидели на корточках у своих лачуг, бродили по узким переулкам, толпились у костров, спорили, торговали, ругались, смеялись — да, некоторые смеялись, и этот звук среди общей нищеты казался почти кощунственным. Дети бегали босиком по грязи, выкрикивая что-то на своем, непонятном языке. Женщины стирали белье в тазах с мутной водой, развешивая его на веревках, натянутых между домами. Мужчины чинили орудия, чистили оружие, играли в карты на ящиках из-под патронов. — Что это за место? — спросил я, не веря своим глазам. За год мы видели много лагерей беженцев, много трущоб, но это… это было нечто иное. Это было целое поселение, выросшее прямо у стен запретного города. — Теневая сторона, — ответил Хорхе, и в его голосе прозвучала та же печаль, что и раньше. — Те, кого не пустили за стены. Или не захотели идти. Кто не прошел проверку, кто не был нужен ПОРОКу. Они живут здесь, надеясь, что когда-нибудь их пустят внутрь. Или умрут здесь. — И сколько их? — спросил Фрайпан с заднего сиденья, прижимаясь лицом к стеклу, чтобы лучше рассмотреть эту новую, невиданную реальность. — Тысячи, — пожал плечами Хорхе. — Может быть, десятки тысяч. Они приходят и уходят. Некоторые прорываются внутрь — мы слышали, что иногда ПОРОК проводит отборы, забирает самых сильных, самых здоровых, самых… нужных. Остальные ждут. Или умирают. Или сходят с ума. Или начинают бунтовать. Как только Хорхе произнес это слово, я заметил движение. Люди, которые еще минуту назад сидели у своих лачуг, торговали, спорили, смеялись — они вдруг начали собираться. Не панически, не хаотично, а с какой-то странной, почти торжественной организованностью. Они выходили из переулков, вылезали из палаток, отрывались от костров и двигались в одном направлении — к стене. Их лица были серьезными, сосредоточенными, в глазах горел тот же огонь, который я видел у наших ребят перед битвой. — Они что, идут на штурм? — спросил Ньют, тоже заметив это движение. — Скорее на митинг, — ответил Хорхе, притормаживая и сворачивая к обочине. — Это бывает. Периодически они собираются у ворот и требуют, чтобы их пустили внутрь. Требуют еды, воды, лекарств. Требуют ответов. Иногда это заканчивается мирно. Иногда — нет. Я не мог оторвать взгляд от этого зрелища. Тысячи людей, одетых в лохмотья, вооруженных кто чем — палками, камнями, редкими ножами и пистолетами, — шли к стене. Они не бежали, не кричали — они просто шли. Спокойно, уверенно, как будто знали, что сегодня что-то изменится. Как будто верили в это. — Нам нужно посмотреть, — сказал я, открывая дверь. — Что там происходит. Может быть, это наш шанс. — Наш шанс? — переспросил Фрайпан, но его голос не звучал скептически — скорее, заинтересованно. — Если они устроят бунт, если отвлекут охрану… мы сможем пробраться внутрь. Незаметно. Пока все будут заняты ими. Хорхе заглушил двигатель и кивнул. — Это опасно, — сказал он. — Но выбора у нас нет. Мы не знаем, когда еще представится возможность. Мы вышли из машины — все, кроме Фрайпана, который замер на секунду, перепроверяя, все ли оружие при нем. Хорхе, Бренда, Ньют и я двинулись в сторону стены, вливаясь в людской поток. Фрайпан догнал нас через несколько шагов, поправив ремень автомата на плече. Бренда шла рядом со мной, и я чувствовал, как она напряжена — каждый мускул, каждое движение были готовы к прыжку, к выстрелу, к бегству. Ее короткие волосы, которые она недавно подстригла еще короче, чтобы не мешали, трепал ветер, и на щеке все еще розовела свежая царапина — память о туннеле. Но глаза у нее были живыми, блестящими, в них горела та самая искра, которая делала ее Брендой — бесстрашной, отчаянной, готовой ко всему. — Не отходи от меня, — сказал я ей тихо. — Это я должна тебе это говорить, — ответила она, но в ее голосе не было злости, только легкая, привычная насмешка. Толпа была плотной, но не агрессивной. Люди шли молча, и только иногда кто-то выкрикивал лозунги — про справедливость, про равенство, про то, что «мы тоже люди». Я не знал, откуда у них взялась эта организованность, но чувствовал — за этим кто-то стоит. Кто-то, кто умеет вести за собой. Кто-то, кто дал им надежду. Мы шли, стараясь не привлекать к себе внимания. Я держал автомат на ремне, но низко опущенным, чтобы он не бросался в глаза. Остальные тоже спрятали оружие под куртки — насколько это было возможно. В толпе было много вооруженных людей, но большинство — только палками и камнями. Пистолеты были редкостью. Автоматы — и вовсе диковинкой. Мы выделялись, но не настолько, чтобы привлечь внимание. Пока что. Воздух здесь был тяжелым — пахло дымом, грязью, немытыми телами и еще чем-то, от чего у меня начинала кружиться голова. Может быть, это был страх. Коллективный, многотысячный страх, висящий в воздухе как туман. Или, наоборот, надежда — такая же густая, такая же осязаемая, что ее можно было резать ножом. Вдруг позади раздался гул мотора. Я обернулся. Мимо нас, не сбавляя скорости, проехал черный бронированный джип. Он был похож на те, что использовали солдаты ПОРОКа, — затемненные стекла, массивный бампер, антенны и камеры на крыше. Но этот был не военным — по крайней мере, не официально. На его дверях не было никаких опознавательных знаков. Только грязь и пыль, как у всех машин здесь. В джипе сидели люди в масках — черных, закрывающих лица, с прорезями для глаз и рта. Они смотрели на толпу, на нас, и их взгляды были… внимательными. Один из них, тот, что сидел у окна, вдруг повернул голову и уставился прямо на меня. Я замер. На секунду мне показалось, что он узнал меня — хотя это было невозможно. Лицо закрыто маской, только глаза. Темные, глубокие, с каким-то странным выражением — не угрозой, не любопытством, а чем-то другим. Чем-то, от чего по спине пробежали мурашки. Взгляд задержался на мне дольше, чем это было бы случайностью. Парень в маске — я был уверен, что это парень, по его широким плечам и тому, как он держался — смотрел так, будто пытался прочитать что-то на моем лице. Будто искал подтверждение своим догадкам. — Ты чего? — спросил Фрайпан, заметив мою реакцию. Бренда тоже перевела взгляд с джипа на меня, ее пальцы сами собой легли на рукоять пистолета. — Ничего, — ответил я, провожая джип взглядом. — Показалось. Но это не показалось. Я чувствовал этот взгляд спиной еще несколько секунд, пока машина не скрылась в облаке пыли, поднятой колесами. Ньют тоже смотрел ей вслед, и его лицо было напряженным. — Кто это? — спросил он, когда джип исчез за поворотом. — Не знаю, — ответил я. — Но они здесь не просто так. — Все здесь не просто так, — буркнул Хорхе. Мы пошли дальше, и вскоре толпа начала замедляться, сгущаться, останавливаться. Бренда держалась рядом со мной, ее плечо почти касалось моего — так она могла чувствовать каждое мое движение, а я — ее. В этой давке, среди тысяч чужих людей, это было единственным, что держало меня в реальности. Мы вышли к открытому пространству перед стеной — площадке, вымощенной бетонными плитами, которые когда-то были частью дороги, ведущей к воротам. Ворота были закрыты — огромные, металлические, с рядами колючей проволоки и камерами наверху. За ними виднелись уже не трущобы, а настоящие улицы — асфальтированные, чистые, с фонарными столбами, на которых еще горели лампы. Люди собирались перед воротами, и их голоса, до этого приглушенные, вдруг набрали силу. Кто-то начал скандировать, сначала тихо, потом громче, потом уже хором: — Откройте! Откройте! Мы имеем право! Мы тоже люди! Я стоял в толпе, чувствуя, как этот гул проникает в мою кровь, как сердце начинает биться в унисон с тысячами других сердец. Это было опасно. Это было безумно. Но это было… красиво. Ньют стоял рядом, его лицо было бледным, напряженным, но глаза горели. — Если они откроют ворота, — прошептал он, — мы сможем пройти. Вместе с ними. — Если откроют, — ответил я. — А если нет — будет бойня. Бренда сжала мой локоть. Ее пальцы были горячими, липкими от пота и пыли. — Что бы ни случилось, — сказала она, — мы вместе. Я кивнул. Мы смотрели на ворота, и я думал о том, что за ними — там, внутри — ждут они. Коди. Минхо. И, может быть, Тереза. Ждут нас. А мы стоим здесь, в толпе беженцев, и ждем — когда же рухнут стены.