Часть 39:Клетка из плоти

(От лица Коди) Счет времени потерял смысл где-то между двадцать третьим и сорок пятым уколом. Я лежала на жесткой, пахнущей хлоркой койке, в камере, которая была такой же белой, как и всё вокруг — стены, потолок, свет, льющийся оттуда, откуда-то сверху, не давая сомкнуть глаз, не давая забыться, не давая хотя бы на секунду почувствовать себя в безопасности. Белый цвет здесь был не цветом чистоты, как могло показаться тому, кто никогда не бывал в подобных местах. Белый был цветом болезни. Цветом стерильности, которая убивает всё живое. Цветом отсутствия жизни. Воздух в камере был холодным, сухим, с постоянным привкусом озона и чего-то металлического — может быть, это была моя собственная кровь, которую я чувствовала языком после очередного забора, может быть, это воздух циркулировал через фильтры, которые никогда не меняли. Я вдыхала его снова и снова, и с каждым вдохом он казался всё тяжелее, всё плотнее, будто я дышала не воздухом, а водой. На левой руке, от локтя до запястья, не было живого места. Синяки — жёлтые, зелёные, фиолетовые, почти чёрные — сплетались в причудливый узор, напоминающий карту неизвестной страны. Каждый укол оставлял свой след, и иглы входили в вену так часто, что вены начинали прятаться, уходить вглубь, прятаться от острия, которое их находило снова и снова. Я научилась не смотреть, когда они входят. Я смотрела в потолок — в белую, бесконечную гладь, — и считала до десяти, до двадцати, до пятидесяти, пока игла не выходила обратно, оставляя после себя только тупую, ноющую боль и ещё один след на коже. Иногда, когда они забирали слишком много, у меня темнело в глазах, и я чувствовала, как пол уходит из-под ног. Тогда они давали что-то через капельницу — холодную, густую жидкость, которая разливалась по венам, как расплавленный свинец, согревая, усыпляя, заставляя забыть, кто я, где я, зачем я здесь. Я ненавидела этот момент больше всего — момент, когда сознание начинало плыть, растворяться, терять границы между «я» и «не я». В эти мгновения я боялась, что не вернусь обратно. Что однажды просто растворюсь в этом тепле и останусь там — в пустоте, где нет ни боли, ни страха, ни надежды. И это будет конец. Но я возвращалась. Каждый раз. С открытыми глазами, с мокрыми от слёз щеками, с чувством, что из меня вынули что-то важное, что-то, что делало меня человеком. И оставили только пустую оболочку. --- Сегодня утром — или это был вечер? День? Ночь? — они пришли снова. Двое в белых халатах, с медицинскими масками на лицах, с пластиковыми щитками, закрывающими глаза. Я никогда не видела их лиц полностью — только отражения ламп в их защитных очках, только бесконечное равнодушие в их движениях. — Образец семнадцать-Д, — сказал один, сверяясь с планшетом. — Забор крови, стандартная доза. Затем — тест на регенерацию тканей. — Её показатели снова выросли, — ответил другой, его голос был тихим, почти уважительным. — Никогда не видел ничего подобного. В её крови... что-то есть. Что-то, чего мы не понимаем. — Не наше дело понимать. Наше дело — собирать данные. Приступай. Я не сопротивлялась. Я перестала сопротивляться где-то после второй недели, когда поняла, что это бесполезно. Мои руки были слабыми, ноги — ватными, а каждая попытка ударить или оттолкнуть заканчивалась электрическим разрядом, от которого тело выгибалось дугой, а зубы начинали стучать так сильно, что казалось — они рассыплются в пыль. Они взяли меня за левую руку — ту, что была уже вся в синяках, — и я почувствовала, как жгут перетягивает бицепс, как вена набухает под кожей, готовая лопнуть. Игла вошла с привычным, почти ласковым щелчком — пластиковый катетер, одноразовый, стерильный, такой же белый, как всё вокруг. Жидкость потекла по трубке в пробирку, и я смотрела на неё — на свою кровь, тёмную, густую, почти чёрную в этом холодном свете. В ней было что-то не так. Я знала это. Я чувствовала это по тому, как она текла — медленнее, чем раньше, тяжелее, будто в ней растворили свинец. — Вязкость повышена, — заметил первый, глядя на пробирку. — Отправь в лабораторию на внеочередной анализ. — Думаешь, это то, что ищет руководство? — Не знаю. Но если да... её отсюда уже не вывезут. Она станет слишком ценной. После уколов они забрали меня в другую комнату — большую, с огромным экраном на стене и креслом, похожим на то, в котором меня держали, когда я была в Лабиринте. Только тогда я не знала, что это кресло — клетка. Теперь знала. — Садись, — сказал один из них, указывая на кресло. Я села. Моё тело слушалось, даже когда разум кричал «нет». Потому что разум устал. Потому что кричать было бесполезно. Они прикрепили электроды к моим вискам, к запястьям, к груди. Холодные, липкие кружки присохли к коже, и я почувствовала, как по телу пробежала волна мурашек — не от холода, от предвкушения. Я знала, что будет дальше. Экран загорелся. Виртуальный Лабиринт. Они создавали его из моих собственных воспоминаний — из страхов, из кошмаров, из всего того, что я пыталась забыть. Я видела стены, которые помнила по Лабиринту — серые, высокие, с плющом, который никогда не цвёл. Я слышала звук открывающихся дверей, скрежет металла, топот ног. Я чувствовала запах — сырой бетон, плесень, страх. — Пройди его, — сказал голос сверху. Бесплотный, равнодушный. — Мы смотрим. Я шла. Ноги дрожали, но я шла. Потому что если остановлюсь — они начнут сначала. А я не могла начинать сначала. Не после стольких раз. Коридоры менялись. Я узнавала их — вот тот поворот, где мы с Ньютом впервые поцеловались, украдкой, пока никто не видел. Вот та стена, где Минхо учил меня метать ножи, и я попала ему в плечо — поцарапала, не сильно, но он орал так, будто я отрубила ему руку. Вот место, где мы хоронили Эла — без цветов, без слов, просто засыпая землёй тело, которое ещё минуту назад было живым. Лабиринт был моей памятью. Моей болью. Моим прошлым, которое они вытащили на свет, чтобы пытать меня им. В конце коридора я увидела дверь. Новую, незнакомую. Я толкнула её и оказалась в комнате, полной зеркал. В каждом из них отражалась я — но не та, которую я знала. Другая. Полнее, чем я была раньше — не жир, нет, что-то другое. Мышцы, налитые силой, или жидкость, скопившаяся под кожей, я не могла понять. Лицо было моим, но глаза... глаза светились. Буквально. В темноте зеркальной комнаты они горели жёлтым, как у кошки, как у хищника. Я протянула руку к зеркалу, и отражение сделало то же самое. Но между нами была не только гладкая поверхность — была пропасть. Пропасть между тем, кем я была, и тем, кем они меня делали. — Интересно, — сказал голос снаружи. — Реакция идёт быстрее, чем мы предполагали. — Отметь в отчёте. Она приближается к третьей фазе. — А отторжение? — Пока нет. Организм принимает изменения. Это... уникальный случай. Я отвернулась от зеркал и закрыла глаза. Лучше было не видеть. Лучше было не знать, во что я превращаюсь. --- Вернувшись в камеру, я легла на койку и подтянула колени к груди. Моё тело изменилось — я чувствовала это по тому, как одежда стала теснее, особенно в плечах и бёдрах. Не жир. Не мышцы. Что-то другое — плотное, тяжелое, чужое. Как будто под кожей у меня рос кто-то ещё. На ногах, на руках, на животе — везде были синяки. Следы от уколов, от капельниц, от заборов тканей. Моя кожа напоминала карту, на которую нанесли все войны мира — одни раны заживали, другие открывались вновь, и не было ни одного живого места, где можно было бы спрятаться от боли. Но самым страшным было не это. Самым страшным было то, что внутри, глубоко, там, где раньше жила только я, теперь кто-то был ещё. Что-то, что шевелилось, дышало, ждало. Оно просыпалось по ночам, когда я пыталась уснуть, и шептало на языке, которого я не знала. Оно требовало выхода, требовало свободы, требовало... крови. Я боялась закрывать глаза. Я боялась смотреть на себя в отражение пластиковой ложки, которую давали мне с едой. Я боялась, что однажды увижу не свои глаза — жёлтые, горящие, звериные. Но больше всего я боялась забыть. Забыть Ньюта. Его руки, когда он обнимал меня. Его голос, когда он называл меня «Солнышко». Его улыбку — ту, редкую, только для меня. Я боялась, что однажды это чужое, растущее внутри, поглотит всё, что осталось от меня, и я перестану быть Коди. Стану просто Образцом 219. Экспериментом. Тварью. Я сжимала подушку, прижимая её к лицу, чтобы не слышать собственного плача. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с соплями и слюной, и я ненавидела себя за эту слабость. Но не могла остановиться. Не могла. — Ньют, — шептала я в темноту камеры, где белый свет никогда не гас. — Ньют, я не знаю, сколько ещё продержусь. Я не знаю, останусь ли я собой. Я не знаю, узнаешь ли ты меня, когда придёшь. Но ты ведь придёшь? Ты обещал. А я верю. Даже когда не на что надеяться. Даже когда тело становится чужим. Даже когда память начинает плавиться, как воск, под натиском их игл и сывороток. Я верю, что ты придёшь. Пожалуйста, быстрее.