Часть 41:Космос чувств?

(От лица Дарси) Рассвет над каньоном был бледным, нерешительным — солнце еще не показалось из-за скал, но небо уже посветлело, окрашивая все вокруг в молочно-серые, призрачные тона. Воздух был холодным, пахло камнем, пылью и уходящей ночью. Дарси проснулась от того, что в груди пульсировало странное, тянущее чувство — не боль, нет, что-то другое. Предчувствие. Она села на своей койке, вглядываясь в полумрак ангара, который служил им убежищем последние полгода — заброшенном военном складе в глубине каньона, где нас не могли найти спутники ПОРОКа. Генераторы гудели ровно, мерно, но этот звук, обычно успокаивающий, сейчас казался зловещим — слишком ровным, слишком монотонным, как пульс спящего зверя, который вот-вот проснется. Воздух пах бетоном, ржавчиной и машинным маслом — запах, который за эти месяцы стал почти родным, почти домашним. Но сегодня он казался чужим. Она огляделась. Койка Ньюта — пуста, смятое одеяло еще хранило тепло его тела, но его самого не было. Койка Томаса — пуста, аккуратно заправлена, будто он и не ложился вовсе. Бренда, Хорхе, Фрайпан — все исчезли. Даже их рюкзаки, которые всегда стояли у входа, пропали. Только Винс сидел в дальнем углу, у стола с картами, и пил какой-то темный, дымящийся отвар, глядя в одну точку. Его лицо было непроницаемым — каменная маска, под которой Дарси научилась читать усталость и тревогу. Их было много здесь — тех, кого они спасли из того поезда, из тех вагонов, где Томас и Ньют нашли Соню и Ариса. Дети, подростки, которые не видели солнечного света месяцами. Они спали сейчас в старых казармах — на нарах, на матрасах, на одеялах, расстеленных прямо на полу. Кто-то тихо посапывал, кто-то всхлипывал во сне, кто-то просто лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Дарси знала их имена — почти всех. Она помогала им лечить раны, успокаивать кошмары, учиться снова верить людям. Но сейчас она смотрела на пустые койки своих друзей и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее, неконтролируемое. — Они уехали, — сказала она, и это был не вопрос. Голос ее прозвучал хрипло, будто она не разговаривала несколько дней. — В город. К ПОРОКу. К стене. Винс медленно поднял на нее глаза. В его взгляде не было удивления — только подтверждение, только та тяжелая, тягучая усталость, которую невозможно скрыть. — Да, — сказал он. — Ночью. Не предупредив никого. Томас решил, что так будет лучше. Что мы не должны рисковать. — Не должны рисковать? — Дарси встала, чувствуя, как дрожат колени. Не от страха — от ярости. — А они могут? Они могут ехать туда, в это пекло, одни, без поддержки, без плана? А мы должны сидеть здесь и ждать? — Дарси, — начал Винс, но она не дала ему договорить. — Мне все равно, — сказала она, и голос ее стал твердым, как сталь. — Мне все равно на твое мнение. Мне все равно на свою жизнь. Я должна поехать за ними. Я должна увидеть Минхо. Должна попытаться спасти его. Пожертвую всем — своей жизнью, своей свободой, своей душой, — только чтобы вытащить его оттуда. Она развернулась и сделала шаг к выходу из ангара, туда, где в тусклом свете утренних ламп стояли их машины — видавшие виды внедорожники, собранные по частям из обломков и надежды. Ее ботинки глухо стучали по бетонному полу, и этот звук эхом разносился по огромному помещению, будя тех, кто еще спал. — Дарси, — голос Винса остановил ее. Он не кричал, не угрожал — просто позвал, и в этом одном слове было столько силы, что она замерла на месте, не в силах сделать еще один шаг. — Что? — бросила она через плечо, не оборачиваясь. В ее голосе клокотало раздражение, смешанное с отчаянием. — Одна ты не пойдешь, — сказал Винс, поднимаясь из-за стола. Его движения были медленными, но в них чувствовалась та же каменная уверенность, что и во всем его облике. Он подошел к ней, и его тень накрыла ее, огромная, темная, как крыло ночной птицы. — У меня есть план. Дарси медленно обернулась. Винс стоял в луче света, падающего из высокого окна, и его фигура казалась высеченной из скалы — огромной, неподвижной, вечной. В его глазах горел тот же огонь, что и у нее. — Какой план? — спросила она, и в ее голосе впервые за утро прозвучала надежда. Винс подошел к карте, разложенной на столе, и провел пальцем по линии, ведущей к городу за стеной — к тому самому мегаполису, который они видели с вершины, огороженному бетонным кольцом, за которым прятались секреты ПОРОКа. — Мы не можем просто ворваться туда с оружием. Нас перебьют, — сказал он, и его голос был спокойным, деловым. — Но мы можем проникнуть. Внезапно. Безвозвратно. ПОРОК проводит отборы среди беженцев — ищет рабочих, образцы, живые инструменты. Я знаю человека, который может организовать нам попадание внутрь. — Нам? — переспросила Дарси, и ее брови поползли вверх. — Тебе, мне и еще ребятам, которые захотят идти на риск, — ответил Винс. — Хариет останется здесь, с детьми. Она справится. А мы… мы попытаемся вытащить их. Всех. Томаса, Ньюта, Бренду, Минхо, Коди. Всех, кого сможем. Дарси смотрела на карту, на изогнутую линию стены, на маленькую точку, обозначавшую ворота, и чувствовала, как внутри разгорается огонь. Тот самый, который горел в ней все эти месяцы ожидания, все эти ночи, когда она не могла уснуть, представляя, что сейчас делают с Минхо, какие иглы входят в его вены, какие сыворотки вливаются в его кровь. — Когда выезжаем? — спросила она, и ее голос был ровным, спокойным, как у человека, который принял решение и не собирается его менять. — Через пару дней, нужно хорошо подготовиться, — ответил Винс. — Готовься. И помни — мы не герои. Мы тени. Мы проскальзываем туда, делаем дело и исчезаем. Никакой стрельбы. Никакой лишней крови. Дарси кивнула и пошла собирать вещи. Она не знала, что ждет ее за стеной. Не знала, увидит ли Минхо живым. Не знала, сможет ли вытащить его оттуда. Но она знала одно — она не остановится. Даже если придется пройти через ад. --- (От лица Томаса) Толпа кипела, как море во время шторма. Томас стоял в первых рядах, сжимая автомат так сильно, что костяшки пальцев побелели, а мышцы предплечий сводило от напряжения. Вокруг него качались тысячи тел — людей, которые потеряли всё, людей, которые пришли требовать справедливости, людей, которые уже не боялись смерти, потому что смерть уже давно стала их единственной спутницей. Запах пота, грязной одежды и отчаяния смешивался с запахом пыли и раскаленного бетона, и этот коктейль ударял в голову сильнее любого алкоголя, заставляя сознание плыть, терять границы между реальностью и кошмаром. Он обернулся, пытаясь разглядеть своих в этой людской реке, грозившей унести их в разные стороны. Ньют был справа, его лицо было бледным, напряженным, с темными кругами под глазами — он не спал прошлую ночь, как и все они. Бренда — слева, ее рука сжимала пистолет, спрятанный под курткой, и Томас видел, как ее пальцы дрожат — не от страха, от нетерпения. Фрайпан и Хорхе — чуть позади, их фигуры возвышались над толпой, как скалы среди бушующего моря, надежные, несокрушимые. Они были вместе. Пока что. — Откройте! Откройте! — скандировала толпа, и этот ритмичный, пульсирующий гул отдавался в груди Томаса, заставляя сердце биться в унисон с тысячами других сердец. Это было опасно. Это было безумно. Но это было красиво. — Нам нужно ближе к воротам, — крикнул Ньют, перекрывая шум. — Как только они откроются, мы проскакиваем внутрь. — Если откроются, — ответил Томас, не сводя глаз со стены, с этих огромных металлических створок, за которыми таилась неизвестность. В этот момент он заметил движение. Слева, на периферии, что-то мелькнуло — черное, блестящее, знакомое до боли, до ледяного ужаса в жилах. Он повернул голову и увидел их. Те самые солдаты из джипа, которые проехали мимо них в трущобах — люди в черных масках, с автоматами, с той хищной, пружинистой походкой, которая выдает профессионалов, привыкших убивать. Они шли не в толпе, а вдоль нее, держась теней, держась стен разрушенных лачуг, и их взгляды были прикованы к одной точке. К ним. К Томасу. — Беда, — выдохнул он, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Ньют! Бренда! За мной! Нужно ускориться! Он начал пробиваться сквозь толпу, расталкивая людей локтями, плечами, не обращая внимания на крики и проклятия, сыплющиеся ему вслед. За ним, как тени, двигались остальные — Ньют, Бренда, Фрайпан, Хорхе. Солдаты тоже ускорились. Расстояние между ними сокращалось с каждой секундой. — К стене! — заорал Томас, вырываясь на открытое пространство перед воротами. — Быстрее! Они добежали до самой ограды, туда, где бетон встречался с металлом, где воздух пах гарью, страхом и чем-то еще — озоном, может быть, или кровью. Толпа позади них все еще скандировала, не замечая, что происходит в первых рядах, не видя, как турели на стене медленно, плавно, неумолимо поворачиваются в их сторону. Ньют встал рядом с Томасом, тяжело дыша. Его лицо было мокрым от пота, волосы прилипли ко лбу, но глаза — глаза горели. — Я чувствую, — сказал он, и голос его был тихим, почти шепотом, но в этой тишине, в этом хаосе он прозвучал как приговор. — Это добром не кончится. И в этот момент турели ожили. --- (От лица солдата ПОРОКа) — Сэр! Сэр! — голос оператора был срывающимся, почти истеричным. Он сидел за пультом, впившись глазами в мониторы, и его пальцы дрожали над клавиатурой. — Система засекла чип! Один из беженцев! Иммунный! Данные совпадают с базой! Начальник смены подбежал к монитору, оттолкнув оператора плечом, и вгляделся в мигающую красную точку на карте толпы. Его пальцы забегали по клавиатуре, вызывая увеличенное изображение с камер наблюдения, корректируя фокус, настраивая резкость. Лицо на экране было размытым, искаженным толпой и дымом, но черты — знакомыми. Слишком знакомыми. — Это же… — он не договорил, сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Зовите Дженсона. Быстро. Бегом! Через три минуты, тяжело дыша после бега по лестницам и длинным, бесконечным коридорам, в комнату ворвался Дженсон. Его глаза горели — не гневом, нет, чем-то другим. Одержимостью. Безумием. Он был небрит, в помятой рубашке, с красными, воспаленными глазами — явно не спал всю ночь, изучая отчеты, следя за образцами, планируя следующие эксперименты. — Где? — спросил он, хватая оператора за плечо, сжимая его пальцами так сильно, что тот поморщился. — Покажите. Немедленно. Оператор развернул монитор, и пальцы Дженсона замерли на клавиатуре, не в силах нажать ни одной кнопки. Он смотрел на экран, и на его губах медленно, неумолимо расцветала улыбка — холодная, жестокая, предвкушающая. Улыбка паука, в чью сеть наконец-то попала долгожданная жертва. — Томас, — прошептал он, и в этом шепоте было столько удовольствия, столько торжества, что оператор поежился, отодвигаясь в кресле. — Наконец-то. Камеры! Дайте мне все камеры! Все, какие есть! Изображения поплыли перед глазами — десятки, сотни лиц, искаженных гневом и страхом, и среди них — они. Томас, который пробивался сквозь толпу к воротам. Ньют, бежавший за ним, его лицо было напряженным, сосредоточенным. Бренда, Фрайпан, Хорхе. Все в первых рядах, у самой стены. Все как на ладони. — Открыть огонь, — сказал Дженсон, и его голос стал спокойным, почти будничным, как у человека, заказывающего утренний кофе. — По ним. И чтобы никто не узнал. Тереза не должна знать. Сотрите записи. Уничтожьте всех, кто мог видеть. Беженцы — пусть будут жертвами. Спишем на бунт. — Но, сэр, там же тысячи людей… — начал оператор, его голос дрожал. — Это же не просто толпа, это… — Я сказал, — Дженсон наклонился к нему, и его голос стал тихим, почти ласковым, отчего стало еще страшнее, — откройте огонь. Турели повернулись. --- (От лица Томаса) Звук был таким, будто небо разорвалось на куски. Томас не видел, куда летят пули — трассеры в свете утра были почти неразличимы, — он только слышал их свист. Противный, пронзительный, заставляющий ныть зубы, сжиматься внутренности, забывать, как дышать. И крики. Тысячи криков, смешавшихся в один сплошной, утробный вопль ужаса и боли, отражающийся от бетонных стен, множащийся, нарастающий, становящийся невыносимым. Первая очередь ударила в толпу в десяти метрах слева от них. Томас увидел, как люди падают — не как в кино, не красиво и драматично, а как мешки с картошкой, как куклы, у которых обрезали ниточки. Беззвучно, почти без криков. Просто — были, и вдруг их нет. Кровь брызнула в воздух, алая, густая, пахнущая железом и медью, оседая на лицах тех, кто еще стоял. — Бежим! — заорал Томас, хватая Бренду за руку, сжимая ее запястье так сильно, что она вскрикнула. — К машине! Быстро! Они побежали. Ньют, Фрайпан и Хорхе — за ними. Толпа неслась в обратную сторону, сметая всё на своем пути, и Томас видел, как люди падают под ноги бегущим, как их топчут, как они кричат, как замолкают навсегда, затихая под градом ботинок и каблуков. Воздух наполнился пылью, дымом, кровью, потом. Запах смерти смешивался с запахом паники, и в этом коктейле было что-то древнее, первобытное, что заставляло бежать быстрее, не разбирая дороги, не чувствуя ног, не замечая, как острые камни режут подошвы. — Сюда! — крикнул Фрайпан, сворачивая в узкий переулок между лачугами из ржавого металла и битого бетона. — Здесь они нас не достанут! Томас обернулся, пытаясь перевести дыхание, и увидел их. Те самые солдаты — они вынырнули из дыма, как призраки, как тени, как воплощение самого кошмара. Их черные маски блестели в свете пожаров, их автоматы были направлены прямо на него, и Томас видел, как пальцы одного из них уже лежат на спусковом крючке. Они отрезали путь к отступлению. Они были везде. — Ложись! — заорал он, падая на землю и увлекая за собой Бренду, прикрывая ее своим телом. Пули засвистели над головой, высекая искры из бетонных стен, разбивая стекла в окнах лачуг, сметая все на своем пути — куски пластика, обрывки ткани, осколки посуды. Фрайпан и Хорхе открыли ответный огонь, их автоматы заговорили в унисон, заглушая крики и стоны, но солдат было больше. Их было слишком много. Они наступали со всех сторон. — Томас! — крикнула Бренда, пытаясь вытащить пистолет из-под куртки, но ее рука застряла в кармане, и она выронила оружие, и оно покатилось по пыльной земле, сверкнув на солнце черным, холодным металлом. — Беги! — заорал он, поднимаясь на ноги, выставляя автомат перед собой. — Я прикрою! Уходи! Но она не побежала. Она осталась. С ним. Солдаты приближались. Их шаги были тяжелыми, размеренными, как удары молота по наковальне, как отсчет секунд до конца. Томас сжимал автомат, готовясь к последнему бою, чувствуя, как холодная, липкая волна страха поднимается от живота к горлу. Ньют был рядом — его лицо было белым, но в глазах горела та же решимость, что и всегда. Бренда — рядом, ее дыхание было прерывистым, но она не отступала. Фрайпан и Хорхе — за ними, их автоматы стреляли сухими, отрывистыми очередями. — Взять их! — скомандовал один из солдат. И мир рухнул. Чьи-то руки схватили Томаса за плечи, заломили руки за спину, накинули на голову мешок из грубой, пахнущей химией ткани. Он попытался вырваться, ударить, укусить, но удар прикладом по затылку отправил его в темноту — липкую, пульсирующую, наполненную искрами, которые лопались перед закрытыми глазами, как маленькие, злые звезды. Последнее, что он услышал, прежде чем сознание погасло окончательно, был крик Бренды — отчаянный, рвущий душу, полный такой боли и ярости, что у него замерло сердце. А потом — ничего. Только гул мотора, запах бензина, тряска ухабистой дороги и чувство, что его куда-то везут. В неизвестность. В клетку. В темноту, где не было ни звезд, ни света, ни надежды.