Часть 5. Настенька

Очнулась я в постели, в незнакомой комнате, с компрессом на затылке. Рядом с кроватью сидела горничная в черном платье, белом переднике и с наколочкой на голове. Заметив, что я открыла глаза, она вскочила, и кинулась прочь из комнаты со словами: - В себя прийти изволили! И в комнату торопливо вошел тот самый господин, что пытался меня подхватить, когда я упала. - Рад, что вам лучше, сударыня, - молвил он, присаживаясь на стул подле кровати. – Позвольте представиться – Коломенский, Феофан Степанович, повстречал вас, когда вы упали и сознание потеряли. Я украдкой рассматривала его. Тщедушный, невысокого росточка. Излишне большой нос с горбинкой, пышные усы и бородка-эспаньолка, которая не шла ему совершенно: очевидно, страдая от невзрачной внешности, бедняга пытался украсить себя как мог… - Где я? – прошептала я слабым голосом, обводя глазами стены, оклеенные голубенькими обоями с вензелями. - У меня дома, - развел он руками, - куда ж мне вас еще? Вы, я вижу, из парадного выбежали в слезах, я так понял – вас кто-то сильно обидел… Я прав? В памяти моей всплыло воспоминание об унизительном визите, к которому меня принудил мой ненавистный жених; я тихо кивнула. - Ну, вот я и подумал: как вам помочь? Обратно вашему обидчику отдать? Вроде нехорошо, опять же – там квартир в парадном много, почем мне знать, откуда вы выбежали. Хотя, предположить позвольте: уж не от господина Аметистова вы убегать изволили? - Нет, я была в квартире господина Тюлькина, - возразила я в ответ. Мой собеседник рассмеялся. - Так это он самый и есть. Уж эта мне страсть актеришек брать себе фамилии самого вычурного вида! Хризантемов! Яхонтов! Изумрудов! Аметистов! А на самом деле – Тюлькин, просто смех, да и только. Я не стала спорить. Батюшка мой, в миру Павел Капустин, на афишах именовался Модестом Гиацинтовым, и что с того? Театр есть театр, и сценические псевдонимы – дело обычное; но господин Коломенский почему-то исходил ядом. - Ну вот, я извозчика кликнул, да и сюда, благо я живу недалеко. Да вы лежите, лежите - молвил он, заметив, что я пытаюсь встать. - Мне надобно домой, - прошептала я и, приподнявшись на постели, обернулась в поисках своей одежды, - а где мое платье? - На берегу Финского залива, возле проруби, - отвечал Феофан Степанович невозмутимо. - Что?! – выдохнула я, - зачем? Вы шутить изволите? - Да ни капли. Пусть Аметистов помучается мыслью, что он довел вас до греха, - возразил Феофан Степанович со смешком. Я начинала понимать, что, кажется, попала из огня в полымя. Если мой жених Игошин был просто завистливым деспотичным негодяем, то Феофан показался мне просто сумасшедшим. - Но это мои вещи, как вы смели их брать, - слабым голосом запротестовала я, - это же получается, вроде как воровство… Не сочтите меня жестокой, или плохой дочерью, оттого, что первым делом я подумала о платье, а не о маменьке, которая придет в ужас, узнав о гибели родной дочери. Просто после всех этих потрясений у меня в голове образовался какой-то затор, и мысль об одежде вырвалась из него первой. - Что вы хотите со мной сделать? – прошептала я, едва не теряя сознание от страха. - Да ничего такого, - отвечал он, махнув рукой, - поживете у меня, одумаетесь, в разум придете - и может быть, еще спасибо скажете, что я спас вас от такого, как этот Аметистов. - А чего он натворил такого ужасного? – с замиранием сердца спросила я. Коломенский пожал плечами. Затем отчеканил зло и внятно: - Вы вон от него в слезах выбежали, как ошпаренная. Что, от большого счастья вы так удирали? Наверняка же он вам что-то причинил плохое, верно?! Нет – молчите! Даже слушать не буду, - продолжал он, видя, что я силюсь вставить хоть слово в его яростный монолог. Желая объяснить, что у Аметистова мы были только в гостях, я пролепетала: - Но ей-Богу, я к нему с другим человеком заходила, с женихом… - Да полно! - рявкнул он презрительно, - Я видел вас у окна вместе - ни с каким не с женихом, а именно с Аметистовым. Где же ваш жених-то был, и отчего не он стоял с вами рядом? Я промолчала. Ибо стыдно было признаться, что мой жених - человек с дурными манерами, который к тому моменту уже уселся в одиночестве за стол и принялся вливать в себя водку стопками. - Молчите?! - торжествующе вскричал мой похититель, - крыть нечем? Тогда еще вопрос, ежели позволите: отчего вы вышли из подъезда одна? - Мне стало дурно, и я хотела подышать воздухом. - А ваш жених не счел нужным сопроводить вас? Ежели вам дурно, то вдруг вы в обморок в подъезде упадете – а женишку было все равно? Полно. Не было там никакого жениха, по всем приметам не было, а был ваш любовник Аметистов. Я помолчала, собираясь с мыслями. - Будь по-вашему, - возразила я наконец. – Допустим, вы правы: я – падшая женщина, и Аметистов мой любовник. Но что вам за дело до меня, и что вам за дело до Аметистова? Отчего вы так его ненавидите? Мой собеседник горько усмехнулся. - Знаю я вас, женщин, отлично знаю: вы скромного, приличного мужчину всегда отвергнете ради красавчика, который только и умеет что покорить вас дерзостью да дурным обращением. Вы это дурное обращение почитаете за мужественность, силу, а не понять вам, что это в конце концов против вас и обернется! Лицо его исказила странная гримаса. Он молча вышел из комнаты, хлопнув дверью. Затем вдруг влетел обратно и крикнул: - Вот вы влюблены в него, оттого, что видели его на сцене! - Да не видела я его на сцене никогда! – воскликнула я. – Я даже не знаю, в каких пьесах он играет! - и, перекрестившись на темную икону, освещенную дрожащим сиреневым огоньком лампадки, добавила, - Ну вот вам крест святой! Я хотела еще добавить, что если бы видела его, произносящим (как утверждал мой жених) «Кушать подано», то едва ли впечатлилась. Но мой собеседник словно не слышал меня; он продолжал гнуть свою линию: - О да! Там, в свете софитов, в красивом костюме, он вам кажется таким остроумным, таким глубокомысленным, он шутит - и все в восторге… Но подумали ли вы о том, что ни одной реплики он не придумал сам? Что каждая фраза написана драматургом, а каждый жест отрепетирован режиссером, а сам он не более, чем красивая кукла на ниточках? Что он побеждает недругов картонным мечом только оттого, что его победа уже прописана в пьесе тем, кто эту пьесу создал. Что вся слава, которая льется на него потоком, по справедливости должна принадлежать тому, кто создал пьесу, кто написал ее кровью своего сердца! - Неправда! - выкрикнула я, стиснув кулачки. Что делать – актером был и мой папенька, и маменька в молодости была актрисой, и все знакомые наши тоже были из актерской среды. И определение «кукла на веревочках» показалось мне нестерпимо оскорбительным. - Неправда, актер все же имеет большое значение, - заявила я с горячностью. - Разве вы не понимаете, что плохой игрой можно испортить даже самую лучшую пьесу? - А чего ваш актер стоит, если он играет в плохой пьесе? Даже не обязательно плохой. Просто в такой, в которой автор не позаботился вывести его душкой, а вывел недотепой? - А я еще вашей пьесы, между прочим, ни одной не видела, - выпалила я, - так что если господин Аметистов и имеет в них успех, то вполне может быть, что это только его заслуга! Со стороны поглядеть, так это было просто смешно. Оказавшись в чужом доме с шишкой на затылке, я первым делом втянулась в перепалку на тему сравнения заслуг перед публикой - актеров и театральных драматургов. И с кем? С тем, кто украл мое пальто и платье. Но моему странному спасителю было не смешно. - Ах так? - прошипел он, - отлично, мы пойдем завтра же! В театр! На мой спектакль! И вы можете сравнить, чьей заслуги тут больше! - В чем же я пойду? - возразила я, - в нижнем белье? - Я достану вам платье, - буркнул он, и вышел, хлопнув дверью.