Часть 6. Настенька

Коломенский сдержал слово, притащив мне платье, шляпку и плащ, которые позаимствовал в театральной костюмерной. Плащ был холодный, и я совершенно замерзла, пока мы добирались до театра; сидя в партере, я все никак не могла согреться, и, щелкая зубами, думала, что все кончится серьезнейшей простудой. Но вот раздвинулся занавес, начался спектакль. Когда на сцену вышел мой знакомый Василий Андреевич, то есть, простите, несравненный Аполлинарий Аметистов, я затаила дыхание. Признаться, он уже успел произвести на меня самое приятное впечатление и в обычной одежде, в обстановке скромной квартирки – но на сцене он преобразился совершенно. Голос его, сочный, глубокий, великолепно поставленный, достигал последних рядов галерки, даже когда он говорил шепотом. Дикция его была безупречна, интонации трогали душу. Пластика движений его была великолепна – вероятно, он часами трудился у балетного станка, отрабатывая эту грациозность движений. В кульминационном моменте пьесы, произнося страстный монолог, он потряс публику; дамы истекали слезами и всхлипывали… И вдруг он замер за секунду… Мне показалось, что он смотрит именно на меня, смотрит со странным выражением… Затем он продолжил монолог – актерская выучка дала себя знать; никто ничего не заметил. По дороге домой я продрогла еще сильнее, и, войдя в квартирку, сразу спросила горячего чаю. Уже точно зная, впрочем, что никакой чай меня не спасет, и сильнейшая простуда мне обеспечена. Но Феофану до этого дела не было: как одержимый, он спрашивал только одно: - Ну так как? Вы по-прежнему не видите, что пьеса – это главное? Что именно драматург – это тот, кто достоин благодарности и восторгов зрителей? У меня болело горло, и более всего меня волновало, что со мною будет завтра; я ничего не ответила. - Вы думаете, что публика любила бы актера, - вопрошал он, - если бы драматург не заставил его героя пройти по всем пунктам пьесы? Наслать на него все напасти, заставить его из них красиво вывернуться, а затем, в тот момент, когда он уже торжествовал победу над злодеем, обрушить на него новый шквал горестей, которые он тоже преодолеет с честью, сверкая как шпагой, так и остроумием! - Следуя вашей логике, сударь, в цирке большего восторга достоин не тот, кто кувыркается под куполом – а тот, кто смастерил трапецию, - возразила я. - Вы все еще верите, что все дело в Аметистове? – прошипел он, как злая ящерица. Да, не змею он напомнил мне, а именно маленькую ящерку, невероятно смешную в своей злобности. - Он превосходный актер, - пожала я плечами, - хотя, конечно, пьеса весьма недурна. - Недурна? – задохнулся драматург. – Только недурна? Да эта пьеса превращает вашего Аметистова из пустого места в обожаемого всеми принца. Это я – демиург, а он… – Да вы ему просто завидуете, - возмутилась я. Лице «демиурга» стало серым от злости. Затем его посетила идея! - А что будет, если я создам пьесу - точнее продолжение этой же пьесы, с тем же самым героем… Да, да, как у Бомарше, который после «Севильского цирюльника» создал продолжение – «Женитьбу Фигаро»! Только, в отличие от Бомарше, я развенчаю героя первой пьесы, разоблачу совершенно! – он захохотал саркастически, затем резко оборвал смех, - и вот тогда вы поймете, насколько зависит актер от драматурга: если драматург написал прекрасного героя, то будет прекрасный герой, а если написал слюнтяя и нюню, то его ничто не спасет – даже самая распрекрасная игра. Итак: по-вашему Аметистов хороший актер? И ежели публика его любит, то любит за его личные заслуги, а не за то, что его создал я? Ну вот и проверим! Чувствуя, что лихорадка накрывает меня совершенно, я спросила вяло: - Но если пьеса будет с дурным героем, которого не полюбят зрители - то с чего вы взяли, что дирекция согласится взять ее в постановку? Коломенский махнул рукой. - Да директор театра и смотреть не будет. У меня репутация превосходного драматурга, так что пьесу возьмут без колебаний, даже не вчитываясь. Я молча встала, ушла в свою комнату и легла. На другое утро я уже горела в жару; меня сотрясали приступы кашля. Если бы не добрая горничная Мавруша, которая ухаживала за мной все последующие дни и приносила мне еду, я уж и не знаю, что бы со мною было. Ибо драматург вообще забыл о моем существовании, уйдя с головой в работу над новой пьесой, предназначенной разоблачить зловредного Аметистова.