XXIII. Кишка

      Чтобы протиснуться в лаз, пришлось лечь на живот. И легкие обожгло.       Майка выждал несколько секунд, переводя дыхание, давая вспышке боли улечься, давя панику от мысли, что таким образом придется ползти. Может, три метра, а может намного больше. Черт знает, что там дальше. Девчонка далеко не лазала.       Пахло мокрым камнем, мелом, сыростью и чем-то едким, металлическим, отчего пощипывало в ноздрях. Впереди он видел сапоги Робертсон и змеящуюся веревку. Выдохнув, Майка свел плечи вместе и пополз.       Внутрь проскользнул легко и с секунду все казалось неплохо — стены влажные, как она и сказала, ружейная смазка обеспечивала скольжение. Он хрипло, невесело рассмеялся, очутившись в кишке — вошел, как в манду старой, развратной шлюхи. Даже подмазал слегка.       Но почти сразу с двух сторон тело стиснули камни. Низкий потолок навис, царапая голову и цепляясь за волосы. Звуки отскакивали от стен и оглушали. Ни черта он не видел. Свет лампы впереди перекрывало тело Робертсон. Он сжал сильнее веревку, змеящуюся за ней в темноту, прекрасно понимая, что если он застрянет, она его не вытащит.       Он пополз. Места хватало для Робертсон для собаки, но не для него. Он едва мог шевелить руками. Ребра давило. Бедра сжимало, по голове то и дело чиркали камни. Он хапал ртом воздух, когда боль простреливала, и пытался не задохнуться. Он пыхтел так минуты две, но продвинулся, как ему показалось, на несколько сантиметров. Понял, что его зажало, что больше не может, что в глазах начинает темнеть, и опустился отдохнуть, положив щеку на холодную землю, нащупывая впереди пальцами камни: держать голову прямо стоило больших усилий.       Сквозь толщу болезненных ощущений, его остро ошпарило: он может не пролезть. Может тут остаться. Может не выдержать. Из-за ребер. Он только начал, и уже чувствует себя так, будто умирает.       Он понятия не имеет, как будет двигаться дальше. Он шевельнулся, попробовал сдать назад, и понял, что не может. Вперед продвинуться получалось, но попытка подать назад не привела ни к чему. Поддавшись панике, он поднажал, и новая вспышка боли отправила его ничком на землю.       Майка пролежал так с полминуты, прислушиваясь к гулу над головой, пыхтению и шкрябанью спереди. Запахи мокрого мела и кисловатого металла щипали ноздри, на затылок капала вода. Наконец, он выдохнул, сильнее свел плечи и протиснулся еще сантиметра на два. Два сантиметра. Только вперед он мог теперь двигаться. — Пролезаешь?       Он поднял голову, по виску стекла капля. Робертсон впереди остановилась и ждала ответа. — Пролезаю, — он озлобленно прошипел, сжал зубы и сделал еще одно усилие.       Резко, его будто перестали держать. Без сопротивления стен тело инертно продолжило двигаться вперед. Майка успел выставить ладони и упал на земляной пол. Из легких вышибло воздух. Вскрика не вышло, но вышел задушенный свист. — Блядь, — он просипел, когда красное марево перед глазами сменилось черной кишкой и пляшущим по сводам светом фонаря.       Он подтянулся на локтях, и втащил внутрь кармана нижнюю часть туловища. Бедра сдавливать перестало. Рубашка липла к телу под курткой.       Пролез.       Но еще пара таких мест, и он откинется. Волосы налипли на лоб, он неловким движением вытер испарину и стал медленно продвигаться к Робертсон, которая, чуть подождав, поползла дальше. Свет лампы потускнел и испуганно задребезжал. Эйприл замедлилась. — Проклятье… — ее голос надломился и треснул. — Керосин заканчивается!..       Изнутри кольнула паника. Перед глазами вспыхнули запутанные коридоры узких ответвлений. Идиоты, нужно было экономить с самого начала; похоже не ей одной пришибло голову.       Зря он выкинул сухое древко. Были спички, была одежда. Быть может, когда лампа погаснет, из ветоши и остатков керосина он сварганит факел. Но насколько его хватит? Кишка не обязана была тянуться напрямик. Могла привести их куда угодно. Водить кругами. Бросить о тупик. Или назад. — Совсем погаси. Будем экономить, — они рисковали повредить фитиль, но хотя бы керосин продержиться чуть дольше. — Помнишь, где поворот? Полезем пока в темноте. Просто… просто держись стены, окей? Не теряй стену.       Несколько секунд молчания. — Х-хорошо…       Она паниковала, это было слышно по скрывающемуся дыханию, подскочившему на несколько нот, ходящему ходуном голосу. Скрипнул вентиль, крышка, и их накрыла темнота. — Чуешь запах? Тут добывали… Может… селитру для пороха. Есть выход, возможно не один… Тот тип, он вряд ли приполз оттуда, откуда мы, — он рассмеялся. Смешно не было, но он не мог допустить, чтобы ей сорвало крышу. — Собака хочет жить… она нас выведет. Не упусти только.       Девчонка еще немного помолчала, прерывисто, панически дыша. Было слышно, как хрипят ее легкие. — Лэсси! Ко мне, детка!       Тишина. Секунда, несколько. Собачье дыхание, скулеж, посыпалась крошка. — Умница… Вот так. Рядом.       Он с присвистом выдохнул, подволок тело, помогая себе локтями, носками сапог и подбородком. Всем, чем можно было опереться, что еще работало. После каждого движения останавливался положить щеку на камень и втянуть легкими воздух. Их жгло. Колено угодило в ледяную и вязкую лужу, и он выругался. Штанина намокла. Сверху капнуло на затылок. Он посмотрел вперед. Темнота. Под рукой извивалась веревка: Робертсон двигалась. Когда он в последний раз смотрел, их разделяло метра полтора. Но она никуда без него не уйдет, слишком боится одна остаться.       Еще рывок. И еще. Ему хотелось спросить, как долго до поворота, но он не мог расходовать воздух. Веревка остановилась, рвано задергалась и ослабла. Послышались ругань и возня. Псина заскулила. — Сучий д-дубак… — голос Робертсон прошелестел где–то в метре спереди. — Левее от тебя карман… т-там… каска. Я уже не достану. — Насколько левее, — он процедил, поворачивая голову и протягивая руку, вслепую шаря по шершавым, влажным камням; пальцы нащупали что-то мягкое. Он ругнулся, мозгу потребовалась секунда, чтобы понять, что он трогает. Он толкнул покойника. Мягко зашуршало, словно вздыхая в последний раз, и осыпалось. На него дохнуло пылью и прахом. Он закашлялся, часто моргая, сплевывая горьковато-пресный тлен, пошарил рядом рукой и нащупал пальцами что-то слишком гладкое, чтобы оно было камнем. — Нашел.       Ответа не последовало. Спереди снова поползли, но уже не так уверенно. Немного погодя затихло, и лаз озарил слабый свет. — П-потолок поднимается, — зубы ее стучали от холода. — Тут еще развилка.       Он скривился и заставил себя проделать остаток расстояния. Каска металлически лязгала при движении. Потолок в самом деле становился выше. По затылку больше не чиркали камни. Звучала капель.       Еще усилие — и он увидел Эйприл. Убавив огонек лампы, она сидела и дышала на белые, дрожащие ладони. Ее потряхивало. Заженная едва-едва керосинка выхватывала из мрака три ответвления, три черных зева. Шавка, сунув морду в один из них, скользнула вниз лапой, и, вякнув, отпрянула назад.       И было чертовски холодно. — Н-надо искать за-засечки. Любые знаки, следы, — Робертсон повернула к нему голову и шмыгнула носом. Губы ее посинели. — Куда идти. З-запахов я… Уже н-не чувствую… — Повезло — он подполз к ней и тоже привалился спиной к ледяной стене. Пахло по-прежнему едко, металлом и кислятиной. Его трясло от усталости и напряжения, не от холода. Пока что. Но он взмок, от него валил жар… скоро все это остынет, если он продолжит сидеть ровно на жопе. И вот тогда он замерзнет.       Майка чуть повернул голову. Собака обнюхивала коридоры, не обращая на людей никакого внимания. — Зато она чует, — он криво улыбнулся.       Она оказалась полезной, эта бродяжка, прибившаяся к ним с лагеря Кольма. Неглупая, для собаки. Рядом с людьми у нее всегда было больше шансов. Хорошо устроилась.       Сейчас она хотела выжить. И искать выходы под землей у нее получалось очень неплохо.       Он услышал прерывистый, с хрипом вдох и обернулся.       Девчонка поднесла к губам пальцы, осторожно облизнула и нахмурилась, словно пыталась распробовать вкус. Потом припала щекой к стене, ловя ртом тонкий ручеек воды, слабо блестящий в свете керосинки.       Майка выдохнул и поднес к глазам добытую каску. Старая железная каска. Он повернул ее. Внутри была подложена тряпица, из-под которой торчал листок. Майка вытащил его. Сложенный почти до ногтя, клочок бумаги оказался старым письмом. Сморщившись, он скомкал его и брезгливо отбросил в сторону. Какой-нибудь доходяга, которого послали киркой долбить камни, чтобы сделать побольше пороху. Такие каски носили лет тридцать назад. Ему даже не надо было читать письмо. Баба, дети, война.       Лэсси просеменила к листку, понюхав, фыркнула и углубилась в центральный коридор. Вернулась, отряхивая заднюю лапу от влаги, и завернула в последнее ответвление. Веревка натянулась, приподнимая руку Робертсон. Та встрепенулась, нехотя оторвлась от воды, подалась на корячках за псиной, подхватывая фонарь и вытирая рот. — Меня в-вырубает. Надо двигаться.       Майка тяжело поднялся на ноги, перевернул каску и нахлобучил ей на голову. Она осоловело моргнула, коснулась ее пальцами. — Вот так. Не хотим, чтобы тебе еще раз раскроило голову, м? — Не хотим, — она эхом отозвалась. — С-спасибо. — Двигаемся.       Он потянул ее наверх, обхватил поперек туловища, увлекая к проходу, куда метнулась шавка. От нее несло холодом. Через пару шагов он ее отпустил.       Едва видимый огонек керосинки мерцал, шипел, бросался на стекло фонаря, угрожая погаснуть, и коптил. Майка вглядывался вперед до рези в глазах, но света хватало шагов на пять. Идти приходилось согнувшись, едва не на корячках. Он принюхивался, опасаясь и одновременно надеясь учуять характерный резкий запах зверя впереди, но чуял лишь запах селитры и мокрого камня.       Шли около четверти часа, когда коридор свернул и воздух изменился, стал менее плотным, будто живым, подвижным. Впереди отдаленно капало. И дуновение. Не только псина его ощущала теперь. Псина, с двойным усилием потащившая девчонку Робертсон вперед.       Майка тоже ощущал. Холодное, зябкое прикосновение к щекам и ко лбу. Оно забиралось под одежду и пробирало до костей; зубы стукнули друг о друга. Он почти с остервенением вглядывался вперед, ища проблеск света, намек на выход. — В-вода, — Робертсон просипела слабо, вяло одергивая собаку, которая от нетерпения жалобно заскулила, мечась из стороны в сторону. — В-возьми фонарь. Я пальцев не чувствую. — Ну, выше нос, — он забрал лампу и поднял повыше. — Похоже, мы у выхода.       Он согнулся, чтобы не стукаться башкой о потолок, прошел вперед первым.       Свод становился ниже и менялся, превращаясь в один крутой и гладкий пласт. Капнуло ему на затылок, и под сапогами захлюпала вода. Они ступали по такому же гладкому камню, и в небольших ложбинках образовывались прозрачные лужицы. В них искрили отблески умирающей керосинки.       Через пару шагов ему пришлось сесть на корячки, что он и сделал, чертыхнувшись. Коридор превратился в широкий проход с двумя сплошными пластами камня снизу и сверху. Стены расходились в стороны и терялись в темноте.       Ни проблеска света, ничего. Он посмотрел на собаку. И в этот момент керосинка умерла. — М-Майка?       Цоканье когтей по камню ушло вперед, в бедро впилась натянутая веревка.       Проклятие.       Он с пару секунд всматривался в темноту широко открытыми глазами, тяжело дыша от усталости и боли в натруженных мышцах. Пальцы, сжимающие фонарь, едва слушались. Впереди были вода и целая куча черноты. Он мотнул головой, отбрасывая мысли о том, как быстро спички убьет сырость, и поставил мертвую лампу на пол. — Не упусти собаку.       Сзади спешно шаркнули подошвы, Эйприл остановилась рядом, дыша прерывисто. Что-то зашуршало. — У нас осталась в-веревка, — ее зубы стучали. — Если п-привяжемся друг к другу, т-точно не разойдемся.       Майка повернулся на голос. Ему приходилось связывать баб, но пока ни одна не предлагала себя связать сама; или примотать к нему. — Тогда давай сюда веревку, солнышко, — он нашел ее плечо в темноте. — Я как следует привяжу нас друг к другу.       Ее здорово трясло. Щелкнула застежка. Ледяные пальцы вложили в его руку верье. Он обвязал себя вокруг пояса. — Повернись-ка, — он нашел ее поясницу и перехватил свободной рукой другой конец веревки, чтобы затянуть. — Хочу все сделать как следует…       Она шагнула ближе, ее спина коснулась его груди. Скрипнула куртка — она подняла руки. Шавка нетерпеливо тявкнула где-то и затопталась на месте. Он завязал узел, стоя почти вплотную. Чуть задержался, слушая ее дыхание, не убирая с пояса руки. Она едва ли обратила на него внимание. Наверное, сейчас он мог бы многое с ней сделать. Не только завязать как следует. — Ну вот и все, — он повернул ее на месте за плечи, лицом к себе. Дыхание ее пришлось ему на подбородок, едва теплое. — Остались шашки в сумках? — Д-две еще. — Давай, — у него тоже оставались, но он хотел их приберечь. — И держи собаку. Я кину одну.       Шашка оказалась у него. Чиркнула спичка, завоняло. Заискрив, шашка улетела вперед, рассекая темноту, глухо стукнулась о породу и, перелетев через лужу, приземлилась на желтоватый камень. Собака снова тявкнула, а Майка, с присвистом выдохнув, присел на корточки. — Откуда, блядь, тянет, — он прищурился, глядя то вперед, то на собаку, силясь разглядеть впереди хоть что-то. Еще одна капля попала за воротник, и он выругался. — Д-дым. Уходит правее, — Робертсон ткнула пальцем влево. — Значит… Н-нам туда.       Он вгляделся. Дым действительно сворачивал, и у него слегка екнуло. Собака, тонко заскулив, потянула поводок вперед. Майка поднялся. — Сказал же: мы близко. Скоро увидим дневной свет. М?       Он обернулся. Она неуверенно улыбнулась, будто опасаясь радоваться. На белом лице глаза запали. — Д-давай быстрее убираться отсюда, пока не потухло, — простуженно шмыгнув носом, она потянула веревку, что их связывала, и гораздо бодрее полезла вперед. — Н-не представляю как они тут день за днем камень долбили…       Он представил Хавьера в одной летней рубашке и штанах, разбивающего камень на морозе. Потом собрал одним концом ветоши остатки керосина, оставил лампу и достал следующую шашку.       Двинулись в сторону ветра. Сначала собака, и за ней двое людей. Потолок, поначалу низкий, становился выше, пока Майка не смог выпрямиться почти полностью. Он достал спичку и поджог ветошь. Она неохотно занялась.       Они стояли в большой зале из ровных, желтоватых пород. Вода хлюпала под ногами, превращалась в маленькие озера. К каменному, мелистому запаху известняка примешивались запахи кислоты, металла и грибов.       Зала стала забирать наверх, круче и круче, потолок ушел вниз. Из него зубьями торчали острые камни. Он не помнил, как они называются. Такие же торчали из пола, редкие, похожие на клыки. Шавка карабкалась по склону без проблем, ловко переступая лапами. Но его подошвы скользили по гладкой, будто намыленной поверхности. Свет шипящей за их спинами шашки становился тусклее и тусклее. Ветошь, несмотря на сырость, почти доел огонь. Он ругнулся, когда нога соскользнула с вылетевшего из-под сапога камня, и схватился рукой за торчащий из пола зубец. Ветошь погасла. — Пекло, — он прошипел, тяжело дыша и глядя наверх из-под спутанных, налипших на лоб волос. Шумно выдохнув, он отбросил тряпку, залез трясущейся рукой в сумку, достал шашку, ища глазами, куда ее кинуть на крутом, покатом склоне. Слишком крутом. Майка обхватил зубец, за который держался, локтем и снял с пояса нож. — Хочу подсветить нам немного, — прерывисто дыша, пояснил он, не оборачиваясь. Отрезал небольшой кусок веревки, размотал косичку и связал отрезки, получив один длиннее. — Говоришь, у тебя еще шашка? Давай сюда.       Эйприл, замершая чуть повыше него, уперлась ногами в зубья и почти легла на бок, зарываясь в сумку. — Сейчас, руки освобожу, — шуршание; рядом шаркнули подошвы, звякнула шпора, она фыркнула, будто сдувая прядь волос со лба. — Д-давай подержу.       Он кивнул на зубец и чуть подвинулся, освобождая место; нога снова соскользнула, зубы стукнулись друг о друга, когда он затормозил шпорой, нашел опору и снова вцепился в камень. Понял, что Робертсон его держит. Она дождалась, пока он придет в себя, отпустила его и прижала шашку к камню. Поводок шавки теперь был закреплен на ее поясе. Он выдохнул и обвязал веревку вокруг зубца. Чиркнула спичка. Заискрило. Минута-другая у них есть, прежде чем огонь подпалит веревку. Он посмотрел наверх.       Собака, клацая когтями, ждала их выше, нетерпеливо поскуливая. Свод сверху ничем не отличался от того, под которым находились они. Камень над головой утробно гудел, почти вибрировал; он представлял на месте его могильную плиту.       Майка оттолкнулся от камня, и стал грузно, медленно подниматься, осторожно выбирая, куда ставить ногу. Подошвы все равно соскальзывали. Хвататься было не за что. Пару раз он пытался уцепиться за свисающие сверху каменные сосульки. Заледеневшие пальцы соскальзывали, на них оставлось что-то почти мылкое. За собой он едва ли слышал Робертсон. Ему казалось, он пыхтит и кряхтит как свинья, которую год откармливали на убой, и воздуха все равно не хватало.       В очередной раз оскользнувшись, он съехал назад по влажному, гладкому камню. Шпоры взвизгнули, когда он извернулся, чтобы затормозить; слишком покато слишком круто для них. Он сдавленно выругался, найдя носком точку опоры. Сделал пару шагов вверх. И съехал снова, навернувшись на колени и ладони. — Гребаный сукин сын, — Майка выплюнул, переводя дыхание и силясь что-то разглядеть впереди. Вода звучала ближе. Звук капели эхом разносило от стен вместе с тявканьем собаки, ударяя по ушам и оглушая. Ладони одновременно холодило и жгло. Кожу на них стягивало. Он словно упирался ими в мыльный лед.       Робертсон остановилась, глянула на него из-за плеча. — Б-бери правее. Там чуть легче подъем.       Он не ответил, потому что не хватало воздуха и сил. Девчонка опередила его, была чуть выше, стояла на четвереньках, держась за камень. Около нее вырастало еще больше этих камней.       Майка покусал губу и вытащил из сумки металлическую головку кирки. Обмотав ее бечевкой, чтобы не соскальзывали пальцы, вогнал в мягкую породу повыше себя и подтянулся, нащупывая носком следующую опору. Выдернул железяку. Воткнул впереди. Подтянулся, нашел опору. Сверху покатилось, пронеслось мимо несколько камушков, стукнули по щеке, по виску. Он выдохнул на очередном рывке, поднял голову, чтобы посмотреть, где девчонка с собакой. Подошва его сапога провалилась. Он ухнул, цепляясь за кирку, упираясь ладонью в пол. Колени стукнулись о влажный, холодный камень и скользнули вниз. Дрожащая рука не удержала, и он упал на землю грудью, стукнулся подбородком. В глазах вспыхнуло и потемнело.       Непреодолимая сила рванула его вниз. Ни руки, ни стопы больше не удерживали на месте. Он понял, что скользит, когда заскрипели металл и камень, и головка кирки, выломав кусок гипса, лишила его последней точки опоры. Шпоры чиркнули и сорвались, щиколотки свело от удара. Веревка натянулась вокруг пояса.       Наверху взвизгнула собака. Он услышал вскрик Эйприл. Веревка. Веревка тянет ее за ним. Сейчас они оба окажутся на дне.       Его с ускорением потащило вниз, ожесточенно поволокло по всем камням и неровностям, словно он был санями, которые с горки в сердцах пнул Санта, решивший, что с него хватит.       Острые камни резали по куртке, рукам и коленям. Он тщетно силился затормозить, за что-то ухватиться, но от боли в глазах темнело, а пальцы не слушались.       Вспомнив про обломок кирки, он ударил железкой в пласт известняка, и на секунду полет замедлился. Но затем запястье вывернуло, а от ржавой железной головки отлетел в сторону кусок — и его снова поволокло.       Удар, сдавленный вскрик, будто из легких выбивают воздух; Майку дернуло на верье, и он иступленно заорал, судорожно царапая ногтями камень. В глазах потемнело.       Что-то его держало. Веревка впивалась в поясницу и живот. Подошва правого сапога во что-то упиралась, расцарапанные, горящие ладони держались за выступ.       Майка уронил лоб на скользкий камень, прижался к нему. Дыхание с присвистом, с хрипом вырывалось из легких. Большая часть его сил ушла на первую попытку. И он не был уверен, что его хватит на вторую.       Он даже не знал, было там что-то наверху или нет. Могло быть подземное озеро. Отсюда вода. И они доберутся доверху, только чтобы обнаружить, что выхода нет.       Он открыл глаза, и понял, что в них не темнело — шашка погасла. Но где-то существовал слабый источник света, потому что над собой, чуть левее он видел камень. Сталактит, он вспомнил, как он называется. Тот самый, к которому он привязывал шашку.       Оказался едва ли не в самом начале.       Майка застонал и уронил щеку на камень, щупая на боку сумку, в которой осталось всего две шашки. Штаны промокли почти насквозь. Кажется, их разорвало на коленях, он чувствовал камни голой кожей. Он повернул голову, чтобы посмотреть наверх, и, конечно, ничего не увидел. Но натянутая веревка, уходящая в никуда, и режущая боль на талии, там, где она его обхватывала, говорили ему достаточно. Он бы, наверное, давно ее перерезал.       Некоторое время длилось затишье, нарушаемое капелью, его шумным дыханием и искаженным эхом тявканья шавки, далеким и неправильным, едва напоминающим собачье. Может из-за давки потолка и стен, может, из-за шума в ушах и ускользающего сознания.       Майка помалу проваливался в темноту, куда-то уволакиваемый, утягиваемый, подальше от рези в легких и пальцах, которые он почти перестал чувствовать.       Потом уши прорезал вопль, похожий на скрежет ногтей по стеклу. Он дернулся, выныривая из забвенья, мелкие волоски на затылке встали дыбом, а зубы стукнули друг о друга. Робертсон. Визжит, как баньши. Но ее вопль привел его в чувство.       Сверху посыпалось, и веревка опасно затрещала. Его медленно, тяжело потянуло вверх. Жгут впился в живот и поясницу. Он предпринял еще попытку посмотреть наверх, но ничего не увидел; что-то трещало, шуршало, сыпались камни, лаяла собака, и его тянуло вверх.       Он сжал зубы. С трудом подтягивая тело медленно пополз.       Робертсон звучала ближе. Дышала так, будто ей не хватало воздуха, отдувалась, почти рычала от натуги.       В темноте что-то шевельнулось, и он увидел ее ноги, потом ее саму и натянутую веревку. Цепляясь в острый трос обеими руками, она опускалась. Его дернуло вверх. Мысли в голове лениво шевельнулись. Использует собственный вес, чтобы поднять его.       Только одного ее веса не хватит, чтобы вытянуть его тушу.       Камень под ее подошвами глухо шаркнул от очередного рывка, и веревку дернуло. Близко засопели, над головой подошвы стукнулось о пол. Ворот куртки с натугой дернули вверх. Ребра снова вспыхнули, он скрипнул зубами. — По… п-полегче!.. — Нам осталось ч-чуть-чуть, — в ухо прошипели, и его потянули снова, но чуть слабее; он сжал пальцами мелкие камушки у себя под ладонями. — Мы т-тут не с-сдохнем, с-слышишь? — Мне нужно пару минут, — он выдавил, с усилием поднимая и опуская ребра, чтобы выдохнуть. — Н-нельзя. Ты, б-блядь, не в-встанешь, — сиплый шепот дрогнул истеричной ноткой, и его проволокло еще на пару сантиметров вверх. — Ну!       Он сам понимал, что если сейчас останется лежать, уже не поднимется. Это был его последний шанс выбраться. Пока она не сообразила, что он — мертвый груз, и не перерезала, наконец, чертову веревку.       Он всегда был выживальщиком. Это лучшее, что он умел. Смерть — конец игры. Он не хотел проигрывать.       Но этот чертов подъем… Боже, ему казалось, этот подъем убьет его. Хотелось свернуться клубком и заскулить, лишь бы не чувствовать чертову боль, не задыхаться, потея, как свинья, карабкаясь по гребанному, мыльному камню, в мокрой, тяжелой одежде, в полной темноте.       Майка подтянулся чуть выше. Укусил себя за запястье, пока не почувствовал боль, и принялся ползти. Медленно, заставляя работать деревянные мышцы. Последняя попытка. Наверх еще тянула веревка. Скрадывала вес, придавала уверенности. С ней легко было забыть, что это не он сам двигается, это вес Робертсон тащит его. Он уйдет — и Майка полетит обратно.       Он миновал группу камней, мимо которой уже поднимался. Лай и поскуливание шавки приближались. Робертсон, верно, привязала ее.       Майка схватился рукой за короткий, торчащий впереди сталактит, уперся ногой и выдохнул. Лицо горело, и он отчетливо ощущал на нем дуновение. Может, он все же выберется. Под грудью бежала вода — тонкие ручейки журча стекали по гладкой породе вниз, и сверху на голову и шею капали холодные капли.       Он повернул голову, силясь глянуть через плечо назад. Тяга почти остановилась. В темноте он не видел ее, только слышал надсадное дыхание. Ее подошвы чиркнули по камню. Потом еще раз; оскальзываясь, она лезла наверх, хоть и не так ретиво.       Он отвернулся и продолжил карабкаться по склону. Пальцы и подошвы срывались, ходили ходуном. Он их больше не чувствовал. Почти перестал чувствовать и боль в мышцах. Они стали чугунными, но работать ими стало легче — открылось второе дыхание. Когти клацали ближе. Сверху скатились, стукнули по щеке несколько камушков. Впереди зажурчала вода. Настоящий поток, а не просто капель. Верхняя плита нависала низко-низко, давила на виски, гудела, как древняя подземная тварь. Может, это кровь у него в ушах гудела.       Веревка на пояснице ослабла и больше не тянула вверх. Он опередил девчонку. Намертво вцепившись в острый выступ, Майка остановился еще раз перевести дыхание и прислушался. Эйприл двигалась с большими перерывами, с присвистом, надрывом выдыхая после каждого тяжелого рывка. Либо считала силы, либо была на исходе.       Когда он снова пополз вперед, веревка натянулась. Скоро расстояние между ними еще увеличится, и она станет тянуть его вниз. Сбавлять темп, ждать ее он не мог. Помедлит — и с места не сдвинется. Счет шел на минуты.       Девчонка сорвется — и это будет конец. Полетят оба. Майка оторвал одну руку, чтобы проверить, что нож по-прежнему на поясе. — Еще держишься? — он хрипло просипел, находя носком новую точку опоры. — Едва, — она отозвалась слабо и шмыгнула носом. — Н-но жить хочется.       Он помешкал. — Ну, уже близко. Потерпи.       Ему не обязательно было предупреждать, что он перережет веревку. Вряд ли это то, что она хочет сейчас услышать. Рванет ей башню — она и его за собой утянет.       Так что он просто перережет.       Майка выждал, сжимая и разжимая пальцы на рукояти. Убрал руку с ножа, нашел выступ выше и подтянулся наверх.       Веревка на поясе ощутимо натянулась и дернула его. Несильно, но Майка ухнул, вжимаясь в почти отвесную стену. Сзади шаркнули подошвы, раздался сдавленный писк, несколько увесистых камней скатилось, гремя эхом, вниз.       Чертово пекло. Сорвалась. Знал. Знал, что нужно сейчас было перерезать.       Майка слушал, как она там с чем-то возится, не решаясь оторвать руки от камня, чтобы снять с пояса нож. Натянутая веревка снова легонько дернулась, он услышал сдавленный звук — то ли всхлип, то ли рваный вдох — и вес исчез. Тянуть назад перестало. Держаться стало заметно легче.       Он выдохнул, чуть подождал и стал лезть. С каждым сантиметром звук воды звучал ближе, гул над головой изменился, стал не таким утробным. Собака перестала тявкать, и когти клацали прямо над головой. Пальцы нащупали уступ. Не просто еще один острый камень. Край этой гребаной ледяной горки. Отчаянным рывком Майка подтянул себя, закинул на твердую поверхность локти, потом ногу, и грузно вывалился на ровную площадку, уронив лицо на камень. Рядом скрипнула веревка. Клацнули когти. Его обнюхали. Он почувствовал прикосновение к затылку и лицу — ему было все равно. Он выкарабкался. Все, чего он хотел — это лежать и не двигаться.       Раздался тихий скулеж. Вокруг него, клацая, прошлись когти. Потом тихо вякнули. Мягкие шаги, удаляющиеся к краю. Он продолжал лежать.       Шаги вернулись. Горячее, маленькое тело упало рядом и вжалось в его бок. Запахло мокрой псиной. Шавку мелко трясло, а бока ее часто поднимались и опускались. Время от времени она поскуливала. Майка не реагировал. У него не хватало энергии прогнать собаку. В голове разливалась теплая, приятная темнота. Его снова куда-то уволакивало, и где-то далеко журчала вода. За прикрытыми веками ему мерещился свет.       Наконец, Майка втянул горящей грудью воздух, выдохнул и медленно сел; собака опасливо отшатнулась в сторону.       Он чувствовал себя так, будто его огрели по башке после нескольких недель запоя и лихорадки. Последние силы ушли на подъем. Он с трудом повернул голову к обрыву и нащупал на поясе веревку. Она больше не шевелилась. И Робертсон он не слышал.       Майка машинально потянул за свой конец веревки. Она послушно и легко зазмеилась к нему из темноты.       Он уже знал, что увидит, раньше, чем другой конец оказался у него в руках.       Аккуратный срез от ножа.